От друзей к возлюбленным

– Я тоже буду скучать, Джони, – говорит он теперь, прислоняясь к косяку. – Но у нас хотя бы остаются свадьбы, верно?

– Свадьбы? – переспрашиваю я, встречаясь с ним взглядом в зеркале и опираясь на стойку, с кисточкой для туши в руке.

– Всегда будет какая-то свадьба, Джони.

– А, ну да. – Я стучу кулаком по лбу. – Бич после двадцати.

– И нам всегда будет нужен «плюс один», – с намеком говорит Рен.

Прошлым летом мы посетили свадьбу моей старой подруги, а весной ходили на свадьбу коллеги Рена. Мы оба решили, что лучше выбирать в пару друг друга, чем незнакомца, – не стоит превращать чужой праздник в первое свидание. Однако быть «плюс один» проще, когда живешь на одном побережье с партнером.

– Ну, не знаю, – говорю я.

Оптимизм Рена меня веселит, но я скептична: как бы все не кончилось разочарованием. Это ведь нужно подбивать графики, согласовывать выходные, получать приглашения на свадьбы. В любой момент подставлять плечо. Быть «плюс один» с этого дня и до какой-то неопределенной даты. И есть еще один очевидный изъян.

– Мы всегда будем «плюс один»? И всегда холосты? – спрашиваю я.

Рен пожимает одним плечом в стиле «А кому какая разница?».

– Это уже традиция. Мы – «плюс один» друг для друга. – Он наклоняется ко мне, не отрывая от зеркала взгляда карих глаз. – Так мы гарантируем, что иногда все равно будем видеться.

«Иногда». Это слово бьет меня прямо в грудь.

– Рен, я все равно буду приезжать в Портленд на праздники, – говорю я. – И пляжный домик останется. Все у нас будет хорошо.

Именно это я себе повторяла последнюю пару недель, когда переезд стал более реальным. Нам не нужна никакая традиция, чтобы оставаться на связи. Мы с Реном неизменны, константа, лучшие друзья с трех лет, и никакое расстояние этого не изменит. Мы всегда будем нами.

Он все еще смотрит на меня, и в его взгляде читается разочарование. Рен хмурится, на его челюсти двигается мышца, почти неразличимо, а потом он замечает, что я наблюдаю за ним в зеркале.

– Конечно, – кивает Рен с легкой улыбкой. Отталкивается от двери и выходит в коридор.

Я поправляю последнюю прядь и иду в свою комнату одеваться. Рен лежит на кровати, перекинув ноги через край и поставив ступни на пол. Его глаза закрыты, руки скрещены на груди. Он выглядит побежденным.

– У тебя там все хорошо? – спрашиваю я, опускаясь рядом с ним.

– М-м, – мычит Рен низким и хрипловатым голосом. Я чувствую, как звуки отдаются во мне вибрацией. – Просто устал. Вчера концерт поздно закончился.

– Как там новая должность?

Вечно вежливый Рен пытается подниматься по служебной лестнице в «Превосходстве»: там он работал барменом последние два года, а на этой неделе стал главным звукарем. Рен обожает музыку, он в ней хорош и очень усердно трудится. Никто другой не заслуживал этой должности.

– Ничего нового, – говорит он. – Все в порядке.

Рен распрямляет руки и с отсутствующим видом теребит кайму моей футболки. Я слежу за движением его пальцев, а когда снова поднимаю взгляд, до меня доходит. Его попытка сделать договоренность про «плюс один» традицией, выражение лица, когда я практически отмела предложение… Рен беспокоится, правда беспокоится о том, что разлука будет значить для нашей дружбы. Все эти недели я швыряла новости о переезде ему в лицо, показывала фотки квартиры, в которой мы будем жить с сестрой, поступившей в аспирантуру в Нью-Йоркском университете, просила помочь мне со сбором вещей.

– Эй, – говорю я, наклоняясь над ним и упираясь рукой о матрас рядом с его плечом, чтобы не упасть.

Надо было помнить, что Рен хорошо скрывает эмоции, все эти недели, остановиться на секунду посреди хаоса и сказать, как я буду по нему скучать, убедить, что я никогда не смогу его забыть.

– Мы это сделаем, – говорю я, прижимая свое бедро к его. – Будем «плюс один» друг для друга.

– Джони, это глупо, – бормочет Рен, поворачивая голову набок, но я сжимаю его подбородок.

– Это не глупо, – говорю я. – Это хорошая идея.

