Книга Джоан

– «Коварство – в сердце злоумышленников»[13].

К нашему удивлению, аббатиса перелистывает несколько страниц, не читая, до главы Псалтыря. Скрипучий голос продолжает:

– «Уста его полны проклятия, коварства и лжи; под языком его – мучение и пагуба»[14].

После этого аббатиса спускается с кафедры и возвращается на свое место. Оттуда, где я сижу, мне видно, как медленно бледнеют Роза и Миллисент. Я не вижу ни Элинор, ни Лавинии, и только затылок Мэри. Через несколько часов, глубокой ночью, мы встречаемся в каминной. Лавинии удалось унести с кухни только половину свечи, но на сей раз этого вполне достаточно, у нас не хватает духу затягивать собрание. Эта короткая свеча будет предлогом сократить наши беседы, не признаваясь в своих страхах. Мне кажется, что бледность не покинула лиц Розы и Миллисент, но возможно, я ошибаюсь, огонек свечи обманчив. Мы шепчемся несколько минут, этого мало, чтобы совсем успокоиться, но мы успеваем принять решение: покончить дело как можно скорее. Каждый проходящий день все больше обрекает затею Джоан на провал.

* * *

И вот уже ноябрь. Каждое утро теперь начинается в тумане, который рассеивается днем, но так медленно, что хоть плачь. А когда небо расчищается, день уже угасает. Скоро возможностей работать в огороде и фруктовом саду, тем более в полях, станет совсем мало. А потом наступят лютые холода и долгие месяцы полного заточения в стенах обители. Месяцы молитвы, чтений Писания, сушеных овощей и квашеной капусты. Мы больше не сможем собирать грибы с желтыми прожилками.

По этой причине и по многим другим Джоан составила план на ближайшие дни.

– Тринадцатого мне станет еще хуже, и одна из вас сообщит об этом аббатисе. Может быть, ты, Хелисенда?

– Я готова.

– В этот день аббатиса навестит меня и исповедует.

Джоан долго молчит, наверно, обдумывает содержание своей последней исповеди.

На этот раз мы собрались в ее келье, вокруг ее койки и без свечи. Если кто-то застанет нас здесь, мы всегда можем сказать, что пришли помочь нашей больной.

– Четырнадцатого ноября начнется агония. Никого не должно быть в этой келье, кроме вас. Надо придумать, как отвадить аббатису, настоятельницу и особенно эту чуму Гарриэт. Сочините какой-нибудь предлог. Скажите, например, что моя болезнь стала заразной.

Лавиния торопливо вставляет:

– Я готова пожертвовать собой.

– О какой жертве ты говоришь?

– Я говорю об этих грибах. Разреши мне тоже поесть их, совсем немножко. Скажут, что я слишком долго держала тебя за руку и вытирала тебе лоб. Никто больше не решится к тебе подойти.

Это предложение, кажется, забавляет Джоан. Она улыбается. Не будь она так слаба, ее глаза бы засверкали.

– Твоя идея превосходна. Вот увидишь, эти окаянные грибы, в сущности, не так уж плохи. Вот только вкус во рту остается гадкий, ты будешь помнить их много дней. Я надеюсь избавиться от него, прежде чем поцелую герцога Йоркширского.

– Ты хочешь поцеловать герцога?

– Это пока только задумка. Его или другого герцога, Йоркширского или Ланкаширского, там будет видно. Пока вернемся к утру четырнадцатого ноября. У меня начинается агония. Я умираю, ладно. Дело сделано. Оставайтесь в моей келье, вас всех хватит, чтобы отвлечь внимание сестер, тем более что все они будут в панике. Аббатиса тоже ничего не заметит, ей и в голову не придет вас считать. Настоятельнице тоже. А вот Гарриэт, я уже сказала, надо будет удалить.

– Но как?

– Это еще придется обдумать. В последние дни перед моей смертью вы принесете все части куклы в мою келью. Спрячете их под моей койкой. Если этого будет недостаточно, принесете побольше полотенец и тряпок, как будто для того, чтобы подтирать за мной рвоту.

