Счастье начинается с тебя

– Видите ли, у вас опухоль. Вот здесь, – доктор показал на снимке черепа место, где она располагалась. – Судя по анализам, опухоль нехорошая. Это объясняет и ваши постоянные головные боли, и бессонницу, и быструю утомляемость. Самое плохое, что у новообразования есть тенденция к быстрому росту. Оно увеличивается – вот что действительно плохо.

– И что, меня теперь на операцию? – спросила она, холодея от ужасных предчувствий.

– Да нет, – доктор нахмурился ещё больше. – Вот ваши кардиограммы за последний год. У вас очень слабое сердце. Такое впечатление, будто оно зажато со всех сторон и не способно работать в полную силу. Оно может не перенести операцию. Поэтому сначала нужно подлечить сердце, а уж потом…

Он не договорил, а женщина поняла, что «потом» может не наступить никогда. Или сердце не выдержит, или опухоль задавит.

– Кстати, анализ крови у вас тоже не очень. Гемоглобин низкий, лейкоциты высокие… Я пропишу вам лекарства, – сказал доктор. – Но и вы должны себе помочь. Вам нужно привести организм в относительный порядок и заодно морально подготовиться к операции.

– А как?

– Положительные эмоции, тёплые отношения, общение с родными. Влюбитесь, в конце концов. Полистайте альбом с фотографиями, вспомните счастливое детство.

Женщина только криво усмехнулась.

– Попробуйте всех простить, особенно родителей, – неожиданно посоветовал доктор. – Это очень облегчает душу. В моей практике были случаи, когда прощение творило чудеса.

– Да неужели? – иронически спросила женщина.

– Представьте себе. В медицине есть много вспомогательных инструментов. Качественный уход, например… забота. Прощение тоже может стать лекарством – причём бесплатно и без рецепта.

Простить. Или умереть. Простить или умереть? Умереть, но не простить?

Когда выбор становится вопросом жизни и смерти, остаётся только решить, в какую сторону ты смотришь.

Болела голова. Ныло сердце. «Где ты будешь хранить свою обиду?» – «Здесь и здесь». Теперь там болело. Пожалуй, обида слишком разрослась, и ей захотелось большего. Ей вздумалось вытеснить свою хозяйку, завладеть всем телом. Глупая обида не понимала, что тело не выдержит – умрёт.

Она вспомнила своих главных обидчиков – тех, из детства. Отца и мать, которые всё время или работали, или ругались. Они не любили её так, как она этого хотела. Не помогало ничего: ни пятёрки и похвальные грамоты, ни выполнение их требований, ни протест, ни бунт. А потом они разошлись, и каждый завёл новую семью, где ей места не оказалось. В шестнадцать лет её отправили в техникум, в другой город, всучив билет, чемодан с вещами и три тысячи рублей на первое время – и всё: с этого момента она стала самостоятельной и решила: «Не прощу!».

Она носила эту обиду в себе всю жизнь. Она поклялась, что обида вместе с ней и умрёт, и, похоже, так оно и сбывается.

Но у неё были дети, были внуки и вдовец Сергей Степаныч с работы, который пытался неумело за ней ухаживать, – и умирать не хотелось. Ну правда – рано ей было умирать.

«Надо простить, – решила она. – Хотя бы попробовать».

– Родители, я вас за всё прощаю, – неуверенно сказала она.

Слова прозвучали жалко и неубедительно. Тогда она взяла бумагу и карандаш и написала:

«Уважаемые родители!

Дорогие родители!

Я больше не сержусь.

Я вас за всё прощаю».

Во рту стало горько, сердце сжалось, а голова заболела ещё больше. Но она, покрепче сжав ручку, упрямо, раз за разом, писала:

«Я вас прощаю. Я вас прощаю».

Никакого облегчения – только раздражение поднималось.

– Не так, – шепнул Ангел. – Река всегда течёт в одну сторону. Они старшие, ты младшая. Они были прежде, ты потом. Не ты их породила – а они тебя. Они подарили тебе возможность появиться в этом мире. Будь же благодарной.

– Я благодарна, – произнесла женщина. – И я правда очень хочу их простить.

– Дети не имеют права судить своих родителей. Родителей не прощают. У них просят прощения.

