Счастье начинается с тебя

Счастье начинается с тебя

Елена Игоревна Иващук

Редактор Светлана Викторовна Дулепова

© Елена Игоревна Иващук, 2026

ISBN 978-5-0069-7567-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эта книга – больше чем автобиография. Это крик души и тихая молитва, операция без анестезии и нежное бинтование ран. Елена ведет читателя по лабиринтам своей памяти: от ужаса четырехлетней девочки, застывшей перед отцом с топором, до отчаяния взрослой женщины, глотающей горсть таблеток в поле. Пьяный отец-сапожник с золотыми руками, мать, вечно отстраненная или обвиняющая, нищета, травля в школе, предательства, смерть сестры – жизнь, казалось, делала все, чтобы сломать ее.

Но эта история – о воскрешении. Отчаявшись и тяжело заболев, Елена начинает мучительный путь «диеты прощения». Она пишет письма родителям, делает поклоны, выписывает обиды, чтобы сжечь их. Сквозь боль, гнев и слезы она приходит к шокирующему открытию: ключ к свободе – не в осуждении, а в благодарности. Благодарности за жизнь, за уроки, за ту силу, что выковали в ней испытания.

Написанная нервно и честно, как дневник терапии, эта книга – спасательный круг для тех, кто несет в себе груз детских обид. И доказательство того, что даже из самого темного прошлого можно выйти к свету, научившись любить, прощать и быть счастливой вопреки всему.

Глава 1.

Осколки детства

Сейчас я в гостях у Зои. Сегодня вечером планируем разговор о моём детстве. Да, я согласна: привычка обвинять и быть жертвой – это хуже, чем привычка курить.

Многие скажут: детские воспоминания до пяти лет – лишь смутные тени. Но бывают моменты, врезающиеся в память намертво, не стираемые ни тридцатью годами, ни временем. Мне было четыре, когда вернулся мой папа из тюрьмы – тот, которого я так ждала, мечтая об отцовской любви и заботе. Мечты разбились о реальность. Мы жили в тесной комнате общежития – сейчас она кажется крошечной. На этаже – два душа и два туалета.

И вот воспоминание: отец, вернувшийся не отцом, а тенью, в один из вечеров напился до беспамятства. Подскочил к маме, повалил её на узкую кровать в нашей комнатушке, где ютились две кровати, шкаф, стол, телевизор и пара стульев. Схватил лежавший рядом топор и, занеся его над матерью, прорычал:

– Я сейчас отрублю тебе голову!

Я навсегда запомнила этот момент. Маленькая, оцепеневшая от ужаса, я не знала, что делать. Выбежала в коридор, казавшийся в тот миг безграничным, и начала кричать, захлёбываясь слезами:

– Люди, помогите! Он убьёт маму!

Соседка выглянула из комнаты и злобно зашипела:

– Что ты орёшь? У меня ребёнок спит!

– Пожалуйста, помогите! У него топор, он хочет отрубить ей голову!

Дальше – провал в памяти. Что произошло потом, я не знаю. Только много лет спустя я смогла вновь переступить порог этого общежития и понять: не общежитие было тесным, а та травма, в которой я жила, и которую пора отпустить.

А знаете… у меня был отец. Красивый, словно бог, но с демонами внутри, топивший их в беспробудном море алкоголя. И обрывки воспоминаний – о словах, ранивших глубже ножа:

«Не моя дочь…»

Ирония судьбы – мы были как две капли воды.

Сейчас, через годы, я благодарна ему за жизнь, за ту искру, что зажгла меня. За всё, что он сделал… и за всё, чего не сделал. Ведь пережитое, выплаканное, прочувствованное, выстраданное – именно это и сделало меня такой, какая я есть. Рассказать есть о чём… целый океан боли и радости. И я расскажу. Может, не сразу. Может, не всё.

