Список желаний

Алиса сжала в кармане мокрый листок.

– Матвей. – тихо сказала она. – А что это за список?

Он не ответил. Только посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

– А ты правда хочешь знать?

– Правда.

– Тогда слушай.

И он начал рассказывать. А дождь всё лил, смывая краски с осеннего города, оставляя только чёрное, белое и их двоих – посреди этого обезумевшего мира.

Глава 2. Мальчик, который решил всё успеть

За две недели до этого

Кабинет кардиолога пах так, как пахнут все больничные кабинеты. Пах смесью спирта, бумаги и отчаяния. Матвей ненавидел этот запах всеми фибрами своей души. Он въедался в одежду, оставался в носу на несколько часов, напоминал о том, что здесь нет места здоровым людям. А ведь он еще пару месяцев назад считал себя совершенно здоровым. Бегал, гонял на мотоцикле, на спор отжимался с Димкой. Теперь даже подняться на третий этаж было подвигом.

Он сидел на жестком стуле, крутил в руках ключи от мотоцикла (хотя мама запрещала на нем ездить) и смотрел в окно. Там, за мутным больничным стеклом, яркое сентябрьское солнце заливало крыши соседних домов, желтели листья кленов, кто-то вел ребенка за руку в детский сад. Жизнь кипела, шла своим чередом. Обычная, простая, понятная жизнь. Которая совершенно не сочеталась с тем, что происходило в этой комнате.

Врач, пожилая женщина с усталыми глазами, в белом халате, который был ей великоват, с бейджиком, где фамилия стерлась от времени, что-то говорила маме. Она говорила негромко, ровно, будто зачитывала прогноз погоды. И от этого становилось только хуже.

Мама сидела белая, как тот самый лист бумаги, на котором Матвей позже напишет свой список. Она сжимала в руках мятую салфетку, ту самую, которую дали еще в регистратуре, когда они записывалась на прием. Она до сих пор так и не разжала пальцы. Кивала. Кивала каждому слову, хотя было видно, что она ничего не понимает. Точнее, не хочет понимать. Глаза у нее были стеклянные, взгляд ушел куда-то в сторону, в угол кабинета, где стоял старый фикус в кадке.

Матвей еще подумал, что сейчас мама похожа на ту куклу, что стояла у них на полке в гостиной. Красивое лицо, пустой взгляд, а внутри – ничего.

– Расширенная кардиомиопатия. – донеслось до него.

Слово было длинным, неправильным, оно никак не укладывалось в голове, рассыпалось на звуки, не складывалось в смысл.

– Это… Это серьезно? – с надеждой спросила мама.

– Прогрессирующая. Боюсь, Елена Сергеевна, что время работает против нас. Нужна трансплантация. За границей. В Германии или Израиле. Здесь таких операций не делают, да и очередь… Сами понимаете.

Врач вздохнула, поправила очки и посмотрела на маму с той особой усталостью, которая бывает у людей, которые вынуждены каждый день говорить другим такие вещи.

«Они привыкают? – Матвей смотрел на ее лицо. Он пытался понять, привыкают ли врачи говорить людям, что их дети умрут. – Наверное, нет. Или да. Или просто перестают чувствовать, потому что если чувствовать каждую такую историю, то можно сойти с ума».

– Сколько? – спросила мама.

Голос у нее был севший, чужой, будто и не ее. Мама вообще в последнее время говорила чужим голосом. С того дня, как Матвей упал в обморок на физре и скорая увезла его прямо в кардиологию.

Врач помолчала. Посмотрела на Матвея. Потом снова на маму. Сняла очки, положила на стол, и Матвей впервые заметил, какие у нее морщинистые руки. Старые, с вздутыми венами, но спокойные. Уверенные.

– Если повезет – полгода. Если нет… – она развела руками. – Простите, я не могу обещать. В таких случаях всё очень индивидуально.