– За что? – спросила она. – Разве я им сделала что-то плохое?

– Ты себе сделала что-то плохое. Зачем ты оставила в себе ту обиду? О чём у тебя болит голова? Какой камень ты носишь в груди? Что отравляет твою кровь? Почему твоя жизнь не течёт полноводной рекой, а струится хилыми ручейками? Ты хочешь быть правой или здоровой?

– Неужели это всё из-за обиды на родителей? Это она, что ли, так меня разрушила?

– Я предупреждал, – напомнил Ангел. – Ангелы всегда предупреждают: не копите, не носите, не травите себя обидами. Они гниют, смердят и отравляют всё живое вокруг. Мы предупреждаем. Если человек делает выбор в пользу обиды – мы не вправе мешать. А если в пользу прощения – мы должны помочь.

– А я ещё смогу сломать этот коралловый риф? Или уже поздно?

– Никогда не поздно попробовать, – мягко сказал Ангел.

– Но они ведь давно умерли! Не у кого теперь просить прощения – и как же быть?

– Ты проси. Они услышат. А может, не услышат. В конце концов, ты делаешь это не для них, а для себя.

– Дорогие родители, – начала она. – Простите меня, пожалуйста, если что не так… И вообще – за всё простите.

Она какое-то время говорила, потом замолчала и прислушалась к себе.

Никаких чудес – сердце ноет, голова болит, и чувств особых нет: всё как всегда.

– Я сама себе не верю, – призналась она. – Столько лет прошло…

– Попробуй по-другому, – посоветовал Ангел. – Стань снова ребёнком.

– Как?

– Опустись на колени и обратись к ним, как в детстве: мама, папа.

Женщина чуть помедлила и опустилась на колени. Она сложила руки лодочкой, посмотрела вверх и произнесла:

– Мама. Папа.

А потом ещё раз:

– Мама, папа…

Глаза её широко раскрылись и стали наполняться слезами.

– Мама, папа… это я, ваша дочка… простите меня… простите меня!

Грудь её сотрясли подступающие рыдания, а потом слёзы хлынули бурным потоком. А она всё повторяла и повторяла:

– Простите меня. Пожалуйста, простите меня. Я не имела права вас судить. Мама, папа…

Понадобилось немало времени, прежде чем потоки слёз иссякли. Обессиленная, она сидела прямо на полу, привалившись к дивану.

– Как ты? – спросил Ангел.

– Не знаю. Не пойму. Кажется, я пустая, – ответила она.

– Повторяй это ежедневно сорок дней, – сказал Ангел. – Как курс лечения. Как химиотерапию. Или, если хочешь, вместо химиотерапии.

– Да. Да. Сорок дней. Я буду.

В груди что-то пульсировало, покалывало и перекатывалось горячими волнами. Может быть, это были обломки рифа. И впервые за долгое время совершенно, ну просто ни о чём, не болела голова.

Начала писать диету прощения. Два листа исписаны, а в активе всего пятнадцать пунктов. Кажется, понадобятся долгие часы, чтобы довести это число до семидесяти. С каждым написанным словом ком в горле растёт, но в то же время словно покрывается сетью мелких трещин, истончается. Пишу дальше, наблюдая за реакцией тела.

Мозг сопротивляется, ленится, и в голове звучит настойчивый вопрос:

«Зачем тебе это? Думаешь, поможет? Ведь это не первая попытка прощения…»

Но я делаю шаг навстречу себе, продолжаю, потому что нутром чувствую: это работает. Тело не врёт, оно уже откликнулось. Процесс запущен, и я пишу следующий пункт.

Первые восемнадцать – сплошные претензии, а потом вдруг потянулось:

«Прощаю папу, прощаю себя…»

К шестьдесят девятому пункту вырвалось:

«Я прощаю своего любимого папу…»

Удивительная практика. Буду продолжать диету прощения в течение недели.

⠀

Практика «Диета прощения»

Целую неделю пишешь диету прощения по строгой форме.

Диету пишешь 7 дней подряд, по 70 предложений в день.

Предложения нумеруешь от 1 до 70, не перечитываешь и не показываешь никому.

Если ты пропустил (а) один день, диету начинают заново – снова 7 дней.