Как мама жила с ним? Это загадка, тайна за семью печатями. Но я не смею судить. Это была их любовь, их выбор. Теперь я знаю наверняка: я не вправе.

И маме… ей тоже благодарность – безмерная, бесконечная – за жизнь, за всё, что она вложила в меня.

И вспоминаю слова Светы… светлые, мудрые слова:

«Будь благодарен родителям за то, что дали. И в десять раз благодарнее – за то, чего не дали».

Святые слова… они всегда со мной, как маяк в бушующем море.

Детство… вечные переезды, кочующая жизнь. Но самое светлое пятно – бабушка Лида. Не родная… но роднее всех. Она была моей настоящей бабушкой – той, что всегда рядом, которая вложила в меня всю свою душу, всю свою любовь. Она была моим ангелом-хранителем. Она всегда была.

Она – дивная женщина, дитя войны, её сердце изранено жизнью. Двое детей – надежда и боль. Старший сын Олег… и Ольга, светлая Ольга, чья жизнь оборвалась в петле, когда ей было всего двадцать шесть.

Помню, как сейчас:

– Бабушка, – шептала она, когда мы переехали к ней, – ты так похожа на мою доченьку. Я так благодарна судьбе за тебя. Люблю тебя, моя девочка, всем сердцем.

Она всегда видела во мне красоту, ум, пророчила светлое будущее.

Мне было всего четыре, когда мы нашли приют под крышей бабушки Лиды. Четыре года – словно выжженное клеймо после материнской трагедии.

Бабушка Лида жила в благоустроенной квартире, но ещё у неё был дом, который она нам сдавала. Наш дом – простой, деревенский, с огородом. Часть земли возделывали мы, а часть – её сын Олег с женой Леной, наведываясь время от времени.

Бабушка Лида держала корову, трудилась на четырёх работах – неутомимая, добрая душа.

Бабушка Лида… Господи, как я ей благодарна! Неизмеримо благодарна! Так много хочется сказать, переполняет – не знаю, с чего начать.

Её дочь оборвала свою жизнь, а потом, словно луч света, появилась я. Бабушка всегда делилась с нами последним куском, когда в доме царил голод, а это было не редкостью. Отец пил, мать работала уборщицей за гроши, и он пропивал всё, что мать зарабатывала. И бабушка Лида кормила меня: каждый день доила корову и приносила молоко.

Жизнь не была сказкой, как мне казалось, когда я пыталась просто рассказать историю. Но я сделаю это, потому что пора освободить сердце от боли.

Я помню, как мы часто бегали к бабуле. Она варила самый вкусный на свете суп, кормила меня с любовью. И она научила меня зарабатывать деньги – рано. За это я ей тоже безмерно благодарна. Правда, за свою предприимчивость я сполна выслушивала от одноклассников:

– Торгашка, – шипели они мне вслед.

Уже не так важно, но… мне было семь, когда она научила меня жарить семечки.

– Лен, хочешь заработать на хлеб, на одежду? – спросила она.

Конечно, хотела. У мамы не попросишь, отец пил беспробудно. Помню, как бил маму, крушил всё вокруг.

На мой день рождения – однажды – он разбил всю посуду. Ни стакана, ни кружки – пили чай из банок. О торте и речи не шло. Это было из области фантастики. Лишь чай с единственной жёлтой лимонной конфеткой. И, кажется, мне исполнилось шесть.

Сидели мы – я, мама, папа, бабушка. Одну эту конфету разделили на четверых. Это был мой день рождения.

В тот день я спросила:

– Зачем я родилась? Если одна боль и мучения? Даже в день рождения ничего нет.

Ни торта, ни гостей, ни денег, ни еды. Часто ели очистки картофельные, что бабушка корове чистила, но мы их перебирали и ели. Или брали у бабушки картошку – самую мелкую, скотскую, – запекали в духовке и макали в масло с солью. Вот и обед.