Мэри осеняет себя крестом, Роза тоже.

– То, что не поместится под койкой, вы спрячете в тряпках. Потом мы соберем куклу, уложим ее на мое место. Наверно, придется кое-что подогнать. Потом вы сообщите аббатисе. Аббатиса явится сюда, и наверняка Уинифрид тоже.

– Они захотят убедиться, что ты мертва.

– Да, они должны это сделать, мы об этом уже говорили. Придется рассчитывать на удачу или на помощь Всевышнего.

– А Господь захочет тебе помочь?

– Я полагаюсь на него.

– В таком кощунственном деле?

Джоан задумывается. Она смотрит в потолок так пристально, что мы задираем головы: уж не появился ли там лик Господа.

– Что ж, там будет видно. Может быть, и Бог не захочет выпустить меня. Но я постараюсь, чтобы все шансы были на моей стороне. Надо будет действовать быстро, это наш единственный козырь. Вы должны убедить аббатису поторопиться, чтобы избежать заражения или чтобы мое ослабленное тело не разложилось и не вытекли…

– Нет, пожалуйста, Джоан, опустим эти подробности.

Мэри снова крестится. Роза прижимает руку ко рту. Признаюсь, я тоже.

– Мои останки отнесут, заколотят в гроб и этот гроб опустят в землю. Теперь вот что самое важное: между тем моментом, когда мое тело будет выставлено напоказ перед всей обителью, и тем, когда его предадут земле, я покину аббатство.

– Каким путем?

– Через ворота.

– Но как ты выйдешь?

– На лошади.

– На какой лошади?

– На лошади плотника, который заколотит мой гроб.

– Плотника? Не понимаю.

Я вижу, как Джоан улыбается, той же улыбкой, что давеча.

– Будет не один гроб, их будет два. Ошибка плотника. Пока будут хоронить гроб с куклой, я уеду далеко отсюда, лежа в другом, моем гробу. Но я буду вполне жива. Это я вам обещаю.

* * *

Может показаться глупостью звать плотника, чтобы сколотить гроб, в Йоркшире найдется много других мастеров по этому делу. В ходе одного из последних разговоров с аббатисой Джоан убедила ее неотразимым доводом: плотник обойдется обители куда дешевле. Аббатиса не удивилась, что Джоан готовится к собственным похоронам так спокойно и смиренно. Спокойствию и смирению в отношении смерти учит наша Церковь. Джоан исполнила эту роль в совершенстве.

Плотник через несколько месяцев после первого посещения снова постучал в нашу дверь. На этот раз надо было починить большую кафедру в церкви, на которой стало опасно. Джоан заметила трещину, настоятельница чуть не сломала шею, пришлось распорядиться о починке. Потом треснуло перекрытие, потом балка в хлеву. Джоан все подмечает, она всегда первой сообщала о повреждениях. Я иногда подозреваю, что она сама приложила к ним руку, с единственной целью впустить постороннего в аббатство. Но это уж слишком даже для Джоан. Если я ошибаюсь, Бог простит мне злословие.

Все происходит всегда одинаково: аббатиса вызывает плотника, тот является почти сразу, послушный и исполнительный. Он делает свое дело, а Джоан пользуется этим, чтобы поговорить. Она просит Сёрла описать ей мир по ту сторону стен, как будто он вернулся из долгого путешествия на Восток. И Сёрл своим густым басом рассказывает ей о скромных чудесах, наполовину реальных, наполовину вымышленных. Джоан жадно слушает, обещая себе, что никогда их не забудет. Со временем визиты Сёрла стали рутиной. А ведь для аббатисы рутина – противоядие злу. Плотник столько раз переступал наш порог, что стал неотъемлемой частью обители. Редкая честь для мужчины, особенно если он не родственник монахини или послушницы. Правда, Сёрл ничуть не похож на йоркширского аристократа. Имя у него валлийское, манеры и выговор тоже, но со своей внушительной статью он выглядит потомком датчан. Он мог бы быть правнуком одного из воинов короля Свена Вилобородого[15].