Он прав. Нам не повредит план. У нас все получится.

Рен не отвечает, и внезапно я начинаю переживать, что он откажется. Что моя первая реакция заставила его передумать. Что никакие мои слова его не убедят. Я наклоняюсь к нему, как будто близость может доказать мою серьезность.

– Я этого хочу.

Какое-то время мы зависаем вот так, а потом Рен медленно улыбается и выдыхает со смешком. Он привлекает меня к себе, и моя голова упирается в его подбородок.

– Ладно, – бормочет он мне в волосы.

Я закрываю глаза и позволяю знакомому запаху окружить меня. Но вспоминаю о времени, вскакиваю с постели и хватаю платье, висящее на дверце шкафа.

– Закрой глаза, – командую я, и он так и делает, накрывая лицо рукой для пущей убедительности.

Я стягиваю футболку через голову и швыряю на постель рядом с ним, а потом накидываю платье.

– Готово, – говорю я. И поднимаю волосы с шеи. – Застегнешь?

Рен поднимается и подходит ко мне, замершей у зеркала. Я смотрю, как он застегивает платье – зеленое, с трудом выбитое в винтажном магазине ниже по улице. Его глаза встречаются с моими в отражении.

– Хорошо выглядишь, Миллер, – говорит он, и его пальцы замирают.

Я поправляю бретельку платья.

– Ты тоже неплохо, Уэбстер.

Рен кивает на дверь.

– Нам не пора?

– Две минуты, – говорю я.

В ванной я надеваю крохотные золотые сережки-колечки и прыскаю духами на запястья. Осматриваю себя в последний раз и замечаю Рена, ждущего в гостиной, – небоскреб посреди пригородов-коробок.

– Джони? – зовет он.

– Иду! – отзываюсь я, а потом морщусь. – Погоди, мне нужен бальзам для губ, еще полминуты.

Я бегу в спальню и копаюсь в одной из коробок, пока не нахожу нужный тюбик.

Когда я поворачиваюсь к выходу, взгляд привлекает белое пятно. Футболка «Превосходства», аккуратно сложенная у меня на подушке.

Глава пятая

Когда мама сообщила мне, что я буду представлять семью сегодня вечером, пока их с папой нет в городе, а сестра на спортивном ориентировании, я чуть не отказалась. Так сложилось, что я не очень-то дружна с кузиной Клодией. Но свадьба – повод простить прошлые грехи.

– Атмосфера, – говорю я Рену, когда мы входим в романтически освещенную комнату. Галерея с высокими арочными окнами ведет на украшенную зеленью плоскую крышу. Все отделано золотом и темно-зеленым, розовые украшения на столах – приятный акцент.

Мы направляемся за напитками. Свадьба проводится в центре Портленда над сидровым баром. Мы с Реном чокаемся маленькими стаканчиками. На этикетке бутылок написано «Виски-груша». Напиток светлый, газированный, якобы выдержанный в бочках из-под бурбона.

– Можно посчитать, сколько присутствующих проснется с похмелья, – говорит Рен, морщась и опуская стакан на барную стойку.

Мы заказываем что-то полегче и зигзагами отправляемся на террасу. Сейчас то позднее лето, от которого все кажется счастливо-неторопливым. Рукава закатаны до локтей, головы склонены в сторону садящегося солнца.

Мы останавливаемся у перил, Рен прислоняется к ним спиной и опирается рукой.

Рен – один из тех, кто будто бы рожден для строгих костюмов: высокий, стройный, изящный и умеющий классно поправлять манжеты и воротник. Когда он надевает галстук, то преображается. Рен всегда был красивым, начал привлекать внимание еще в десятом классе, а в колледже в Портленде одержимых им девчонок стало еще больше. Не то чтобы я их не понимала. Я тоже замечала и сильные руки, и волосы, по которым будто бы только что устало провели ладонью, и улыбку, которой место в рекламе зубной пасты. Но я помню и другого Рена: приглашенный на мой пятый день рождения, одетый в мой купальник с Минни-Маус, он забрался на каминную полку в доме моих родителей. Так что его сомнительное обаяние в стиле Питера Паркера едва ли распространяется на меня.

Толпа вокруг рассеивается. Время аперитива заканчивается, и гости начинают искать свои места в зале. Рен берет меня за руку и ведет к последнему ряду. Здесь наши тихие комментарии будут не слишком слышны.

