Инкогнито

– Если он опять повезёт тебя в Мариинский на новый год, я заболею.

Белла обречённо поджала губы. Она ненавидела объективы камер, как и любое внимание со стороны людей. В преддверии всякой публичности организм выдавал высокую температуру, и девочку оставляли болеть дома.

Анжелике тоже претили вынужденные выходы. Друзей в свете общества заводить не получалось, светская роль быстро утомляла, шепот за спиной иссушал внутренние силы. Но самой большой пыткой было смотреть на артистов там, на алтаре прямоугольного Парнаса. Анжелике казалось, что они издеваются над зрителями, ибо они избранные исполнители, а зрители – немые остальные. Именно там, на сцене, по мнению Лики, оживала музыка и торжествовала жизнь.

– А не прогуляться ли вам с Беллой? Я бы в тишине поиграл, – осторожно предложил Руслан, томимый жаждой уединения со своей тайной.

В нужный момент он бросал ноты, доставал спрятанные от отцовского кабинета ключи, вынимал из тайника чипсы (сокрытые от всех остальных поборников здоровой жизни), подчинял себе механизм дверной скважины и семенил к огромному белому ящику. Мальчишка смело нажимал на нижнюю кнопку прямоугольного блока, затем вводил на пожелтевшей клавиатуре защитный код, найденный в отцовских заметках. И всегда радовался оживающему экрану так, словно сам перемещался в безмятежность зелёного холма под голубым небом, усеянным лёгкими белыми облаками. Оставляя окно открытым на незаметную щёлочку, чтобы не пропустить звук скрипящей калитки, он с неописуемым вожделением зависимого открывал компьютерные игры.

Суббота была сладостным днём отдыха. Они наслаждались жизнью, много гуляли по лесу, играючи зарывая денежные клады там, где не ступает нога городских обывателей. Редкие приезды Венцеслава не сулили свободного веселья, дом словно зажимался и хмурился.

4

Kära dagbok3,

Подумать только, я еще не проводила прошлое Рождество, а на пороге уже следующее… всё наступает и проходит так быстро! Эхо детства звенит там, где ранит одиночество.

Весь уходящий 2014 год я диктаторски заглушала воспоминания мёртвой тишиной и цветными таблетками. Новый год – новые заповеди? Вряд ли. Новые формулировки старых заповедей!

О, а повсюду разлетается фейерверк поздравлений: «Счастья!», «Радости!», «Всего самого светлого!», «Добра и волшебства!». Экран телефона почти не гаснет, того и глядишь перегорит от пожеланий! Где нет любви, там много слов.

Ты не сулишь мне ничего, очередная долгая, затяжная ночь! А ведь когда-то ты пролетала мгновением… теперь – мучительно разъедаешь меня дистимией. Я не курю, не пью – вкус горечи гадок. Хотя отец любил топить рассудок в алкоголе, когда плохо шли дела. Дурной пример ведь тоже поучителен, не так ли?

Как неприятно вздрагивать от возгласов уличного гоготанья! Быть может, это Рождество смеется надо мной? Ведь я не соблюдаю традиции праздности, веселья, ожидания подарков под ёлкой… я рано ухожу в сон. Книги – добрые друзья, избавляющие нас от нежелаемой реальности.

Эхо неубранных следов прошлого поет внутри, оглушая своим журчанием. Прощай, жизнь! Четыре таблетки снотворного вместо Рождественского ужина – и в заколдованный мир сновидений!

Sov gott, lilla Frida!4

Произнося это имя на шведский манер, журчащая «р» смягчалась звонким «и». Её отец, знаменитый дирижёр Фред Мальмгрен, ждал мальчика, однако родилась, с его слов, «недоделанная». От женщин, по его убеждениям, на корабле жизни были одни беды. Детёныш, словно предчувствуя букет комплексов, пронзительно громко плакал. Отец всякий раз заглушал этот крик музыкой.

Со временем Фред свыкся с девочкой, заметив, что внешне она больше походила на худосочного парнишку, нежели на форменную деву. Юпитер хладнокровно лепил из дочери образ и подобие себя самого, задавшись целью взрастить её в спартанской строгости, ибо женская натура, по его мнению, отличалась изрядной тупостью, идущей на поводу у минутных страданий и мимолётных радостей.