Попросить этого славного человека сколотить гроб – что в этом необычного? Доски, возможно, будут толще, гроб тяжелее, но какая разница? И аббатиса в который раз посылает за плотником туда, где он живет, в Брокфилд. А плотник в который раз готов помочь и через несколько дней входит в ворота, им же починенные.

Он, должно быть, знает об агонии Джоан, я вижу на его лице признаки легкой грусти. Но при этом в его чертах сквозит жизнерадостность, уж не знаю, каким чудом. Можно подумать, что этому великану неведома печаль. Аббатиса приглашает его навестить больную. Джоан слабеющим голосом просит оставить ее с ним наедине. Аббатиса и настоятельница так огорчены состоянием умирающей, что не в силах отказать. Я знаю, что Джоан воспользуется этой беседой без свидетелей, чтобы посвятить своего друга Сёрла в наши секреты. Она рассказывает ему о притворной болезни, о грибах с желтыми прожилками, о кукле из ивовых прутьев и фальшивых похоронах. Я представляю, как этот мужчина с повадками датского воина слушает ее, испытывая смешанные чувства недоверия, тревоги и восхищения. Ни разу он не спросил Джоан о причинах ее бегства. Он задает лишь вопросы плотника, ему надо знать только количество гробов и размер досок. Для человека его ремесла не важно, кто живет в доме, главное – чтобы дом стоял. Побег – это тоже постройка.

Сёрл слушает Джоан очень внимательно. Ей понадобятся два гроба из крепких досок, крытая повозка, пара лошадей. Он согласно кивает, потом, ничего больше не говоря, уходит к себе в Брокфилд. Успокоенная, Джоан засыпает и видит во сне чудеса, придуманные плотником ей на радость.

8

Сколотить два гроба – не единственная миссия Сёрла. Ему еще придется преодолеть пять миль, отделяющих его от поместья Кларенса Лидского. Кларенс – дядя Джоан, лучше сказать, один из ее дядей – дяди у нее в таком количестве, не говоря уже о тетках, что Лидские могли бы заселить половину Йоркшира. Но на самом деле семья рассеяна по свету, и Провидение было к ней весьма жестоко. Оно наслало на всех ее членов пожары, потопы, проливные дожди, разорение, болезни, братоубийство и даже безумие. Родители Джоан погибли оба в один и тот же день и час, пересекая эстуарий, отделяющий Бро от Бертона. Воды Хамбера, с виду спокойные, оказались опаснее, чем ожидалось. В тот день супруги унесли с собой на дно эстуария и новорожденного сына.

Пережив многочисленные утраты, старый Кларенс остался один со своим младшим сыном Джоном, немного не от мира сего, а его старший, тоже по имени Кларенс, уехал на континент. Кларенс завел привычку ходить пешком до середины луга, который он считает серединой своего поместья. И оттуда он обращается к Богу, как это сделал когда-то Иов, вопрошая, за что Он наслал на него столько бед. Вряд ли Кларенс дождется ответов от Бога, во всяком случае, не лучше тех, что получил в свое время Иов.

Однажды утром к Кларенсу подошел улыбающийся человек с валлийским выговором и датской повадкой. Он спросил его:

– Верно ли, что я на землях Кларенса Лидского?

– Верно, друг мой.

– Вы не знаете, где я могу найти господина?

– Вы говорите о Кларенсе Лидском, полагаю?

– Он далеко отсюда?

– Наоборот, он прямо перед вами. Если вы не придержите волов, старого Кларенса затопчут.

Сёрл снял шляпу.

– Сэр, у меня для вас послание, насчет вашей племянницы.

– Какой? У меня их так мало осталось.

– Джоан.

– С ней случилось несчастье?

– Нет еще. На самом деле, послание не о Джоан, а от нее.