Матвей перестал крутить ключи. Они замерли в пальцах, металл нагрелся от тепла ладони, но Матвей этого не чувствовал. Он смотрел на свои руки, на ключи, на блестящее колечко. Димка подарил брелок в прошлом году – маленький череп с красными глазами. Смешной брелок. Сейчас он казался издевательством.

Полгода. Шесть месяцев. Или меньше.

Мысль билась где-то в затылке. Тупая, тяжелая мысль не хотела пробиваться наружу. В восемнадцать лет, когда вся жизнь впереди, вдруг оказалось, что впереди – пустота. Или не пустота. А маленький коридор, полгода длиной, в конце которого стена.

Матвей поднял глаза на маму. Та смотрела на врача, открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Салфетка в ее руках превратилась в мокрый комок.

– А если… – мама запнулась, сглотнула. – Если не получится с трансплантацией?

Врач надела очки обратно. Это движение заняло у нее несколько секунд – слишком много для простого жеста. Она как бы пряталась за ними.

– Тогда мы будем поддерживать. Лекарства, режим, щадящие нагрузки. Это даст время. Возможно, больше, чем я сказала. Организм молодой, сильный. – в ее взгляде мелькнуло что-то, похожее на сожаление. – Будем надеяться на лучшее.

Будем надеяться. Матвей усмехнулся про себя. Он никогда не надеялся. Он всегда все планировал. Строил графики, списки, расписания. А теперь ему предлагали надеяться.

– Сколько стоит операция? – спросил он.

Голос прозвучал тверже, чем он сам ожидал. Мама и врач одновременно повернулись к нему, будто забыли, что он здесь.

– Матвей… – начала мама.

– Сколько? – повторил он, глядя на врача.

Та назвала сумму. Цифра ударила по ушам, как молотом. Матвей молча кивнул, сунул ключи в карман джинсов и уставился в окно. Солнце по-прежнему светило, листья желтели, ребенок куда-то шел за руку с мамой. Он смотрел на эту картинку и думал о том, сколько нулей в той сумме. И о том, есть ли в мире столько денег.

А мама плакала. Тихо, не всхлипывая, просто слезы текли по щекам. Она на автомате вытирала их той самой мятой салфеткой, которой уже не было дела до чужих слез.

Матвей не помнил, как вышел из кабинета. Только мелькало что-то белое – стены, халаты, смащанные лица.

Потом лестница. Ступеньки прыгали, норовя выскочить из- под ног. Чья-то рука схватила за локоть, удержала, чтобы не скатился кубарем вниз. Он не помнил, как мама обнимала его в коридоре и шептала, что они что-нибудь придумают. Ее голос был далеким, будто она говорила из другого мира. Из того, в котором еще можно было что-то придумать. Он стоял, чувствуя, как мамины руки трясутся у него на плечах, но не мог выдавить из себя ни слова. Язык прилип к нёбу, слова застрял где-то в горле и душил его.

Он помнил только, как сел на мотоцикл, врубил газ и понесся по городу. Двигатель ревел, заглушая всё вокруг. И это было хорошо. Он летел по улицам, игнорируя светофоры и сигналы машин, проскакивая на красный. Водители шарахались в стороны и зло сигналили ему вслед. Ветер бил в лицо, выдувал мысли, но не мог выдуть главное. А главное сидело внутри, под ребрами. Там, где было больное сердце. И оно пульсировало в такт каждому удару – это конец. Это конец. Это конец. Конец всему. Экзаменам, мотоциклу, разговорам по душам с Димкой, лету, которое так и не наступило. А возможно и не наступит. Просто тупик. Стена. Точка.

В тот вечер он впервые напился. По-настоящему, по-взрослому, до чертей, до рвоты, до того состояния, когда перестаешь чувствовать руки и ноги, а мир вокруг превращается в карусель, которую кто-то крутит слишком быстро.

С ним были друзья. Димка, еще пацаны со двора, они собрались у него в гараже, пили дешевое пиво и над чем-то ржали.

