Инкогнито

Инкогнито

Мила Фелан

Редактор Вера Видова

© Мила Фелан, 2026

ISBN 978-5-0069-7556-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящается

главному редактору моей жизни

What are you ready to pay to be free?

What are you ready to pay to be loved?

Fanny Ardant

Часть 1. Moderato

1

Зарделось небо – багряный глаз рассвета осветил свои владения. С началом нового дня Лара Фармéр и её муж, Василь Фармéр, неторопливо шли купаться в освежающем бархатном море. В безлюдном, беззаботном утреннем покое они нежно держались за руки и тихонько обсуждали вчерашний концерт: шведский музыкальный коллектив под руководством Мальмгрена произвёл на советскую публику самое благоприятное впечатление.

Это был август тысяча девятьсот шестьдесят девятого года – здесь пахло морем и изобилием житейских историй. Сюда на отдых съезжались видные деятели культуры, политики, литературы и прочих ремёсел, без которых мир погрузился бы в хаос.

Внезапно Фармеры заметили белое пятно, качающееся словно лодка в песчаных водах. Это был большой беспризорный кокон: белоснежная, накрахмаленная тряпка скрывала маленькую человеческую жизнь, покорно сосавшую собственный пальчик.

Ребёнок был похож на маленького ангела. Милый, молчаливый лик был у подкидыша, глазки – тёмненькие, смышлённенькие, личико – кругленькое, щёчки – пухленькие, бледненькие, чубчик – светленький, улыбка – бескорыстная и жизнерадостная, и до моментов испражнения животик пах миндалём.

Милиция работала недолго, определив в приют. Но потомки дворянской фамилии благородно решили оставить девочку себе, изрядно заплатив сотрудникам за сговорчивость.

Анжелику назвали в честь ангелов, дабы откреститься от любых неудобных генетических наследств. Но ничего дурного, кроме маниакального обожания музыки, танцев и гримас из девочки не вылезло. И уж больно хорошо получалось у малышки лицедействовать! Лара дивилась сходству со своей любимой актрисой немого кино, Ра Мессерер.

Малышке несказанно повезло. Фармеры уже долгое время состояли в браке и крепко любили друг друга. Не находилось дней, чтобы они марали свои уста и чужие уши грубыми, грязными словами. Развитый ум не позволял им опускаться до мелочных склок. Работали они ответственно, на совесть, в меру поддерживая друг друга. Любили отдых, ценили труд, сколотили состояние на купле-продаже антиквариата (что в Советском Союзе было непросто и небезопасно).

В этой семье не существовало световых экранов. Необходимая информация бралась из газет и книг. Не было и обилия празднеств желудка, сочетаний несочетаемого. Фармеры старались избегать поедания трупов животных, исключение составляло лишь мясо Великого поста «Viande de Quaresme», под которым подразумевалась нехищная рыба. Главным секретом вкусных блюд было их чуткое приготовление с любовью и чистотой.

Маленькая Анжелика купалась в счастливом детстве и благоволила неназидательному воспитанию. Повзрослев, поступила в Вагановское балетное училище. Краски беззаботного детства поблёкли, но девочка стойко преодолевала трудности, не жалея себя. На выпускной экзамен она больше всего на свете ждала родителей, представляя, как они пустят слезу счастливой гордости.

Но плакать пришлось ей самой. Фармерам помогли не справиться с управлением – Василь и Лара скоропостижно погибли в автомобильной катастрофе на Приморском шоссе. Лика же осталась в руках невидимых ангелов танца. С тех пор горькие реки слёз ещё долго возвращались на её прекрасное живое лицо, пока она не научилась плакать сухими слезами.

Финансов сполна хватило на похороны в семейном склепе на Смоленском. Фармеры содержали дела в порядке, долгов после себя не оставили. Вследствие их скоропостижной кончины наследнице достались двухэтажная дореволюционная дача в Лисьем носу и квартира на Лиговке с видом на Троице-Измайловский, Исаакий, Мариинку… театральные подмостки, эти декорации утешения, не приносили большого дохода, и двухкомнатную квартиру в скором времени пришлось продать. Лику пленил фамильный загородный домик, в котором прошло её счастливое детство.