– Дождь усиливается, идемте со мной под крышу. Там поговорим обо всем этом.

* * *

Джоан Лидская считается доживающей последние дни. Пока все идет так, как она запланировала. Мэри, Элинор, Миллисент, Роза и я наблюдаем за происходящим с восхищением, оторопью и сильным страхом. Только для Джоан, кажется, в порядке вещей, что события развиваются так, как решила она. Лавиния тоже заболела. Ей тотчас же приказали не выходить из кельи. Ее реакция на грибы была более быстрой и более бурной, но и короче. Я думаю, что она уже вполне оправилась, хоть и продолжает жаловаться на усталость и боли. Ее стенаний достаточно, чтобы напугать аббатису. Джоан многим обязана этой жертве Лавинии. Иначе ее обман наверняка был бы быстро раскрыт.

Сегодня 13 ноября, туман сменился целыми днями мелкого дождя. Как и планировалось, Джоан резко становится хуже. Уже несколько дней, как она прекратила свою грибную диету. Ей нужно восстановить силы, она это знает, а болезнь ее теперь вызывает так мало сомнений, что ей достаточно просто лежать в постели. Для полноты картины она засунула под матрас мертвого ястреба. Уинифрид навещала ее в последний раз две недели назад, и все, что смогла сделать, – лишилась чувств. Мне пришлось провожать ее в лазарет и пользовать ее же собственными травами.

На обратном пути, уже направившись в келью Джоан, я вижу аббатису в обществе настоятельницы. У обеих сокрушенные лица, они переговариваются вполголоса. Увидев меня, аббатиса делает мне знак подойти.

– Хелисенда, принимая во внимание состояние нашей бедной Джоан и Лавинии, наш долг принять решение. Мы должны как можно скорее удалить Джоан из ее кельи и поместить в пристройку. Она служит лазаретом в тяжелые времена, мы держим там заразных больных.

– О, матушка, да позволено будет мне…

– Я тебя слушаю, дитя мое, говори все начистоту.

Аббатиса смотрит на меня с гримасой, которую у нее следует считать приветливой улыбкой. Если Джоан запрут в лазарете, чтобы она доживала там последние часы, весь ее план обречен. Надо найти слова, чтобы этого не случилось, и я должна найти их немедленно.

– Поздно, Джоан слишком слаба. Малейшее движение убьет ее. А если она не отдаст Богу душу по дороге, то, боюсь, в лазарете ей станет хуже. Джоан будет знать, что ей конец. А ей нужна надежда, я в этом уверена. Мы должны вдохнуть в нашу сестру веру в то, что она выйдет живой из этого испытания.

Аббатиса и настоятельница слушают меня с подозрительным видом. После очень долгого молчания аббатиса говорит:

– Ты права. Поздно, Джоан слишком слаба. Оставим бедняжку там, где она лежит. Хорошо, Хелисенда, ступай к ней.

Я не заставляю себя ждать, боясь, как бы аббатиса не передумала.

Джоан работала не покладая рук, и все части куклы готовы. Большинство их уже в ее келье, тщательно спрятаны, остальные ждут своей очереди. Скоро придет время их собрать. Несколько дней назад, незадолго до вечерней службы, я слепила маску из сухой глины; спящая Джоан послужила мне моделью. Получилось не очень похоже, но, прилаживая парик к этому безжизненному лицу, я невольно отпрянула. Мне стало страшно, что поднимутся глиняные веки. Позже Джоан решила подправить маску, чтобы она выглядела убедительнее. Это было непросто без зеркала, но я должна признать, что ей удалось придать этому глиняному лицу знакомое выражение. Будто бы Джоан точно знала, как будет выглядеть, уснув вечным сном. Я по-прежнему побаиваюсь этой маски, но теперь она по-своему красива.

Джоан говорит мне ослабевшим голосом:

– Ты молода и еще новенькая здесь.

– Уже не так молода и не совсем новенькая.