Когда Матвей пришел, они сперва обрадовались. А потом испугались. По лицу Матвея было видно, что что-то случилось. Они трясли его, спрашивали, что случилось. А Матвей смеялся им в лицо. Смеялся громко, неестественно, так, что смех резал слух и говорил:

«Да всё пучком, пацаны, житуха удалась!»

Он поднимал стакан за стаканом, пил, не чувствуя вкуса. Все смотрели на него и не верили своим глазам. Димка пытался отобрать бутылку, но Матвей грубо оттолкнул его. А потом, когда все уже поплыло перед глазами, встал и пошел в закуток, оборудованный умывальником.

Там, в тесном помещении, пахнущем сыростью и чужим мылом, он закрыл дверь, сел на пол, а потом, сам не зная зачем, поднялся и начал биться головой о стену. Раз, другой, третий. Боль отрезвляла, выбивала из головы тупое, вязкое оцепенение. Он бился, пока из разбитой брови не потекла кровь. Теплая, липкая, она заливала глаз,. Матвей смотрел на свое отражение в мутном зеркале. Видел красное, чужое, с провалившимся взглядом лицо и не узнавал себя.

Кто-то ломился в дверь, Димка орал, чтобы он открыл. Но Матвей сидел на полу, прижимая к лицу мокрое полотенце, ждал, когда перестанет кружиться голова.

Наутро он проснулся с больной головой, разбитой бровью и… странным спокойствием. Лежал на продавленном диване, накрытый чьей-то курткой и смотрел в потолок. Рядом сопел Димка, развалившись в кресле. На грубо сколоченном столе стояли пустые бутылки, пахло перегаром и табаком.

Матвей лежал и думал. Думал медленно, тяжело.

«Коль уж осталось мало времени, полгода, может, меньше – глупо тратить его на истерики. Не дело сидеть в гараже, жалеть себя. Надо успеть всё. Всё, что не успел раньше. Всё, что откладывал на „потом“, на „когда-нибудь“, на „будет время“. Потому что „потом“ не наступит. „Когда-нибудь“ уже не придет».

Так появился список.

Матвей достал обычную тетрадь в клетку (точно такую же, как у Алисы, только новую, купленную в киоске у метро, еще до всего этого, для конспектов по физике, которые он так и не напишет) и написал на первой странице крупными буквами, почти продавливая ручкой бумагу:

«ЧТО НАДО СДЕЛАТЬ, ПОКА НЕ СДОХ»

Он смотрел на эту фразу несколько минут. И она казалась ему правильной. Без всяких прикрас. Без «если». Просто констатация факта.

Пункты рождались сами собой. Сперва глупые, детские, типа искупаться в фонтане (в центре был такой, с лягушками, мимо которого он ходил каждый день и всегда хотел, но почему-то не решался, было стыдно), съесть торт руками (никогда не пробовал, всегда аккуратно вилкой, как мама учила). Потом серьезнее – прыгнуть с парашютом (страшно было всегда, но теперь-то чего бояться?), признаться в любви маме (это оказалось сложнее всего, он даже написал этот пункт три раза, перечеркивал, снова писал, и рука дрожала), увидеть море (настоящее, живое, чтобы в глаза смотрело, а не на картинке в телефоне). Потом совсем безумные – угнать машину (просто чтобы почувствовать, что может, что руки еще держат этот мир), подраться с кем-нибудь (не по-настоящему, а так, чтобы кровь кипела), поцеловать незнакомку (ту, которую никогда больше не увидишь, чтобы не было больно вспоминать).

Он писал и внутри что-то оттаивало, холодная тяжесть в груди начинала понемногу отпускать. Список рос, пункты переплетались, вычеркивались, дописывались снова. Матвей вырвал несколько страниц, начинал заново, расставлял приоритеты, переставлял местами. Это было похоже на план. А он ведь всегда любил планы. В них всё было предельно понятно, разложено по полочкам. И не было места неизвестности, которая ждала его в конце коридора.