Отцовский компаньон по затеям – Бехштайн – был в нужный момент познакомлен с малышкой. Когда ее крохотные бело-розовые пальчики впервые прикоснулась к чёрно-белой системе отправки в другие измерения, чувство всеобъемлющего восторга разожгло в душе таинственное тепло, с которым неможно было расстаться ни за какие сюсюканья!

Опытными хитростями хваткого ума Фред устраивал всё так, как ему было нужно, бомонд не мог не пользоваться хорошей репутацией. Жена покорно не вмешивалась в его отношения с дочерью. Когда супружество непоправимо надломилось, маленькая Фрида сделала мучительный выбор в пользу хозяина рояля. Её мать отнеслась к этому решению с холодной покорностью.

На далёком потомке изобретения Бартоломео Кристофори, заклеймённого знаком немецкого качества, девочка придумывала разнородные сочетания звуков, то сливая их в эскизные наброски мелодий, то весело бренча под стать ребяческой праздности. Какое-то время отец лишь фыркал, презренно вздыхая, но вскоре вынес вердикт: «царских путей в оркестр нет» и закрыл крышку на ключ. В последующем учении их ждал тяжёлый период отношений по расписанию.

В обществе взрослых дядь и тёть оркестра, коим руководил её отец, малышка Фрида застенчиво смущалась и покорно изображала хорошую девочку, представляя себя невидимкой. Музыка была опьяняюще целительна. Фрида чувствовала небывалую гордость у подножия создателя, любуясь, как отец своими большими, мощными крыльями направлял остальных музыкантов на нужные трели.

В проблески свободного от музыкальной школы времени она играла с ребятами из соседних домов, но как только чувствовала в ком-то коварный расчёт или житейскую пошлость – теряла интерес. В гимназии Фрида уяснила простую истину: люди делились на большинство гнилых и меньшинство подающих надежды. Чтобы выжить, nature profonde оголять не стоило – всякий мог уцепиться за больное место. Поддержки искать было не у кого – отец полностью посвящал себя работе и общественным связям.

В юности общение стало даваться совсем плохо. Спокойнее жилось параллельно остальному миру. Время, одаривая дружелюбными компаньонами, всегда безжалостно забирало их назад. Не ощущая в себе причины быть любимой надолго, Фрида слепо привязывалась к объекту симпатии, в одностороннем порядке переживала влюблённость, страсть, готовность броситься в омут чувств… затем покорно провожала гостя из своей жизни. Почему-то молодые люди всегда выбирали других. Она заведомо обрекла себя на одиночество – так было проще успокоить надежды. Тяжкое бремя музыкального призвания помогало сохранять ровные, равные отношения со всеми, кто был небезразличен.

Упоительный успех в творчестве компенсировался нулевым уровнем эмпатии к дочери. Он спешил нести божью коровку из железобетонных стен на траву при журналистах, но высокомерно плевал на Фриду в тяжёлые для ранимого, восприимчивого человека минуты. Думая о своём отце и о его порою граничащей с безумием сентиментальностью, она не чувствовала к нему ни малейшей капли любви, лишь слепую, наивную привязанность. Он был наставником, но не опорой. Окончание школы, гимназии, университета и первой стажировки в оркестре прошли под его надзором, но без его участия.

Попеременно сутулясь под тяжестью печали поколения разочарованных, она находила убежище в звуках. Кукловоды мелодий успокаивали её интимными комбинациями, словно маки – утомлённого путника; возрождали, как природа – потерянного. Никакие иные рацеи не стояли в одном ряду с тем, что исключительные люди музыки могли сказать без слов. Каждому звуку Фрида придавала особые свойства: нотки верхнего регистра провожала, словно всплески мелькающих капель летнего ливня; густой бас била гремучими грозами и втирала мощными раскатами; нежное, лирическое адажио растушёвывала призрачным туманом в воздухе.

В болезни отец просил замещать его. И если Фред всегда стоял за пультом с дирижёрской палочкой, то Фрида первым делом её откладывала. Когда Фред с математической точностью выверял партитуру, Фрида поддавалась собственной интуиции. В целом, Фред руководствовался холодным рассудком, а Фрида – тонкими чувствами. Ритм, темп она часто задавала сама, в отличие от Фреда, который педантично решал задачу композитора. Работа позволяла быть звеном в бесконечной цепи, что тянулась из глубины прошлого в поток будущего и передавала сквозь поколения чарующий мир, доступный всякому, у кого есть слух или воображение.