Звучит музыка: струнная аранжировка смутно знакомой песни. Клодия идет к алтарю в платье с таким длинным шлейфом, что фотограф едва не спотыкается, пытаясь обогнуть ее на цыпочках. Когда она доходит до Кларка, их пес – австралийская овчарка, – на ошейнике которого закреплены кольца, сбегает. Рен прижимает палец к моим губам, предупреждая смех, но и сам еле сдерживается. Шафер Кларка кидается в погоню и падает в переднем ряду. Впрочем, шлейф Клодии останавливает пса, и подружка невесты хватает его.

После ужина (пицца на дровах: хорошо; торжественный прием: неорганизованный и короткий; диджей: опаздывает), мы добираемся до бара, а затем возвращаемся к столу с тортом и десертными вазочками. Мой дядя толкает речь, уделяю внимание вопросу, а нравится ли ему Кларк вообще. Свидетельница Клодии, икая, с трудом проговаривает тост про дружбу. Потом наконец приезжает диджей, все танцуют, комната наполняется шумом, и сидр из бурбонных бочек, который тут рекламируют, разлетается сотнями шотов.

Рен кружит меня под Dancing in the Moonlight, прежде чем я обвиваю его шею руками под Hold You in My Arms Рэя Ламонтана. Клодия и Кларк медленно покачиваются неподалеку, гости снуют между баром и танцполом.

– Добавь эту песню в мой свадебный плейлист, – говорю я Рену, и он кивает, как будто такой плейлист и правда существует. Под эту песню мы готовились к экзаменам в общажной комнате Рена – успокаивает в любой ситуации.

Рен разворачивает меня, скользит ладонью по спине.

– Я рад, что у нас будут еще свадьбы, – шепчет он. – Я правда буду скучать по тебе.

– И я тоже буду скучать по тебе, – говорю я, ощущая внезапную боль в горле.

Мне раньше еще не приходилось прощаться с Реном. Он, наша дружба – это мой якорь. Рен поддерживал меня столько, сколько я себя помню. И бо́льшую часть жизни я провела в уверенности, что в любой день, как только захочу его увидеть, я смогу. Да, был месяц, который Рен провел в Индонезии, – после свадьбы брата ездил знакомиться с новыми родственниками. И еще семестр, который я провела в Эдинбурге. Но я всегда возвращалась к нему или он ко мне. И тут до меня доходит: да, я прощалась с кучей других людей – с друзьями, коллегами, которые выбрали выходное пособие вместо переезда, – но грядущее расставание с Реном не ощущалось чем-то реальным.

Я прячу лицо у него на груди и прижимаюсь чуть плотнее. Когда Рен подозревает, что мне непросто, он готов стать опорой. И правда в том, что я не могу отделаться от его взгляда. Весь вечер Рен пытался сдерживать тревогу – я точно видела. Может, он был прав, что нервничал. Может быть, я зря себя убедила, что нервничать не стоит. Будем ли мы нами, если начнем жить в разных городах? Если плохой день выдастся здесь, я всегда могу доехать до Рена. Если мне нужно поговорить с ним, я могу заглянуть в «Превосходство». Между нами всегда было не больше получаса езды. Но когда я окажусь в Нью-Йорке, встречи превратятся в телефонные звонки, которые Рен может и пропустить. У нас будут свадьбы, но ужинов по средам больше не будет.

Иногда Рен понимает мои чувства раньше, чем у меня самой получается в них разобраться.

Спустя еще несколько песен Рен вытаскивает нас в очередь в фотобудку. Я стараюсь избавиться от мыслей о расставании и сосредоточиться на том времени, которое нам осталось. Мы роемся в куче бутафории: боа из перьев и огромных солнечных очков, тиар и табличек с надписями вроде «Поздравляем, Кларк и Клодия!» и «Согласна!».

– Вот, – говорю я, водружая Рену на голову капитанское кепи. Сдвигаю, чтобы сидело набекрень, и прикидываю кадр, складывая пальцы прямоугольником. – Тебе чего-то не хватает.

– Корабля? – спрашивает он, пока я перерываю коробку с шарфами. Наконец достаю один, в синюю полоску, по краю которого танцуют маленькие лобстеры. – Умения ходить под парусом?

– Ты мог бы ходить под парусом, если бы захотел, – говорю я, засовывая шелковую ткань ему под ворот, и завязываю шарф узлом поверх галстука. – Ты точно выглядишь так, будто сумел бы ходить под парусом.

– Хочешь поучить меня этому, Джони? – спрашивает Рен, склоняясь ко мне.