А последний пункт он написал дрожащей рукой.

«Не сдохнуть раньше, чем сделаю всё остальное». – медленно вывел каждую букву, будто боялся, что они распадутся.

Матвей закрыл тетрадь, положил на стол, посмотрел на неё. Тонкая, в клетку, с дурацкой картинкой на обложке.

«Ну что, братан, погнали?» – будто говорил котенок с обложки.

Матвей усмехнулся, взял тетрадь, сунул в рюкзак и вышел на улицу.

Солнце больно ударило в глаза. Но он не закрылся. Он смотрел прямо на него, щурился, но смотрел.

«Если это последнее лето, то я хочу видеть каждую его минуту. Даже если они режут глаза».

И начал жить. Быстро. Жадно. Как в последний раз.

Первый пункт он выполнил в тот же день. Купил торт в магазине что напротив, пришел в парк, сел на скамейку и съел его руками. Крем пачкал пальцы, крошки сыпались на джинсы, прохожие оборачивались и смотрели на него как на идиота. А Матвей ел и улыбался. Впервые за долгое время по-настоящему. Потому что торт оказался гадким, приторным, с каким-то резиновым кремом, но он стойко его доел до конца. Все строго по плану, ведь список это не просто слова. Это единственный способ не сдохнуть раньше времени, чувствовать, что ты еще живой.

Настоящее время. Дождливый октябрьский вечер

Матвей и Алиса сидели в круглосуточной «Пятерочке» за пластиковым столиком в кафетерии. Вокруг сновали редкие покупатели, пахло выпечкой и мокрой одеждой. Напротив них стояли два остывших кофе из автомата и то самое мороженое, которое они так и не съели. Оно растаяло, превратившись в липкую лужицу на салфетке.

Алиса слушала. Сначала с недоверием, потом с ужасом, потом с каким-то странным, щемящим чувством, которое не могла точно определить.

– Полгода? – переспросила она тихо.

Матвей пожал плечами с наигранным равнодушием.

– Врачи любят преувеличивать. Может, год. Может, два. А может, завтра свалюсь и… привет. Да какая разница? Важно не сколько, а как.

– Это цитата из «Санта-Барбары»? – неожиданно ляпнула Алиса.

Матвей уставился на нее, опешив от неожиданности. Секунду молчал. А потом расхохотался. Громко, искренне, так, что старушка на кассе обернулась и укорищненно покачала головой.

– Ты офигенная! – выдавил он сквозь смех. – Серьезно. Все, кого я знаю, начинали плакать, жалеть, гладить по головке. А ты выдала про Санта-Барбару.

Алиса смутилась. Она и сама не знала, зачем это сказала. Но слово-то не воробей…, чтобы не разреветься. Потому что внутри всё сжималось от жалости к этому парню, который сидел напротив, улыбался и рассказывал о своей смерти так, будто речь шла о банальном переезде в другой город.

– И что теперь? – спросила она. – Будешь выполнять список?

– Ага. Уже начал. – Матвей загнул пальцы. – В фонтане искупался. Это раз. Охрана, кстати, реально гонялась, но я быстрее. Торт съел один, без тебя, к сожалению. Это – два. В аэротрубе прыгнул. Это такой айф, кстати, советую. Не пожалеешь. Адреналина по самую макушку. Это три. Маме сказал, что люблю. Она расплакалась, так что пришлось соврать, что это я просто так. Ну, настроение такое.

Алиса смотрела на него и поражалась. Как можно быть таким спокойным? У неё развод родителей выбил почву из-под ног, а тут смерть. Самая настоящая. Близкая.

– Ты не боишься? – выдавила шепотом.

Матвей посмотрел на неё долгим взглядом. Улыбка медленно сползла с лица. И на секунду Алиса увидела то, что он старательно прятал за этой дурацкой бравадой. А именно, настоящий, животный ужас.