Смерть к отцу пришла внезапно. Фред оступился на парадной лестнице театра, упал и не очнулся. Всё Королевство заливалось скорбью (преимущественно формальной), но только не Фрида. На фоне усталости от очередных забот её пронзило облегчение: он больше не обзовёт её никчёмной, наивной, бестолковой, не осудит закрытость и отшельнический образ существования, не посмеётся над вегетарианством, заботой о природе, иной музыкальностью… отец был ножом, вынутым из организма – из раны хлынула заражённая кровь.

Первый сеанс у психотерапевта она беспомощно прорыдала, не сумев ничего рассказать. В строгой секретности её направили в клинику под наблюдение, назначив курс необходимых препаратов. Мальмгрен справилась за пару дней, так как была нужна оркестру. Негласные консультации со специалистами не прекратились.

5

Бывают в жизни эпизоды, воспоминания о которых отравляют радость. Невообразимо описать то, что переживает человек терзаемый душевным расстройством. Свидетелем распада личности становятся, как правило, самые близкие и дорогие.

Часы пробили полночь. Анжелика наспех сварила макароны и добавила к ним рыбные палочки, которые так выпрашивали дети, но в итоге не доели. Она неторопливо поглощала кусочек за кусочком, чувствуя, как безвкусная еда медленно погружается вглубь её ослабленного тела и наполняет чем-то вроде тепла. Бессмысленная, беспричинная грусть парализовывала, словно предтеча не то катарсиса, не то катастрофы. В такие моменты всегда утешала Луиза, пока ей не пришлось уехать.

Лику стали посещать проблемы с пищевым поведением. Она хорошо знала о тонкостях Средиземноморской кухни, была гостьей многих званных ужинов, но теперь промышленная еда имела для неё ту же ценность, что, скажем, Sandre à l’étuvée de poireaux en cocotte et morilles, sauce vin blanc5 – сытость, но не насыщение.

Истощённый организм, одолеваемый бессонницей, начал тянуться к терпкому теплу – погребок коллекционных вин стремительно опустошался. Помутнённое сознание заполнялось то благоуханием костерков из родительских походов на карьерный водоём в Ольгино, то желанием разрушать оковы зависимостей, внешних и внутренних. Вкус вина замещал вкус любви, фимиам расщеплял мозг. Незаметно для себя самой Лика стала пить до изнеможения и вдыхать до беспамятства, тщетно пытаясь начать новую жизнь с новой недели.

Истомлённая положением жены большого негодяя, она с нежностью и теплом предавалась воспоминаниям о детях, истинных наследниках своей дворянской фамилии, словно они были частью её прошлого, а не настоящего. В сладостно-горьком бреду Лика вместе с ними проживала время красивой жизни в паласах на Лазурном берегу, в шато долины Луары, в сказочных замках, в волшебных прогулках над крутыми белоснежными скалами Варанжвиль на берегу Ла Манша, где бывали Клод Дебюсси и Камиль Сен-Санс. Она втягивала ароматы лёгких завтраков и тёплых обедов на улице Ламне, пригубляла вино в честь Гийома Тиреля, грелась в воспоминаниях об уютных ужинах в ресторане Луазо в Бургундии… его владелец, бедняга Бернар, не смог вынести безвкусицы нового мира. Она засыпала без дыхания, не чувствуя тела в настоящей, убогой реальности, или кричала до обморока, принимая нынешнее положение за фатальную ошибку судьбы. Страх психиатрической экспертизы не позволял обращаться за помощью. В то же время она всё ещё выезжала с мужем в свет, каждый раз меняя камни и облачаясь фешенебельный одноразовый наряд. Несмотря на бешеную стоимость платьев, Лика избавлялась от них тотчас после мероприятия. Это был способ защиты её настоящего, непорочного мира.

Ночью, когда дети отдыхали в глубоком сне, она частенько обсуждала сама с собой замечательные французские рестораны, различия между terrine, mousse и rillette или, скажем, между soupe и potage, брезгливо осуждала заложников голодного невежества, подобных Венцеславу, жравших всё быстро и без разбора в стремлении попробовать всё. Она вспоминала винтажный Лимож и изысканные кружева с севера законодательницы моды, домик на Лазурном побережье, куда муж тайно приводил временных рабынь своего необузданного либидо… а на утро внушала Руслану и Белле, что только они ответственны за свою будущую жизнь, заклиная не повторять её ошибок.