Анжелика возненавидела машины с момента аварии. Когда стойкие, изнуряющие дожди участились, а леденящие порывы Аквилона усилились, приключение под названием «из пригорода – в центр Северной столицы» прибавило испытаний на прочность. Душный, зловонный, переполненный транспорт с жаровнями вместо обогревателей и терзающая барабанные перепонки подземка стали неотъемлемой частью портала в искусство. Наблюдения за жизнями одиноких попутчиков, мужчин и женщин, отпечатки их грустных, задумчивых лиц утешали. С ними она не чувствовала себя одинокой.

Тем временем страну захлестнула очередная смута. Дух коммунизма вымывался новой капиталистической химерой. Мир грязи, где даже не пытались скрывать рабство, лицемерие, алчность, похоть, чревоугодие, безразличие, насилие, издевательства над беззащитными, оголился на обломках прогнившей системы. Все те ценности, которые закладывались раньше, обрушились, словно подбитые небоскрёбы. Старые проблемы решались новыми названиями. По раненым стеклянной крошкой поребрикам с заляпанными мочой углами бывшего Ленинграда зелёные дороги пропускали в свет новую элиту с выпадающими излишками из синтетических тканей. Мимо них испуганно семенила Лика, затянув белокурые пышные кудри в пучок, спрятав прекрасную плоть в пальто, нахлобучив на балетную осанку потёртый рюкзак, оттопыривающийся, словно горб. Девственный ангел летел в сторону Московского вокзала по следам множества былых историй.

Главный театр пришёлся подарком судьбы. Анжелика полностью соответствовала требованиям, а артистизмом была настолько схожа с недавно устраненной легендой, что сразу получила ведущую партию. Начались бурный период её возвышения и нескончаемая нерворубка.

В жизни Лика обладала холодной аристократической сдержанностью, отрешённостью, но на сцене раскрывала горячую харизму и дерзкую точность образов. Танцевала она необыкновенно, самозабвенно проживая беззвучные роли. Никому не смела жаловаться на одиночество, опасаясь, что человеческое утешение могло стоить слишком дорого. Ледяными вечерами неприкаянные слёзы бурлили внутри тёплых глаз. От них она лишь отмахивалась: в училище внушили, что это слабость. И лишь невидимая коварная боль, как неусыпный завсегдатай, проверяла жива ли ещё её Анжелика, даже если дыхание уходило… на время.

Вместе с большим успехом у Лики появились богатые поклонники. Среди них был Венцеслав Воронцов. Одним банальным вечером он завалился с братвой в Большой в поисках чего-то нового и пленился Анжеликой в образе Одетты. Угрозами низкосортного сленга делец тут же запретил подельникам по цеху прикасаться к ней: недоступный ангел должен был принадлежать только ему. Чтобы произвести впечатление, он стал нескромно обхаживать даму своего сердца элитными подношениями: охапки огненных, густо-красных роз в стиле «Миллиона» Пугачёвой, бриллианты, норковые шубы, ужины в самых дорогих ресторанах столицы, а также карьерные бонусы.

Место работы Венцеслава было не принято называть дословно. Наивное большинство простачков вообще не должно было подозревать о роде его занятий. Решившийся уйти из той деятельности становился либо политиком, либо трупом. Венчик, как его именовали подельники, выбрал первое, чтобы наладить кое-какие дела. А затем ушёл в бизнес. Анжелике он представился «предпринимателем».

С некоторых пор её стала забавлять и приятно приманивать незаурядная игра Руслана Васильевича – композитора, который время от времени подрабатывал у них концертмейстером вдохновения ради. Именно она рекомендовалась на главную роль в постановке с его музыкой. Это была адаптация Второго концерта Рахманинова для балета с одноимённым названием. Музицировал Руслан Васильевич бесподобно, особенно когда она была рядом. Внезапно Анжелику захлестнуло неконтролируемое чувство влюблённости. Лишь о нём сделались все её мечты, мысли, влечения… и он это почувствовал.

Поддавшийся безудержной страсти всего несколько раз, композитор оставил свою Галатею в обременённом положении. Затем просил сделать аборт, чтобы избежать скандала и помех совместному творчеству. Ведь была и другая женщина, с которой он уже был связан брачными узами и двумя детьми. Однако в Лике вспыхнул материнский инстинкт.