– Боюсь. – ответил он тихо. – Больше всего на свете. Но если я начну бояться всерьез, я просто лягу и умру прямо сейчас. А я не хочу. Я хочу пожить. Даже если мало. Даже если глупо. Понимаешь?

Алиса кивнула. Хотя и не понимала, не могла понять. Но кивнула.

– Так. – Матвей хлопнул ладонями по столу, возвращая прежнее дурашливое выражение лица. – С тобой всё ясно. Алиса, девочка с блокнотом. Рассказывай.

– Что рассказывать?

– А вот это. – он ткнул пальцем в её рюкзак, из которого торчал край того самого блокнота с грустным котом. – Что ты там строчила на стадионе? Любовное письмо? Жалобу в ООН?

– Стихи. – буркнула Алиса.

– Ого! – Матвей изобразил искренний восторг. – Поэтесса! Дай почитаю.

– Нет!

– Давай-давай, не жмись. Я тоже творческая личность, между прочим. На гитаре играю. Правда, плохо, медведь на ухо наступил. Зато громко.

Алиса колебалась. Она никогда никому не показывала свои стихи. Это было слишком личное, слишком интимное. Как дневник. Но этот странный парень напротив смотрел на неё так, будто ему действительно было интересно. Он видел в ней не серую мышь, не странную новенькую, а человека. Настоящего.

Она достала блокнот, раскрыла на первой странице и нерешительно протянула ему.

Матвей взял осторожно, как реликвию. Начал читать. Сначала первое стихотворение, потом второе, потом перелистнул дальше. Алиса сгорала от стыда, готовая провалиться сквозь этот дешевый пластиковый пол.

Наконец он поднял глаза.

– Слушай. – сказал он серьезно. – Это же грустно. Грустно до жути. Ты что, всегда такая?

– Нет. Последние два месяца.

– И что случилось два месяца назад?

Алиса молчала, прикусив губу. Она не хотела рассказывать. Не хотела, чтобы этот веселый, умирающий парень жалел её. Её проблемы на фоне его проблем были просто смешны.

Но он смотрел. Ждал.

– Родители развелись. – выдохнула она наконец. – Папа ушел. К другой. А мама… она будто умерла. Сидит и смотрит в одну точку. А меня как будто не существует. Переехали сюда… Новая школа, ни друзей, ни… да ничего. И я одна. Совсем одна.

В горле защипало. Алиса отвернулась, чтобы он не видел её глаз.

Матвей молчал долго. Потом вдруг взял её руку в свою. Ладонь у него была теплая и сухая, несмотря на дождь.

– А знаешь, что я думаю? – сказал он. – Мне кажется, мы с тобой похожи. Только ты грустишь по тому, что уже умерло. А я по тому, что ещё не успело родиться. Но и там, и там очень больно. Не правда ли?

Алиса кивнула, боясь заговорить.

– Так. – Матвей хлопнул по столу. – Решено. Ты мне нравишься. Будешь моим ассистентом.

– Кем? – Алиса удивленно подняла глаза.

– Ассистентом. Помощником. Соучастником, если хочешь. – он улыбнулся. – Будешь помогать мне выполнять список. А я буду заставлять тебя улыбаться. Идёт?

– Ты с ума сошел?

– Ага. Но ты же уже это говорила. Так что не удивила. Идёт или нет?

Алиса смотрела на него и не верила своим ушам. Этот парень, которого она видит первый раз в жизни, предлагает ей стать частью его последнего приключения. Это было безумием. Чистым, стопроцентным безумием.

– Я… – начала она.

– Только не говори «мне надо подумать». – перебил Матвей. – Потому что думать некогда. У меня, видишь ли, сроки поджимают. Давай сразу. Согласна? Поехали?

Он уже встал, натягивая мокрую ветровку.

– Куда? – опешила Алиса.