Я беру его под локоть, прислоняюсь щекой к его плечу.

– Я буду твоим старпомом.

– Мы что, хотим совершить кругосветное путешествие?

– На кораблях все еще есть команды, – замечаю я. – В том числе и старпомы.

– Надо же, столько всего ты знаешь о морском деле, – говорит Рен. В этот момент из фотобудки раздается смех, и оттуда, как из машины в цирковом номере, вываливается аж семь человек.

Внутри довольно тесно, и я невольно восхищаюсь безумством компании, ютившейся здесь до нас. Минуту мы пытаемся устроиться, а после Рен притягивает меня к себе на колени и обнимает за талию, чтобы я не соскальзывала. Он задергивает занавеску, вокруг фотокамер вспыхивают лампочки.

– Ладно, какой у нас план? – спрашиваю я, ерзая, чтобы обхватить его рукой за плечи.

– А у нас есть план?

Я корчу рожу. Если эта полоска фотографий будет памятью о последнем совместном отрыве в Портленде, она должна передать всю суть нашей дружбы.

– Мы уже бывали в фотобудках. Тогда у нас не было плана.

– В одной. Одной фотобудке, – говорю я. – И мы были пьяны, так что это не считается. Я на тех фото выгляжу как слепыш.

– В двух, – говорит Рен, пока я поправляю волосы, глядя в кривое зеркало на стене.

– Что?

– В двух фотобудках, – повторяет он. – Одна, о которой ты говоришь, в баре у колледжа. Вторая – на ярмарке. Нам тогда было шестнадцать.

Я смотрю на него сверху вниз.

– Фантомная фотобудка.

Мы наткнулись на нее с сахарной ватой в руках. Будка была засунута между павильонами со скотом и как будто не работала. Мы забились внутрь и смогли сделать одну полоску фото, прежде чем механизм отказался принимать деньги. Через какое-то время мы все же решили заполучить вторую серию снимков и вернулись, но будки уже не было.

Кто-то стучит по стенке, поторапливая.

– Вы там закончили? – звучит пьяный голос.

Рен наклоняется вперед и жмет на кнопку, чтобы запустить обратный отсчет.

– Просто… выгляди счастливой, – говорит он и улыбается в камеру.

Я тянусь убрать перышко, случайно попавшее в рот, и в этот момент писк предупреждает, что вот-вот будет сделано первое фото.

– Я и правда счастлива, – говорю я. – Но это должно быть идеа…

Срабатывает вспышка. Я пытаюсь сесть прямо. Рен сдвигается подо мной, кладет вторую руку на мое бедро, чтобы поддержать. От этого прикосновения внутри меня рождается незнакомое чувство.

– Скорчи забавную рожу, – говорит Рен.

– Какую еще рожу?

– Не знаю. Ту, которую ты корчишь за две секунды до вспышки, – говорит он как можно быстрее, так что слова сливаются в одно. Я выбираю вариант попроще: ставлю Рену «рожки», а он скашивает глаза к переносице, глядя в камеру.

– Ладно, теперь посмотри на меня, как будто любишь, – говорю я, когда отсчет начинается снова. Откидываю волосы с плеч и беру лицо Рена в ладони. Смотрю на него сверху вниз, он смотрит в ответ – и взгляд его карих глаз мягче, чем я когда-либо видела.

– Я действительно люблю тебя, – говорит он.

Его щеки теплые. Меня внезапно завораживает форма его челюсти, пальцы скользят вдоль нее. Я так привыкла смотреть на Рена снизу вверх, что с этой перспективы знакомый образ кажется странным, мне хочется изучить его внимательнее. Я чувствую, как ладонь Рена сжимается на моей талии. Взгляд переходит на мои губы, а потом медленно возвращается к глазам. В этот миг мне чудится, что молекулы в воздухе между нами замирают, время останавливается, дыхание обрывается. На фоне раздаются смутные писки, отсчет сейчас закончится, но я не придаю этому значения. Наклоняюсь ближе, ладонь Рена сжимается у меня на бедре, мои глаза начинают закрываться…

Срабатывает вспышка.

Мы отшатываемся друг от друга, и локоть Рена врезается в стену, а я бьюсь головой о противоположную.

– Что будем делать на последней фотке? – спрашиваю я, ощущая, как кровь бьется в висках. Рен все еще не отпустил меня, я все еще у него на коленях, и его лицо почти столь же близко, как три секунды назад, ведь фотобудка крошечная.