Ответственность за эмбрион подтолкнула её на риск. Пусть сердцу она приказать не могла, телу – ещё как. Совершив акты совокупления с незамужним Венцеславом, Анжелика в нужный момент одарила его заготовленной беременностью. Всё прошло как по маслу: Венцеслав ничего не заподозрил и с радостью одобрил детей. У Анжелики родилась двойня, а Второй концерт так и остался призраком: Лика заменила сцену семьей. Недвижимость, акции, транспорт, банковские счета, значительно превышающие официальный доход Венцеслава, щедро оформлялись на Анжелику. Больной до наживы был бесконечно занят заработком – внезапный поток нефтедолларов на заре нового миллениума возбудил небывалый азарт. Однако любовь Венцеслава не продержалась и трёх лет.

2

В канун Рождества лавки ярмарки на центральной площади манили замёрзших прохожих раскалённым глинтвейном, имбирным печеньем и пёстрым изобилием ремёсел. Огни горели вовсю. Жители Кальмара – маленького, мистического городка под патроном собора трёх Карлов и замка примирения – говорливо суетились вокруг подарков, строили планы на предстоящие праздники и просто хорошо проводили время.

Но стоило отъехать от города чуть южнее, в сторону деревушки Вэрна, и путник терялся среди молчания оголённых зимою буков. За окном одного из домиков заповедной территории столбик термометра медленно терял кровь.

Той ночью сон оказался на редкость изнуряющим. Блуждая по извилистым дорожкам незнакомого леса, Фрида очутилась на виридиановой поляне. Взору открылся старый двухэтажный дом подле сухой лысой берёзы. Большое ветвистое гнездо венчало его крышу, в центре белел аистёнок. Внезапно крупный широколицый мужчина в чёрной кожаной куртке вышел с другой стороны и решительно направился в сторону птенца. Агрессивная, мясисто-мрачная физиономия была ничуть не знакома. От страха Фрида молниеносно спряталась в кусты. Земля выпустила облако ядовито-серого дыма. Вдруг из гнезда вылетела рыжая белка, по всем признакам заражённая бешенством. Бесстрашно настигнув живодёра, она укусила его в лоб и стремительно направилась к Фриде – её, испугавшуюся, будто бы разбил паралич. Глазастая остановилась у самых ног и впилась взглядом, отражающим зелёную листву. Хриплые крики злодея, содрогавшегося в конвульсиях, расплывались в тумане…

Видение оборвалось утренней дробью будильника. Фриде предстояло направиться в строгий, парящий над седой северной морской пучиной, Стокгольм. Начиналась подготовка к летнему сезону 2015 – очередная годовщина рождения дирижёра Фреда Мальмгрена, её отца. Планировалась работа над Палладио, ярким струнным произведением Карла Дженкинса.

С тех пор, как Фрида стала руководителем оркестра, неожиданные смятения то и дело подпитывали её тревожность. Вот и теперь, открыв электронную почту, Фрида не обнаружила хороших новостей. В одном письме были пожелания к новому сезону от Королевской семьи – сплошь названия фортепианных, но не струнных произведений. В другом сообщении Лена (ведущая скрипачка) писала, что уже несколько месяцев ждёт ребёнка и в ближайшей перспективе покинет оркестр на какое-то время. Это подразумевало и то, что её влюблённый муж Юхан (ведущий виолончелист) вряд ли сможет всецело погрузиться в работу над Палладио.

«Что делать?» – извечный вопрос, который остро хотелось вынести на голосование. Обрисовав ситуацию собравшемуся на репетицию оркестру, Фрида предложила всем высказать соображения. Внимательно оглядев молчаливых музыкантов, она остановилась на улыбке пианистки, Ады Нуберг, сотканной из приторно-сладкой дружелюбности. В своё время Фред Мальмгрен видел в ученице Нуберг выдающуюся вертихвостку, обладавшую работоспособностью, но не талантом. Любая отсебятина, по его мнению, выходила у Ады дурно. Фрида же всегда пыталась додумать о ней что-то ещё, таинственное и недосказанное, оправдывая простую посредственность нераскрытым потенциалом.

– Пришло время Второго концерта!

Без каких-либо сомнений или комплексов этот горделивый возглас сотворил всеобщее смятение.

В оркестре зашелестели разговоры. Второй концерт Рахманинова Фред называл «ключом к бесконечному успеху», но так и не сумел воплотить в жизнь. Почему – осталось загадкой. Причины своих поражений он никогда никому не озвучивал.