– Фонтан! – объявил Матвей. – Пункт номер один. Не думала же ты, что раз я уже выполнил этот пункт, то успокоился? Нет уж! Надо повторить. С тобой. Потому что в компании намного веселее. И вообще, ты должна попробовать, прочувствовать каково это, когда за тобой гонится охрана, а ты улепетываешь, сверкая пятками.

– Сейчас? Ночью? Под дождём?!

– А когда ещё? – Матвей уже двигался к выходу. – Солнце всё равно не светит. А дождь это самыц лучший камуфляж. Давай, серая мышь, выходи из норки!

Алиса смотрела на его удаляющуюся спину. На мокрую ветровку, на растрепанные волосы, на то, как он уверенно шагает к выходу, будто знает что-то такое, чего не знают другие.

А еще она вдруг поняла – если она сейчас не пойдет, то всю жизнь будет об этом жалеть. Потому что такой шанс выпадает только раз. Подружиться с сумасшедшим. Стать частью чего-то настоящего. Жить, а не существовать.

Она схватила рюкзак и побежала следом.

– Матвей! Подожди!

Он обернулся на пороге. Его улыбка осветила весь этот дешевый супермаркет.

– Догоняй!

Они выскочили под дождь. Холодные капли ударили в лицо, но Алиса даже не поморщилась. Она бежала за ним по пустынной улице, а сердце колотилось где-то в горле. Впервые за два месяца ей было всё равно, куда бежать и плевать на то, что будет дальше.

Она просто бежала. За мальчиком со списком последних желаний. И это было лучшим решением в её жизни.

– Матвей! – крикнула, догоняя. – А что там дальше в списке?

Он сбавил шаг, поравнялся с ней. Они пошли рядом, плечом к плечу.

– Дальше? – он задумался. – Торт. Самый большой. Без вилки. Голыми руками.

– Я не люблю сладкое.

– Полюбишь.

– А ещё?

– А ещё… Прыжок с парашютом. Но это дорого. Пока не потяну.

– А подешевле?

– Поцелуй незнакомки. – Матвей покосился на неё с хитрой улыбкой. – Вот это, кстати, бесплатно. Но незнакомка должна быть настоящей. Так что ты не подходишь.

– Почему? – обиделась Алиса.

– Потому что теперь мы знакомы. Очень. Я много о тебе знаю. Знаю, что ты пишешь грустные стихи и не ешь сладкое. Ты знаешь, что я скоро умру. Это уже не незнакомцы. Это… сообщники.

Алиса промолчала. Слово «умру» резануло по сердцу острым кинжалом.

Они подошли к главному городскому фонтану. Огромная чаша, в центре которой возвышалась скульптура каких-то античных богов. Сейчас была пуста, воду на зиму отключили. Но в чаше стояла дождевая вода, образовав небольшое озеро глубиной по колено.

– Ну что? – Матвей повернулся к ней. – Готова искупаться?

– Так ведь холодно! – пискнула Алиса и зябко передернула плечами.

– А ты думала, в горячем источнике будем нежиться? – засмеялся он. – Весь смысл в том, чтобы и было холодно. И страшно. И весело. Ну!

И он, не дожидаясь, перемахнул через бортик и плюхнулся в воду с ногами. Брызги полетели во все стороны.

– А-а-а! – заорал он. – Ледяная! Обалдеть! Давай ко мне!

Алиса стояла на краю. Сердце бешено колотилось. Это было безумием. И это было глупо. И, в то же время было… заманчиво.

Она зажмурилась и прыгнула.

Холод обжег ноги сквозь джинсы, перехватил дыхание, вышиб слезы. Но через секунду пришло странное, пьянящее чувство свободы. Она стояла по колено в ледяной воде под проливным дождём, напротив безумного улыбающегося парня. И смеялась.

Впервые за два месяца. Впервые по-настоящему смеялась.

– Молодец! – заорал Матвей. – А теперь бежим! Слышишь?