Даже в бреду Лика продолжала танцевать классику. Чтобы хоть как-то утешить маму, Белла неукоснительно трудилась: comme la mère повторяла всевозможные балетные вариации и даже по чуть-чуть разучивала за брата Второй концерт, пока тот всё больше уходил в мир виртуальной реальности.

Венцеслав ни коем образом не занимался Беллой и Русланом. Однако после череды многолетних неудач сделать ребёнка с кем-то ещё его, наконец, заинтересовали эти дети. Новейший анализ ДНК, организованный в строгой секретности по совету одного дельца, подтвердил его сомнения…

—

Белла очнулась. Лицо кривилось от душевной боли. Венцеслав бросил её на пороге, не закрыв дверь. Суставы нестерпимо ломило от холода. Какое-то время девочка боялась пошевелиться, испугавшись, что из неё сделали инвалида. Доковыляв до маминого тела, Белка прислонилась к нему, словно жалкий зверёк в безысходности. Ей не хотелось ничего, кроме простого человеческого тепла.

Память жестоко издевалась над психикой. Белла помнила, как Венцеслав яростно ввалился в дом, как грязно и жестоко насиловал обезумевшую от частых передозировок Анжелику. А дальше в голове был чёрный квадрат, память спасительно обрывалась.

– Белочка, сыграй, пожалуйста, Второй концерт.

Слабость маминой руки погладила запутанные рыжие волосы дочери.

Белла робко подошла к роялю и, собравшись с духом, потихоньку начала играть. Анжелика молчала, отпуская из глаз боль, как вдруг сильно закашлялась и освободила бездыханный нос от накопившейся слизи, испугав свою маленькую пианистку.

– Играй! Играй! Что бы ни случилось! – обрушилась Анжелика исступлённым голосом.

В ужасном испуге Белла продолжила играть дальше, как умела, с дрожью, ошибками и страхом. Лика импульсивно сменила гнев на милость:

– Только когда оживишь это произведение полностью, моя душа обретёт покой. Ты сможешь всё. Ты сможешь…

Она крепко обняла Беллу и поцеловала в шею.

В ночь на одиннадцатое ноября Анжелика в дрожащем припадке от очередной крупной дозы уронила на ковёр зажжённую менору. Рассудок её был настолько далёк от реальности, что ничего, кроме фразы «огонь-очищающий» предпринять не получилось.

6

Фортепианный концерт номер два, опус восемнадцать, тысяча девятисотый год. Требуемый рояль – «Стейнвей и сыновья», Америка. Планируемое время игры – тридцать восемь минут. Пометка: у Караяна – тридцать пять минут, пятьдесят одна секунда. Состав оркестра – девяносто семь человек, солистка – Ада Нуберг.

Модерато – мерная последовательность аккордов субдоминантовой функции, усиливающийся звук в низком регистре. От pianissimo к мощному fortissimo. Главная тема – контрастное звучание струнных и кларнетов после четырёхзвучного мотива в двойном октавном удвоении плюс двух тактов пассажей фортепиано. Замкнутый мелодический амбитус – стремление энергии в достижении цели. Мерная ритмическая поступь. Мягкость тембрового колорита – унисон кларнета, скрипок и альта…

Четверг, день Тора, умывал ливнем с обеда до ночи. Очередная репетиция Рахманинова после нескольких месяцев работы закончилась дребезжанием в голове и тяжёлой усталостью. Яков, верный помощник отца, любезно подбросил утомлённый организм до Гамла Стана. Здесь, на одной из узеньких улочек, находилось Стокгольмское убежище – арендуемая Фридой однушка.

Этот район был мил и приятен сердцу. Воображение заполняло тени чердаков, закоулков, щелей и проёмов героями сказок госпожи Линдгрен, коими Фрида зачитывалась в детстве. Яркие декорации шумных террас и вечерних променадов радушно скрашивали серость одиночества… но сегодня небо грустило вместе с ней.

В надежде получить рекомендации по нужной дозировке медикаментов, она подняла крышку серого ноутбука и с привычной надеждой открыла очередное письмо. Содержание его было коротким: «Одними таблетками душа сыта не будет. Попробуй найти себе маленького друга».

– Психолог решил побыть пастырем… – выдохнула уставшая душа и безысходно вернулась к работе.