– Во всяком случае, достаточно молода, потому что ни разу не видела агонии сестры. Я говорю о настоящей агонии. Обычно, когда одна из нас умирает, все сестры собираются вместе под предлогом помолиться за нее. И она не хочет упустить ни слова из их молитв. Три-четыре самые крепкие монахини выносят ее из кельи или из лазарета, чтобы положить в центр собрания. Свечи, крест, молитвы. Причастие, потом соборование. Дальнейшее ты можешь себе представить. Но ты не знаешь, что все сестры подходят поцеловать умирающую на прощание. Последняя из очереди имеет все шансы поцеловать труп.

– Нет, я все это знаю.

– Тогда ты понимаешь, что мы должны любой ценой избежать этого. Если меня выставят напоказ перед всеми, как я потом смогу уступить место моему изображению? А если подменить меня куклой раньше, сестры удивятся, целуя деревяшку.

– У нас все получится с Божьей помощью.

– У нас все получится с помощью хитрости и ловкости рук.

* * *

И вот настал последний день, 14 ноября. Большинство монахинь собрались в церкви и поют Te Deum[16]. Когда настанет час, Te Deum станет реквиемом. Аббатиса в последний раз навещает умирающую. Джоан не щадила себя, вид у нее отвратительный, как будто теперь ее лицо стало маской. Она и впрямь размазала по щекам немного бурой глины, которую я принесла ей с огорода. А Мэри взяла на себя самую тяжкую миссию принести с кухни полное ведро свиных кишок. Запах в келье до сих пор стоял неприятный, теперь же это настоящее зловоние. Аббатиса, войдя, едва сдерживает тошноту. Она целует свой крест из слоновой кости, и я вижу, как шевелятся ее губы, что-то бормоча. Наверно, она просит Бога простить ее. В эту минуту я понимаю, что аббатиса отказывается от обычных предсмертных церемоний. Джоан не будет выставлена перед собранием сестер, они не будут подходить к ней для прощального поцелуя. Что до причастия и соборования, аббатиса берет это на себя, по-быстрому, даже не пригласив ни настоятельницу, ни казначейшу и никого из старших, которым полагалось бы собраться у одра больной. Джоан бормочет последнюю молитву, не закончив ее. Она медленно поднимает руку к лицу аббатисы, как будто хочет его погладить. Аббатиса испуганно подается назад. И снова просит прощения у Всевышнего. Всевышний, видевший грехи куда более ужасные, ей сразу прощает, я уверена. Аббатиса встает, явно в растерянности, и покидает келью, чтобы больше не возвращаться.

Проходит час, в нефе нашей церкви продолжается пение. Лавиния, пользуясь тем, что все сестры на службе, выскальзывает из своей кельи, никем не замеченная. Она приносит Джоан последние части из ивовых прутьев, которые дополнят фигуру куклы. Ни слова не говоря, Джоан собирает это странное тело. Ноги, руки, потом бесплотный торс, который надо будет прикрыть шерстью и полотном. Она прилаживает то, что служит головой, закрепляет на ней как может лицо из сухой глины и парик из волос. Чем больше кукла похожа на человека, тем нам страшнее, и гробовое молчание окутывает нас. Как за долгими трапезами, мы переговариваемся знаками, этим знакам бенедиктинки учатся у старших подруг. Джоан старательно закрепляет там и сям отдельные части, вешает на шею кукле свой крест, чуть приподнимает ее голову и надевает ей свой нагрудник.

«Как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедер твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями»[17].

Я смотрю, как ловко работает Джоан. Замечаю, что Лавиния остановилась и тоже смотрит на нее, а вслед за ней Элинор и Роза, и вот уже все мы замерли, завороженные этим действом, одновременно беззаботным, точным и торжественным. Джоан, кажется, даже с каким-то удовольствием выполняет эту работу. Но я вижу, что к нему примешивается глубокая грусть. Я догадываюсь, что Джоан, при всей ее игривой натуре, сейчас осознает наконец всю серьезность момента. Ее последние движения – не просто жесты молодой женщины, разыгрывающей черный фарс.