Где-то вдалеке залаяла собака, послышались голоса.

– Охрана! – Матвей схватил её за руку. – Ноги в руки!

Они выскочили из фонтана и понеслись по мокрому асфальту. Ветки хлестали по лицу, лужи разлетались из-под ног, сердце колотилось как сумасшедшее. Алиса бежала и чувствовала, как внутри неё расправляется что-то, что было сжато пружиной два долгих месяца. Что-то живое. Настоящее.

Они свернули в какую-то подворотню, потом ещё в одну. Наконец, остановились, задыхаясь, прижавшись спинами к холодной стене.

– Ушли. – выдохнул Матвей.

Алиса подняла на него глаза. Он смотрел на неё. И в его взгляде было нечто такое, отчего у неё перехватило дыхание. Но уже не от бега.

– Ты… – начал он.

– Эй! Молодые люди!

Фонарик охраны осветил их лица.

– Опять! – Матвей схватил её за руку, и они снова рванули по улице.

В эту ночь Алиса впервые за долгое время уснула с улыбкой.

Она лежала в своей узкой кровати, смотрела в потолок, где от уличного фонаря расползалось желтое пятно, но все никак не могла закрыть глаза. Слишком много всего было внутри. Шумного, яркого, живого. Она прокручивала в голове события вечера снова и снова. Вспоминала как они бежали по мокрому городу, как ледяная вода в фонтане заставила затаить дыхание, как Матвей протянул ей эскимо с откусанным краем и сказал: «Да ладно, я уже наелся». Она улыбнулась в темноте, натянула одеяло до самого подбородка и, наконец, позволила себе закрыть глаза.

Мокрая, замерзшая, но счастливая. Вся одежда висела на батарее, волосы еще не просохли до конца, но внутри было тепло, как не было уже очень давно. С того самого дня, когда папа сказал ту фразу. С того самого момента, когда мир раскололся на «до» и «после». Сегодня впервые за два месяца это самое «после» перестало быть вакуумом.

И впервые за два месяца ей приснился не развод родителей и не пустая квартира, где по вечерам так тихо, что слышно, как тикают часы в прихожей. Не снилась мама, которая смотрит сквозь нее, уставившись в телевизор. Не снился папа, который уходит, хлопает дверью, а звук этот отдается где-то под ребрами тупой, ноющей болью.

Ей приснились два эскимо. Одно целое, второе с откусанным краем. И приснился безумный мальчик. Тот самый, с пластырем на брови, со странным смехом и такими глазами, в которых Алиса вдруг увидела что-то знакомое. Что-то, что она чувствовала и сама. Он бежал впереди, оглядывался, смеялся и тянул её за собой. Куда-то, где не было дождя и одиночества. Где не было октября и школьного стадиона. Где можно было просто бежать, просто смеяться, просто быть живой.

Во сне она его догнала. Догнала и схватила за руку. Ладонь оказалась теплой и настоящей. И он не отпустил.

Они долго стояли посреди пустого города, мокрые до нитки и улыбались друг другу. Этот сон был таким ярким, что Алиса проснулась среди ночи, несколько минут лежала, не понимая, где она и почему в комнате так темно и тихо. Потом медленно, очень медленно, улыбка снова вернулась на её лицо. Она повернулась на бок, обняла подушку и заснула опять, чтобы успеть досмотреть то, что не успела.

В ту ночь она ещё не знала, что это было только начало.

Не знала, что этот случайный вечер, сумасшедшее купание в фонтане и мокрые кроссовки, которые она поставила сушить на батарею, перевернут буквально всё. Не знала, что этот мальчик с разбитой бровью и тетрадкой, где написан странный список, войдет в её жизнь так крепко, что она даже не заметит, как перестанет ходить на стадион и ненавидеть октябрь. Не знала, что у неё снова появится тот, кому можно доверять, с кем можно молчать, с кем можно бежать по городу под дождем и не бояться, что он исчезнет.