Отец, одарённый сапожник, превращавший рухлядь в шедевры, был проклятием нашей семьи. Золотые руки, которыми восхищались в округе, ковали не только обувь, но и нашу нищету.

Собранные матерью, с любовью взращённые на бабушкином огороде соленья и овощи, лечо, хрустящие огурчики, налитые солнцем помидоры – всё обращалось им в дым, в горький пепел голодных дней. Расплачивались с ним часто не деньгами, а бутылкой, обрекая нас на скудный стол.

Чтобы хоть как-то помочь семье, я, будучи ребёнком, продавала семечки. После школы – каждый день. Сама покупала, мыла, жарила, надеясь крохами заработка хоть немного облегчить нашу участь.

Моя мать познала любовь и боль в восемнадцать. Беременность, ранняя юность, наивность и безграничная любовь к отцу – всё это омрачилось моим появлением на свет не в стерильной больнице, а в деревенской глуши, в посёлке Панагина. Бабушка и фельдшер принимали роды, словно предвещая тернистый путь.

Не прошло и года, как отца посадили за ограбление магазина. В лихие девяностые, когда голод терзал страну, мать осталась одна с младенцем на руках – без пособий и чьей-либо поддержки. Чтобы выжить, когда мне едва исполнилось полтора года, она решилась на отчаянный шаг – уехать из родной деревни в город Зиму.

Деревенька, хоть и маленькая, до сих пор зовётся посёлком. Именно отсюда ей пришлось уехать в Зиму. И мы приехали.

Мама устроилась работать сутки через двое. Естественно, я оставалась дома одна. Готовить я начала рано – лет с трёх варила себе кашу. Сейчас, будучи матерью троих, я бы сказала, что это невозможно, но тогда было такое время.

Мама оставляла меня одну, изредка наведывалась соседка. Сажала меня в ту кроватку, из которой я могла вылезти, стелила красное ватное одеяло – такое, наверное, было у многих. Ставила тарелку с кашей и воду. И вот так я проводила время, пока мама работала.

Она всегда рассказывала мне о папе только хорошее. Говорила, что он нас очень любит, что он скоро вернётся, но не говорила откуда. Просто – далеко, у него дела. И мы будем жить счастливо, и у нас всё будет прекрасно.

Так, до четырёх лет, я ждала возвращения папы.

Лежу сейчас, вглядываюсь в темноту, сон бежит прочь. Четыре года… Кажется, целая вечность прошла, а моменты те – словно осколки стекла, врезавшиеся в память.

Дед Афанасий… отец отца. Приехали мы тогда к ним в деревню, туда, где я родилась. Он жил там с бабушкой Надей.

Помню, ела я в детстве мало, а дед этого терпеть не мог. Сварили они борщ – целую печь заняла кастрюля. Дед налил мне в железную тарелку, голубую, с двумя нарисованными ягодками. Я поковырялась, поклевала немного и отвернулась. И за то, что не доела, он поставил меня в угол, шлёпнул по попе.

Господи, как же я ревела! Казалось, что весь мир рухнул. Я этот борщ на всю жизнь запомнила – горький, как обида, как дедова несправедливость. Он ругал меня, маленькую, поставил в угол… А потом – шлепок, резкий и звонкий, как пощёчина. Больно…

И тогда же, в той же деревне, кажется, в тот же день или на следующий, пришла мамина сестра. У мамы огромная семья – девять детей. Было одиннадцать, но двое умерли совсем крохами.

И вот самая младшая сестра, моя тётя… Она старше меня на одиннадцать лет. Мне четыре, а ей пятнадцать…

Она зашла в гости, и я, глупышка, выбежала навстречу. Я ведь её так любила, до безумия! Обожала, когда она приходила, когда возилась со мной, гуляла. И я засунула пальцы в дверь… А она прищемила их.