– Мы сделаем то, что не сделали раньше, решайтесь! – не унималась Ада.

Мальмгрен воспитал в оркестре авторитарный порядок: музыканты либо повиновались, либо признавались параноиками. Впрочем, каждый имел право на собственное, бесценное мнение.

Шёпот голосов вокруг одинокого молчания давил на Фриду оглушительной силой. Ответ вышел негромким:

– Попробуем вспомнить Модерато, чтобы не тратить время зря.

Фриду расслышали не все, однако Ада тут же победоносно облизала нижнюю губу и скользнула за клавиши, дабы начать своё вступительное соло. Игра её, подобно истерическим припадкам, то удавалась на ура, то выходила совсем дурно.

К восьмому предложению Фрида вошла в кураж и утонула в работу настолько, что позабыла о привычных фикапауз1. Опомнившись на четырнадцатом пассаже, она набросала сценарий работы на следующую встречу и завершила репетицию.

Улучшив момент, Мальмгрен осторожно подозвала Лену:

– Почему ты так долго молчала?

– Я боялась, что ты осудишь. И Юхан боялся. Мы ведь знаем, что…

«Ах, да. Отец трепал всем направо и налево, что я бесплодна, зато всецело буду принадлежать музыке», – подумала Фрида и вмиг произвела большое внутреннее усилие, чтобы вместо раздражения изобразить радость:

– Ничего страшного. То, что касается меня, касается только меня. А для вас будет сделано всё возможное, чтобы малыш спокойно адаптировался в первые годы жизни. В конце концов, работа – это не главное?

Лена не побоялась приобнять сжавшуюся от неожиданности самаритянку, чтобы разделить собственное счастье.

В тот день владычица оркестра на всех скоростях мчалась на машине в свой загородный дом, в свою отдушину. Ей было плевать на длинное расстояние и на свою жизнь. Хотелось лишь одного – подальше от всех спрятаться. Залетев в калитку, пошатываясь от усталости, она закрыла входную дверь на все замки и под ликование двух котов, нетерпеливо стучащих мокрыми носами по окнам, пронзительно, душераздирающе зарыдала. Непоколебимый ствол многолетней берёзы сочувственно поддерживал её обессилевшее тело.

Вдруг откуда не возьмись на Фриду прыгнула белка. Женщина вскрикнула, коты взволнованно защёлкали зубами, а попрыгунья тут же бросилась наутёк и в мгновение ока скрылась за деревянным забором.

– Helvete!2 – вскрикнули солёные от слёз губы.

Рыдания Фриды как рукой сняло. Осмотрев тело, она не нашла никаких царапин или зацепок. И с облегчением выдохнула.

В остатке дня Фрида, следуя совету своего психолога, отбросила всяческие размышления о работе. Тяжёлая голова и лёгкое тело погрузились в тёплую воду – обволакивающая молоком миндаля жидкость благотворно смягчила напряжение. Острые думы размякли и медленно потекли в глубину сознания.

С юности Фриду необъяснимо тревожила музыка Рахманинова: плавные переливы гипнотически успокаивали, а стремительные переходы будоражили мышцы, приводили организм в возбуждённо-активное состояние. Она глубоко очаровывалась, но подспудно тревожно боялась.

Целительная вода стала остывать, Фрида разомкнула клапан. Толстое махровое полотенце лучшего качества укутало бледное хрупкое тело, влажные следы потянулись к комнате. На дубовом столе её ждал исписанный черновик ответов на вопросы предстоящего интервью. Чтобы звучать максимально спокойно, следовало проговаривать одно и то же по многу раз. Публичность давалась ей безобразно: от страха проглатывались паузы, как следствие, не хватало дыхания, на лице появлялись ненавистные красные пятна, путались слова, искажался смысл…

«Что чувствует дирижёр на сцене?»

– Максимальную концентрацию и сосредоточенность. Чтобы не упустить ни малейшей детали.

«А на репетиции?»

– Колоссальную отдачу энергии на расшифровку произведения создателя.

«Что утомительнее: репетиции или выступление?»

– Равноценно.

«Вы планируете сочинить что-то своё?»

– Время покажет.

В юности она любила сочинять музыку, даже одноклассницы – нынешние журналистки – вздыхали с восторгом и завистью. Фред оценивал её наброски ёмко – «все гении уже мертвы, ты не успела» и безжалостно – «если Бах и прикладывает руку с небес к нашей музыке, то на тебе он явно отдыхает».