Диету нельзя писать на компьютере – она должна быть написана от руки.

Это обеспечивает глубокую проработку на уровне подсознания, так как подключается ещё и кинестетический путь восприятия.

Все предложения начинаются по одной формуле:

Я, [полное взрослое имя (не Любочка, а Любовь)], прощаю [на кого пишется диета] за [то, за что прощается].

Писать нужно:

неделю на маму,

неделю на папу,

неделю на себя.

Пример:

«1. Я, Анастасия, прощаю маму за то, что она в детстве ставила меня в угол.

(Я, Анастасия, прощаю себя за то, что я обиделась на маму за то, что она поставила меня в угол).

2. Я, Анастасия, прощаю маму за то, что она жалуется на жизнь…»

Начало предложения («Я, Анастасия, прощаю…») каждый раз переписывается полностью —

нельзя ставить значки типа «– // —».

После написания 70 предложений листки бумаги с диетой сжигаются, а пепел спускается в унитаз.

Желательно сжигать диету в день написания.

Если возможности сжечь нет, листки можно порвать, а затем спустить в унитаз.

В момент сжигания диеты на место очищенного негатива следует поставить позитивные утверждения.

В такие моменты обычно думают о том, как ты любишь этого человека, как ты к нему хорошо относишься, какие светлые чувства ты к нему испытываешь.

Глава 2.

Дом, где я училась

быть сильной

Сегодня меня охватила ностальгия, и я погрузилась в тёплые воспоминания о детстве. Один из самых ярких моментов связан с моим девятым днём рождения.

15 апреля 2001 года, Пасха. Наш район Лесозавод в городке Зима утопал в весеннем солнце. Папа сделал мне двойной подарок: жёлтый тамагочи и электронные детские часы. Это был особенный день.

В детстве самым страшным наказанием было лишение прогулок. Отец был строг: опоздание домой на пять минут оборачивалось пятью днями домашнего ареста. Сейчас, будучи взрослой, я до сих пор терпеть не могу опаздывать – будто во мне до сих пор звучит эхо тех детских наказаний. Но я благодарна отцу за эту строгость, ведь именно она приучила меня к пунктуальности.

Помню, как папа вручил мне часы со словами:

«Лена, теперь ты точно не будешь опаздывать домой и сможешь спокойно гулять каждый день!»

Моему счастью не было предела. В тот день все вокруг праздновали Пасху, а мне казалось, что весь мир отмечает мой день рождения. Мы с родителями купили газировку, куличи и крашеные яйца, а потом я с подружкой отправилась гулять на речку Оку, которая протекала рядом с Лесозаводом. Тёплый весенний день, куличи, крашеные яйца и шипучая газировка – для меня это был самый счастливый день рождения.

Иногда так здорово вернуться в детство, ведь там были не только трудности, но и моменты искренней радости. Вспоминая этот день, я не могу сдержать улыбку. Воспоминания наполнили меня теплом и светом. Глядя в окно на яркое солнце, я чувствую, как моя душа тоже светится от радости пережитого.

Застыв в тишине, я ищу отправную точку – первую строку, что выведет к истории, обретающей форму книги. Но голос сомнения шепчет: смогу ли я когда-нибудь назвать дату выхода, рассказать о жизни, столь уязвимой и личной?

Страх ранить близких сковывает, заставляет съёживаться от чувства неловкости. И всё же сквозь эту тень пробивается луч надежды – возможность открыть глаза на то, что счастье существует вопреки всему.

Переживать прошлое нелегко. Воспоминания, словно осколки, ранят душу, напоминая о минувших днях. Но я верю в себя, в свою способность преодолеть боль. У меня получится.

Итак, продолжим. До восьми лет, до того момента, как я пошла в школу, мы жили у бабушки. А потом отец совершил очередную подлость – разбил все стёкла на веранде в пьяном угаре, а позже украл бабушкину корову. Ту самую корову, которая кормила её, давала молоко на продажу. Зимой, сговорившись с кем-то, он увёл животное, заколол и продал.

Не представляю, что творилось тогда в душе бабушки. Она просто приютила нас по-человечески, вкладывая душу в меня, горячо любя мою маму. И вот – такое предательство.