Джоан долго смотрит на свою куклу. Как ей удалось штришок за штришком добиться такого сходства? Мы присутствовали при создании куклы день за днем, но до сих пор она казалась нам лишь приблизительной копией, едва достаточной, чтобы ввести в заблуждение. Джоан, однако, нужно, чтобы это заблуждение было полным, сходство – отработанным до мелочей, и она не ленится добавлять последние детали. Она снимает с себя покрывало и укутывает им куклу. Что-то ее не устраивает, мы не знаем что.

– Джоан, время поджимает, – робко говорит Роза.

– Я знаю.

Она медлит, колеблется. После долгого раздумья принимает решение: подходит к чучелу, берет его голову двумя руками, бесконечно бережно, как если бы держала золотую чашу, и наклоняет ее чуть набок.

Джоан любуется результатом. Я слышу голос Миллисент:

– Джоан, пора…

– Я знаю, время поджимает, надо действовать быстро. Нетерпение излишне, готово дело, я умерла, посмотрите на меня.

Все взгляды устремляются на куклу.

– Теперь, когда я умерла, ступайте сообщите аббатисе, но не давайте никому войти. Аббатиса уже распорядилась, никто сюда и носа не сунет. Она пошлет за плотником. Через два часа самое позднее Сёрл будет здесь, а через три я буду далеко.

Широкая улыбка озаряет ее лицо. Уже очень давно я не видела этой улыбки, так подходящей ее натуре. Одновременно блаженной и хитрой.

– А теперь кто хочет поцеловать меня на прощание?

* * *

Прошло два часа, два с половиной, а плотника все нет. Мы сообщили аббатисе, и теперь неф нашей церкви полнится пением заупокойной службы. Некоторые сестры удивляются, что не смогли в последний раз навестить Джоан Лидскую. Но слухи в аббатстве, окруженном высокими стенами, разносятся быстро, и редкие любопытные, осмелившиеся подойти к келье Джоан, не замедлили повернуть оглобли. Как до них аббатиса, они целуют крест и молят Всевышнего даровать им Его бесконечное прощение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыка, по слову Твоему, с миром… (лат.) – слова, сказанные в Евангелии Симеоном Богоприимцем и ставшие католической молитвой (Лк. 2:29–32).

2

Потому что видели очи мои спасение Твое, которое Ты приготовил перед лицом всех народов (лат.).

3

Свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля (лат.).

4

Славу (лат.).

5

Эдуард II Английский, также известный как Эдуард Карнарвонский или Карнарвон (1284–1327, правил с 1307 по 1327 г.) – английский король из династии Плантагенетов; исторической личностью, упоминаемой в «Книге Джоан», был также его фаворит Хью ле Диспенсер.

6

Устав святого Бенедикта со ставлен Бенедиктом Нурсийским (480–547) для монахов, живущих общиной. С VIII века принят женскими монашескими общинами. Девиз – «ora et lavora» – лат. «молись и трудись».

7

Песн. 8:14.

8

Песн. 2:6.

9

Песн. 8:10.

10

Евагрий Понтийский (346—399) – христианский богослов, византийский философ, монах-пустынник.

11

Считается, что учение о смертных грехах первым разработал Евагрий Понтийский, выделивший их восемь; позднее Григорий Великий (540–604) уменьшил их количество до семи, уравняв печаль с унынием. В сложном учении Фомы Аквинского есть раздел о грехах смертных и о грехах простительных, но способных становиться смертными при определенных обстоятельствах.

12

Книга о сохранении здоровья пожилых людей (лат.).

13

Притч. 12:20.

14

Пс. 9:28.

15

Свен I Вилобородый (ок. 960–1014) – король Дании, Норвегии, в 1013 г. частично завоевал Англию и около года был королем Англии. Был очень воинственным правителем.

16

Тебя, Господи [славим] (лат.).

17

Песн. 7:2–3.