«Фред всегда говорил в интервью, что дочь много значит для него. Это так?»

– Абсолютно.

Фриду пронзила грустная обречённость. Жемчужные кисти обрывистыми движениями нашли круглую пластиковую таблетницу. Хозяйка хладнокровно сглотнула несколько цветных фигурок, сожалея, что нельзя выпить их все. В телефоне загорелось сообщение от Ады Нуберг:

«Я подумала вот о чём. Давай оркеструем популярные поп-хиты?»

Фрида крякнула нечаянным смешком и ответила лишь одним словом:

«Опрометчиво».

Та продолжала слать текстовые сообщения, но Фрида уже не читала – необходимая доза антидепрессантов начинала окутывать её сонной слабостью. Оставив этот вечер ради будущего, она скрылась под волною ласкового плюшевого одеяла.

3

С младенчества Белла танцевала везде, где можно, а Руслан барабанил обо всё, что можно. Анжелика решила – будут танцовщицей и музыкантом. Белле достался балет, Руслану – рояль. Дети не ходили в школу, но получали многостороннее классическое образование на дому. Точные науки чередовались с гуманитарными. Особая роль отводилась искусству: живописи, хореографии и музыке.

«Помогай себе сам, и судьба тебе поможет!» – напоминала им Анжелика в совместных делах. Белла и Руся жили в спокойном, жизнерадостном ритме, не зная материальных и нравственных лишений. У них не было правил, но были традиции, скажем, помогать с сервировкой стола, торжественно выносить блюда, зная до мелочей то, что им приготовили, искренне незаурядно благодарить за пищу, честно выполнять свою работу, не халтурить в учёбе и с достоинством воздавать уважение приглашённым мастерам своего дела, которых Анжелика выбирала лично.

Ребятишки естественным образом копировали доброту и усидчивость взрослых учителей. Любили и уважали Луизу: эта замечательная француженка из Долины Луары работала у них по хозяйству. В доме царил приятный порядок, а приготовленная еда была для детей моментом большого счастья, ведь никаких перекусов, кроме садовых фруктов, они не получали.

Двухэтажный особняк и его окрестности были для Анжелики, Беллы и Руслана смыслом существования. Время здесь плескалось неосязаемыми волнами. Причудливый полумрак пучины скрывал юных старосветских аргонавтов от остального мира, наполненного общественными предрассудками. Лика воссоздавала жизнь, которую знала не понаслышке: играла с детьми в воскресные рыночки, будь то воображаемые Бастилия или Сен-Мало, обмениваясь игрушечными блюдами или поделками, приправляя всё радостными, вежливыми фразами: «Моя милая госпожа, мой милый господин, мне, пожалуйста…». Находясь в воображаемом Провансе, они с удовольствием могли заглянуть на вымышленный литературный фестиваль в замок маркизы де Севинье в Гриньяне, где сами читали письма известных писателей, великолепные поэмы и мудрые изречения. Насыщенный голос Анжелики свободно балансировал между головным и грудным регистром, озвучивая поэзию.

Время от времени Руслан негромко отрабатывал задание на белом блестящем рояле с золотой гравировкой «Steinway & Sons». Пальцы двигались неохотно, но, словно пригвождённый к банкетке, он упорно разучивал обещанные пассажи. Белле очень нравилось дело брата, она с удовольствием просила у него уроки и тайком подменяла его игру, когда мама уходила в свою комнату отдыхать. Но чаще девочке приходилось выполнять собственные физические упражнения: ей было велено развивать заурядную от природы гибкость, выворотность, невысокий подъём, а заодно и выносливость. Мама оберегала свою крошку, выполняя задания вместе с ней; идеально чувствуя тело, помогала облегчить сложности.

Анжелика часто воссоздавала спектакль, вспоминая время от времени про первое с Венцеславом знакомство:

– Ваш папа подошёл ко мне после премьеры в Большом театре и сказал…

– Откуда Вы такая? А я ответила: «Из Ленинграда», а он: «А я из Петербурга», – подыграл Руслан, изображая сосредоточенность на нотах.

– Именно так! – отпустила Лика после сценического смешка и вновь опустила смолистые глаза в книгу.