– Просто… выгляди счастливой, – повторяет Рен хрипло.

Камера щелкает в последний раз, я отдергиваю занавеску и чуть не падаю. Хватаю ртом воздух, как будто вынырнула на поверхность озера. Рен вываливается следом.

– Кажется, мне нужно подышать. Принесешь нам выпить? – выдавливаю я, когда он вытаскивает полоску фото из ячейки внизу аппарата.

Рен едва успевает ответить: я уже прокладываю себе путь через толпу. Протолкнувшись к двери, вырываюсь на свежий вечерний воздух.

Семеню к перилам террасы. На периферии сознания мечется какая-то мысль. Волна дрожи бежит по рукам. Складываю их на груди, прижимаю пальцы к сгибам локтей и считаю вдохи-выдохи, пытаясь усилием воли отогнать образы того, что едва не случилось. Если бы я наклонилась чуть-чуть ближе, позволила своим губам скользнуть по его, если бы он запустил руку мне в волосы…

Когда Рен присоединяется ко мне на террасе, я принимаю бокал и делаю долгий глоток.

– Держи, – говорит он и достает из кармана полоску фотографий. – Оставь себе.

– Спасибо. – Я запихиваю ее в сумочку, не посмотрев.

Рен опирается о перила рядом со мной, и мы смотрим на огни Портленда. Отхлебнув напиток, Рен как ни в чем не бывало проверяет время на телефоне.

– Предсказания? – внезапно спрашивает он, сдвигая локоть, чтобы подпихнуть мой.

Это игра: нужно угадать, что случится во время отпуска с нашими семьями, вот как завтра. Отдых на побережье и традиция и – на этот раз – мое прощание с Орегоном. Шесть дней в доме, в который мы ездили многие годы, который наши родители купили, погнавшись за светлой надеждой: растущие вместе дети, выходные на побережье, второе семейное гнездышко.

Я наконец смотрю на Рена. Он выглядит так непринужденно: плечи расслаблены, дыхание ровное. Не могу понять: то ли он просто ведет себя прилично – заметил, что мои руки слегка тряслись, когда я брала бокал, – то ли вообще случившееся в фотобудке мне почудилось. Может быть, меня просто накрывает тревога, ведь я уезжаю и буду скучать.

– Стиви и Саша раздобудут вино и напьются в первую ночь, – предсказываю я вечер наших сестер, тем самым соглашаясь играть.

– Наши мамы будут их ругать, – говорит Рен, уголки его губ дергаются вверх. – Но сами к концу вечера выпьют вина еще больше.

Образы семейного отдыха успокаивают. Мы размышляем о знакомом распорядке.

– Тэд и Саша будут бодаться по поводу того, сколько времени она проводит в душе, – говорю я. Брат и сестра Рена всегда ссорятся из-за душа. Желая избежать скандалов, Саша даже составила подробный план для всех нас. – Тэд и Джеми будут медленно танцевать по гостиной… ко второму вечеру?

– Ты снова переедешь на веранду, потому что Стиви не перестанет храпеть, – говорит Рен.

– Только чтобы обнаружить, что ты уже тоже туда перебрался.

– И моя болтовня во сне все равно не даст тебе заснуть.

– Я уже не сплю, – говорю я. – И твоя болтовня во сне куда лучше храпа Стиви.

Рен смеется. Мы продолжаем обмениваться предсказаниями, пока они не становятся совершенно нелепыми. Когда мы приканчиваем напитки, кажется, что для Рена фотобудка – далекое воспоминание; и этим же она становится для меня.

В понедельник мы направляемся на побережье и слушаем плейлист, который Рен собрал для поездок в машине. Он отстукивает ритм по рулю. Дом всегда был особенным местом, здесь забывался внешний мир – и все его тревоги. Мы проводим неделю, забредая в студеный и буйный Тихий океан, насколько хватает храбрости, валяясь на пляже и отряхивая песок со страниц взятых в отпуск книг. Мы пьем охлажденное красное из органической винодельни, расположенной в нескольких километрах дальше по дороге, и обсуждаем, что будем есть. Гуляем по пляжу, дремлем после обеда, смеемся над старыми фильмами, сидим допоздна на берегу, закутавшись в одеяла, с Тэдом, Сашей и Стиви, и тихое бормотание наших родителей доносится с веранды. Мы начинаем и заканчиваем каждый день вместе. Это идеальные проводы, что я и говорю, когда мы все обнимаемся перед домом в последний день отдыха, и повторяю Рену, когда он забирает меня на следующее утро, чтобы отвезти в аэропорт.