Мелкие буквы по левую сторону нотных станов отозвались воспоминанием смеющихся, одобрительных взглядов отца, когда его маленькая помощница озвучивала фигуры партий: Flauti – флейты, oboi – гобои, clarinetti – кларнеты, fagotti – фаготы, corni – валторны, trombe – трубы, trombone e tuba – тромбон и туба, timpani – литавры, pianoforte – фортепиано, violino I – первые скрипки, violino II – вторые скрипки, viola – альт, violoncello – виолончель, basso – контрабас.

Хотела ли она управлять наследством в виде оркестра? Мечтала, но не хотела. Среди музыкантов не было друзей или приятелей, только коллеги. С некоторыми из них Фриде порою хотелось сблизиться, но красный квадрат опасений «подставят, опорочат, воспользуются, бросят» окаймлял и уничтожал пытливость. Она стеснялась, сомневалась и переживала в себе обжигающее, иссушающее неразделённое тепло.

Природная живость её постепенно испарялась, подогреваемая бурлящей работой. Зыбкие, непрерывно звучавшие с детства печальные прелюдии всасывали в себя остатки радости. Неисследованные дебри грусти человеческих страстей поддавались её интерпретациям замечательно тонко и полно.

В свои пятьдесят Фрида не чувствовала себя женщиной средних лет, она была ребёнком под большим панцирем обременяющего шлема. Годы лишь прибавляли трудностей: климакс и уколы, доброкачественная опухоль и пункции, острые фазы депрессий и частые смены препаратов, изношенность тела и непредсказуемые боли… но благодаря опытным специалистам и надрессированной воле, Фрида мужественно держалась на плаву течения музыкальной репродуктивности.

7

Ровно неделю назад здесь было шумно и многолюдно. Трёхсот третью годовщину основания города отмечали три дня. В лучших традициях политика Потёмкина кругленькую сумму из бюджета государства оправдывали красочно и прелестно: кумиру на бронзовом коне торжественно принесли в жертву многочисленные цветы, на Дворцовой выстроились нарядные кадеты под предводительством властной, хитрой чиновницы – русской пародии на Железную леди. У набережной Лейтенанта Шмидта пришвартованный парусник традиционно наживался на обывателях, ряженые всех мастей хаотично шествовали по Дворцовой, духовой оркестр терпеливо гудел под открытым небом, вечерний фейерверк нещадно горел целый час…

Теперь же центральные улочки отдыхали в тихой утренней неге. Дворники с покорной неспешностью собирали отбросы в чёрные мешки. КАМАЗ безропотно вывозил подарки потребителей за город, пополняя губительную для жизни свалку. Движение на дороге было перекрыто – ожидали, пока проедут избранные.

«Как тут не поверить в реинкарнацию, когда на богатстве старых наживаются новые?» – Александр хмыкнул, провожая взглядом чёрный кортеж синих мигалок. Затем в очередной раз полюбовался укротителями вороных коней и побрёл по обрызганной пылью набережной реки Фонтанки. Шаг за шагом в неторопливом спокойствии. Минуя театр имени своего тёзки, он то ли засмотрелся под ноги, то ли отвесил поклон. Морщинки на его смугловатой коже впитывали тепло раннего июньского солнца. Новые ботинки, как всегда, натирали. В этом знакомом лабиринте чувствовался запах истории, не меняющейся со временем: золото, грязь и холодный северный воздух. Шмыгнув в безалаберно открытый чёрный ход академии, Александр прошёлся по следам прошлого и как раз подоспел к появлению большой гостьи.

Сегодня на просмотр поступающих ждали великую балерину. Он подготовил ей алый букет свежих, элегантных роз, кои всё ещё хранили естественно-природное благоухание. Когда его муза одарила приятной улыбкой зал, наш герой уверенно приблизился к ней, на время затмив собою прочих.

– Ах, Сашенька, какая встреча!

– Рад Вас видеть!

Она одарила она его своей привычной, гостеприимной радостью. Его обаятельная, сдержанная учтивость была пленительной и неподдельной.

– Ты теперь здесь, в Вагановке? – вопрос, к которому он был готов.

– Я теперь сам по себе. Отсюда беру отказников. И воспитываю так, как считаю нужным.

Ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь хитрая гримаса скользнула на сомкнутых губах. Она добродушно улыбнулась:

– Ну, что ж, посмотрим, повезёт ли тебе сегодня.

Тёмным трогательным взглядом мудрой, чарующей лисицы пряный, бархатный букет был одобрен. Посторонние тщетно пытались вклиниться в беседу, когда Александр гипнотизировал её дорогое внимание и присваивал себе каждую секунду случившейся встречи.