Не сумев должным образом сконцентрироваться на тексте, медленно, словно придерживая бархатные шелка вокруг тела, она вытянулась и тихонько, изысканно запела:

– Pour ne pas vivre seul…

Когда-то в этой гостиной целыми поколениями собирались на литературные чтения. Здесь авторы заменяли людей, слова вкушались вместо пищи, страницы читались вместо отложенных на время дел. Почитателей этой славной традиции осталось лишь трое. Книги лежали повсюду, даже возле балетного станка и в тени рояля. Для многочисленных литературных произведений существовала даже отдельная комнатка на чердаке, которую ласково звали «Читалка».

– Одна тысяча восемьсот двадцать восьмой год. В ту пору здесь ещё жили наши предки из рода Фермор-Стенбоков. Но когда мои родители переоформляли паспорта после войны, им ошибочно записали «Фармер», – завораживающим голосом пряного мускуса продолжала Анжелика.

Белла осторожно поменяла положение ног так, чтобы почувствовать плавный, приятный рост физических возможностей. Чуть больше усилий – и блаженную молодую плоть пронзила бы боль, зыбкая и едкая. Наедине с собою девочка интуитивно чувствовала, как не перегнуть усилия. Впрочем, без боли драгоценное счастье было бы обыденностью. «Родиться талантом – великое испытание, не растерять его со временем – великое счастье!» – величественно говорила мама. И зачем-то добавляла порою: «Никакие фасады не заменят то, каким ты являешься изнутри».

– А у папы фамилия от кого? – уточнила Белла, наблюдая за рождением зари. «Как гармоничен должен быть этот мир!» – думалось её тёплой головке на фоне бесконечно меняющегося безбрежного неба, танцующих по ветру гибких деревьев, летящих вдаль неприкаянных птиц…

– Из тех, кого нельзя называть, – буркнул Руся, догадываясь, что отец занимался чем-то не вполне честным. Чуткая на слух Анжелика тут же расслышала его мимикрию. Бронзовые лучи солнца пожаром сверкнули на её бриллиантово-бледной коже, затем запутались в пепельно-оливковых волосах и мгновенно угасли. Мышцы коралловых губ плавно дрогнули и добавили с наигранной усмешкой:

– Скорее слишком известная, чтобы её называть.

– Знаешь, мама, что я думаю? – внезапно повернулась Белла, словно окрылённая откровением.

– Да, милая? – мягко отозвалась Анжелика.

– Я считаю, что мне и Русе надо взять твою фамилию! – прищурила свои индиговые изумруды Белла. – Догадываешься, почему?

– Почему, Беллочка? – улыбнулась мама, отзывая холодными пальцами колкую пелену с глаз.

– Во-первых, ты красивая, а он нет. Жирный, сутулый, с лицом агрессивного бульдога. Во-вторых, ты атлант искусства, пример для подражания, а он не пойми кто. В конце концов, «Фармер» звучит приятнее, чем «Воронцова»!

– Прекрасное в глазах смотрящего, – нежно усмехнулась Лика. – Ваш отец даёт то, чего многие лишены от рождения, он имеет большие деньги и всеобъемлющие возможности. А как этим распорядиться в будущем, вы решите сами.

– Ты всегда с нами добра, а его доброта фальшивая или… то самое слово, которое ты объясняла сегодня.

– Напускная?

– Верно, напускная и двуличная! И командует он нами, как рабами. Никакого выбора! Разве это можно назвать большими возможностями?

Нечаянный поток мыслей прервался. Девочка вновь отвернулась к природе. В студёную пору тепло дивных лучей рассвета было особенно ценно для созерцания. Белла продолжала говорить тихо, но её все слышали:

– Надеюсь, он не повезёт нас больше на свою работу. Там так воняет!

Она слегка наморщила личико, вспомнив, как ни один ёлочный ароматизатор не перебил незаконные захоронения отходов, «переработкой» которых занимался Венцеслав. А Руслан, напротив, вспомнил, как играл у папы на рабочем компьютере и скрестил пальцы, чтобы Всеслышащий не исполнил её пожелания.

– Это место уже закопали. Теперь он в Москве, – благозвучно ответила Лика и погрузилась в книгу. Порою её одолевало жуткое желание кричать, но она сдерживалась глубоким, медленным дыханием, концентрируясь на мгновениях света, и лишь литература дарила ей убежище от устрашающей правды.