После кражи коровы у бабушки, совершённой моим отцом и его друзьями, она попросила нас съехать. Полиция спустя время раскрыла это преступление. Хотя бабушка и написала заявление, отца не посадили, но она настояла на нашем отъезде.

Бабушка помогла нам снять квартиру в бараке лесозавода города Зима. В этой двухкомнатной квартире всегда было много муравьёв. Хлеб, оставленный на столе, они тут же облепляли. Помню, мама с папой подвешивали хлеб на верёвках, чтобы защитить его от насекомых, используя эти же верёвки ещё и для сушки.

Воспоминания вспыхивают, как далёкие зарницы. Крохотный срок в той квартире. Внезапный мамин уход. Ссора с отцом. Новая обитель – барак на два этажа. Вода из крана, но без слива. Печь, требующая заботы детских рук. Мне восемь или девять. Мы вдвоём с мамой.

Переезд был недалеко – всего метров семьсот-восемьсот. Мама ушла за вещами, оставив меня с рыбой – речным даром подруги.

«Почисть, пока я не вернусь».

Я, маленькая, взялась за дело. Разрезала брюхо, и тут… из распоротой плоти поползли мерзкие, склизкие черви. Селитёр. Крик ужаса застрял в горле. Бросив всё, я вылетела из кухни, из дома, в холодный подъезд. Ноябрьский озноб пронизывал тонкую одежду, голые ноги мёрзли в тапках. Я дрожала в ожидании мамы, не смея вернуться в дом, где обитал этот кошмар.

Мама пришла, удивилась моему перепуганному виду.

«Там червяк!» – пролепетала я, не в силах сдержать дрожь.

Мама вошла в дом и убрала злополучную рыбу.

Кошмар, казалось, не прекращался. Отец пил беспробудно, и побои стали обыденностью. Однажды ночью, в лютый мороз, когда столбик термометра, казалось, опустился до минус сорока, пьяный отец устроил скандал. Мы с мамой выбежали из дома: я – в одной ночнушке, босиком, с лентами для волос в руках. Помню, как, дрожа от холода, обматывала ими ноги, пока мы бежали к маминой подруге.

Столько воспоминаний, о которых больно или стыдно говорить… Зато помню, что мы ели. Свиные шкуры, опалённые в печи. Шкуры приносили отец, тётя и дядя с фермы, где разводили свиней.

Позже я узнала, что эти шкуры не доставались им просто так. Папе, маме, дяде Саше и тёте Гале приходилось их воровать. Ночью, рискуя жизнью, они шли через железнодорожный мост над Окой, пробирались через дыру в заборе на ферму, набивали шкурами мешок из-под картошки и несли домой этот «деликатес». Шкуры ошпаривали в печи, и для нас это было настоящее лакомство. Иногда им удавалось принести немного мяса, и папа варил тушёнку.

На ферме эти шкуры никому не были нужны. После забоя поросят их просто выбрасывали в кучу, а потом вывозили на свалку. Но для меня и моей семьи это была еда, лакомство, потому что поесть удавалось не всегда.

Картошка в мундире да свиные шкуры – вот и все деликатесы. Фрукты были редкостью.

Я даже любила болеть. Сейчас понимаю: пусть уколы, пусть таблетки – но в больнице я чувствовала себя нужной. В такие моменты мама словно прозревала, видела меня. До болезни она будто не замечала моего существования.

Как ни странно, я любила больницы. Тяжёлые бронхиты с температурой под сорок один градус казались мне… благословением. В эти моменты мама словно вспоминала о моём существовании и могла купить мне йогурт, грушу или яблоко. В остальное время это было неслыханной роскошью.

Гранаты, жвачка, колбаса – всё это казалось пищей небожителей. Колбасу я ела только в гостях – и глазами, и душой. Готовая проглотить её целиком, ощущая голод, будто зверь. Этот тонкий ломтик был волшебным деликатесом.

И долгое время, уже взрослой, я отрывалась в магазинах Усолья, набирая колбасу пакетами. Килограммы варёной, копчёной, сосисок – всего было мало. Не то чтобы я ела её тоннами, но сама возможность купить много казалась исцелением. Будто в душе зияла огромная, ненасытная дыра – дыра, которую я пыталась заткнуть этими покупками.