– Найти аналог Вам не так-то просто.

– Теперь уже пришли другие…

Великая балерина сделала паузу, подбирая, вероятно, точную характеристику нынешних умельцев – попрыгунчиков, гимнастов, трюкачей, не вполне зрелых духовно.

– … талант редок, ты уж постарайся!

Захватив его взгляд в скорпионовы клещи, она мягко опустила руку ему на плечо, кратко коснувшись запястьем. Энергия её вен чувствовалась сквозь кожу. На восьмом десятке жизни в ней было столько запала, что гвардейцы пошли бы на передовую, опьянённые этой недосягаемой обворожительностью. Александр улыбнулся (как она когда-то его научила), имитируя и пропагандируя жизнелюбие.

– Я в тебе не сомневаюсь, – благословила живая легенда своего последователя и тут же перефокусировала своё внимание на ещё одного знакомого господина.

Время Александра вышло. После того, как он привёл четырёх невостребованных комиссией в большой балет обходными путями, в авангарде мест для него не находилось, оставалось прятаться в тени. Он хотел было покорно двинуться на галёрку, но именно сегодня несколько влиятельных лиц незамедлительно подошли и попросили его удалиться. Знающий себе цену сделал вид, будто и так собирался уходить.

Год спустя удача вновь ускользнула из рук. Всех выделяющихся ребят, как ни странно, взяли в училище. Возвращаясь домой по гулким трубам метро, он мысленно составил некролог на свою случайную смерть: «Александр Кондратюк – видный артист балета, частый гость Большого, Мариинского, БКЗ, Александрийского… пополнивший ряды инвалидов, вынужденных закончить карьеру раньше, чем ему бы хотелось». Аналитический отдел мозга вновь стал прокручивать воспоминания о том, как всепоглощающий театр безжалостно перемалывал его сущность.

Лишившись большой сцены, он довёл себя до маргинального состояния. Его обаятельная, тоненькая, хрупкая, грациозная жена Оля, которая всегда подстраивалась под его режим, собрала чемоданы и покинула покрывшуюся затхлостью квартиру. Многочисленная публика в одночасье от него отвернулась. Он остался совсем один на подмостках своей жалкой жизни.

Какое-то время Александр мыкался в поисках заработка. Во всех заведениях, где ему доводилось танцевать или учиться ранее, отказывали. Почти за бесценок он продал скопившуюся в квартире историю, подрабатывал где только можно, познавая суть законов выживания в новообразовавшемся государстве.

Пару раз он стыдливо встречал жену с работы – с момента их расставания Ольга пошла на повышение. На вопрос что для него важнее, искусство или она, Александр не смог дать правильный ответ. Как следствие, жена запросила финальную точку – развод.

Последним шансом на воскрешение их уз могло быть обещание не связываться с балетом. Но мысли о родном ремесле не выходили у него из головы. Александр научился существовать, но не научился жить без танца. И вот, наконец, как ему казалось, совершенно неожиданно, подвернулось на столбе объявление: «В дом творчества юных требуется руководитель хореографического кружка». Он бросился туда без памяти. Директор здания советского времени принял мэтра вне конкуренции и даже оформил по трудовому кодексу, что стало исключительным везением. Так Александр Кондратюк получил мастерскую и окончательно потерял Олю.

Пологая лестница вела в большую залу с охранной будкой, гардеробом, временной выставкой работ трудящихся, грамотами и наградами, лавочками для переодевания. По бокам прятались проходы: слева – в спортивный зал, где тренировались артисты цирка, а справа – в зал концертный, где проводились отчётные выступления. Стены, словно окна в иные миры, украшали рисунки юных художников. По пути, конечно же, был буфет: пухленькая русоволосая барышня в белом чепчике любезно продавала румяные пирожки, мелкую шелуху чая в одноразовом пакетике и разбавленный порошок под названием стопроцентный сок. По полутёмной лестнице, освещаемой лишь слабым светом из четырёхугольных рам, его ученики бежали на третий этаж, каждый раз перепрыгивая через ступеньку, чтобы заранее подразогреть ноги. В длинном коридоре располагались три класса разных размеров, репетиционная, костюмерная, комнатка для преподавателей и раздевалка для учеников. В этом скромном четырёхэтажном каменном здании с портретами писателей-классиков Александр обрёл вторую жизнь.