Но по дороге туда в груди начинает завязываться узел, и беспокойство по поводу разлуки растет. Тикают минуты до отлета. Когда нам пора расстаться у очереди на досмотр, сложно дышать.

– Можешь представить лучший способ попрощаться с Орегоном, чем неделя в нашем доме? – выдавливаю я, потому что должна что-то сказать. Я планировала провести предполетное время в тревожном одиночестве, но Рен – это Рен, и он настоял на том, чтобы заплатить за парковку, проводить меня в здание аэропорта и нести мои сумки.

Он без слов качает головой и крепко прижимает к себе. Я сцепляю руки у него за спиной – вот бы никогда не отпускать человека, который настолько мне важен.

– Нью-Йорку повезло, что ты будешь в нем жить, – говорит Рен, уткнувшись в мои волосы.

Я вскидываю голову, чтобы посмотреть на него, а затем прижимаю подбородок к его груди. Его руки усыпаны едва заметными веснушками, а тыльная сторона шеи загорела – всю неделю мы провели на солнце, а Рен не пропускал и утренних пробежек.

– Я буду звонить каждый день, – говорю я.

Он хмыкает.

– Ты будешь слишком занята, чтобы звонить каждый день.

Рен начинает отстраняться, а я усиливаю хватку. Сейчас мне не нужен тот Рен, который умеет принять беззаботный вид и никогда ничего не просит.

– Мы будем говорить каждый день. Обещаешь?

Он проводит большим пальцем по моей щеке, стирая слезинку, но не убирает руку. Изучает мое лицо.

– Обещаю, – наконец говорит Рен. Он разрывает объятия, чтобы достать из кармана телефон, касается экрана и снова убирает. – Я сделал тебе плейлист.

Я лезу за своим телефоном, но Рен меня останавливает.

– Посмотришь, когда пройдешь досмотр. – Его пальцы сплетаются с моими, и он слегка их сжимает, прежде чем отпустить. – Сообщи, когда приземлишься, хорошо?

Кажется, что все слишком просто, что я должна сказать нечто проникновенное, но меня хватает только на кивок.

Когда до меня в очереди остается один человек, я поворачиваюсь в надежде, что Рен все еще в зале, что он даст мне последний заряд уверенности. Он стоит там же, где мы расстались, и наблюдает за мной. Улыбается ободряюще, поднимает руку, и я машу в ответ широким, преувеличенным жестом, ведь наш последний момент не может быть грустным. У нас с Реном все будет хорошо. Пусть сейчас из-за тревоги в горле стоит ком, а желудок сводит. Я продолжаю махать, пока Рен не начинает смеяться и не отзеркаливает меня.

В самолете я добавляю плейлист в библиотеку. Он длинный – Рен часто такие составляет. Я взлетаю под Marching Bands of Manhattan от Death Cab for Cutie. Наблюдаю, как Портленд и окружающая его зелень уменьшаются подо мной.

Улыбаюсь, когда следующей вступает Don’t You (Forget About Me) – в сознании вспыхивает образ Рена, поправляющего костюм в дверях моей ванной. Он был прав: теперь эта песня кажется более подходящей.

У меня поднимается настроение. Играет музыка, которую мы любили в колледже и старших классах, которую включали в его машине, опустив стекла, которую слушали на концертах.

К середине полета тон композиций меняется. Where’d All the Time Go? Changes от Langhorne Slim и The Only Living Boy in New York – похоже, Рен предвидел, что меланхолия охватит меня до кончиков пальцев ног, когда расстояние между моей старой жизнью и новой начнет расти.

Я думаю о грядущих заботах. Знакомство с новым городом, новой работой, сменившийся график, разумеется, а еще кофейня в новом районе, другой часовой пояс… За хлопотами я позабуду, что уже не загляну вечером пятницы в «Превосходство». И не поздороваюсь с парнем, что обычно ждет за стойкой.

Через час песни опять становятся жизнерадостными, и я провожу остаток полета раскачиваясь на сиденье, читая электронные письма, в которых босс рассказывает о первом рабочем месяце, а потом скроллю фотки новой квартиры, сделанные Стиви.

Мы приземляемся, и я спешу из аэропорта с двумя огромными чемоданами. Притворяюсь человеком, хорошо знакомым с Нью-Йорком. Сажусь на заднее сиденье машины и смотрю в окно, пока мимо пролетает мой новый город.