О, Боже мой! Какая боль! Казалось, что кости ломаются, что пальцы превращаются в кровавое месиво. Я кричала, захлёбываясь слезами. Эта боль, этот ужас… Они до сих пор живут во мне, острым кинжалом вонзаясь в сердце. Память хранит всё, даже самое страшное… особенно самое страшное.

В тот год, словно череда странных сновидений, случился ещё один эпизод, врезавшийся в память болезненной занозой. Валя, моя двоюродная сестра, предложила исследовать заброшенные дома. Детское любопытство, не знающее преград, толкнуло меня вперёд. И там, среди руин, я пронзила ногу гвоздём насквозь.

Что за причудливое, порой жестокое детство!

А ещё детство – это время, когда смерть кажется чем-то непостижимым. Я помню, как маленькой девочкой рассказывала маме о своей «прошлой жизни»: о том, как была взрослой, ехала в белой машине и разбилась, умерла, а потом родилась снова. Была ли это память или просто яркий, пугающе реальный сон – я не знаю. Но он прочно засел в моём детском сознании, как осколок стекла в сердце.

Но, пожалуй, самым ошеломляющим воспоминанием остался тот вечер, когда папа привёл знакомить свою любовницу… со своей семьёй. Мне было всего семь.

Бабушка Лида, мамина мама, гостила у нас. Мы пили чай: мама, бабушка Лида и ещё одна Лида – хозяйка дома, которую судьба так иронично назвала так же.

И вдруг дверь открывается… вваливается папа, еле держась на ногах, с пьяной улыбкой, и заводит какую-то женщину.

– Знакомьтесь, – объявляет он, – это моя любовница, Ангелина.

Она тоже была «под шафе».

Не раздумывая, бабушки, словно разъярённые фурии, схватили Ангелину за шиворот и вышвырнули вон.

А самое невероятное знаете что? Эта Ангелина потом здоровалась со мной долгие годы. Как ей хватало наглости – я не понимала.

У неё было пятеро детей, и она не отличалась красотой. Что он нашёл в ней, а она в нём – загадка, покрытая мраком отчаяния и непонимания. Просто ещё одна трагическая нота в симфонии моего детства.

Отец… Он был словно бушующий океан, терзающий мамино сердце штормами измен. Мама, в свою очередь, тоже не была тихой гаванью.

Я же – ребёнок, затерявшийся между этими двумя стихиями, – разрывалась от ревности, не понимая, что их связывает, зачем они обрекают себя на эти мучения.

Папа грешил безбожно: бил маму, ревновал до безумия, а сам искал утешения в объятиях других женщин. А потом, поверженный, ползал у её ног, клялся в своей безумной, всепоглощающей любви, уверял, что она – единственная, ради которой он готов на всё.

Она прощала, уходила и вновь возвращалась в этот порочный круг, словно мотылёк, обречённый на пламя.

Мне, кажется, тогда было всего шесть лет.

Дедушка Афанасий ушёл из жизни 27 февраля.

И странное, мистическое совпадение, – спустя годы, моя средняя дочь родилась в этот же день, 27 февраля.

Помню, как продавала семечки на рынке… Мне было уже семь, я ходила в школу. И вот ко мне подходит тётя Галя – старшая сестра моего отца. Женщина, сломленная жизнью и зависимостью. Она пила беспробудно, скиталась по свету, не имея ни куска хлеба, ни крыши над головой. Жила со своим старшим братом, а так же это был брат моего отца, они словно были неразлучны, как муж и жена. Хотя, конечно, у неё часто были разные мужчины, но брат всегда оставался рядом.

И вот подходит она ко мне – измученная, голодная:

– Леночка, я сегодня вообще ничего не ела…

Сердце моё сжалось от жалости. Я пошла и купила ей хлеб.

– Тётя Галя, – говорю, – я могу вам купить только хлеб, потому что сегодня совсем мало заработала на семечках. Денег почти нет.

Она была так благодарна мне за этот кусок хлеба. Помню, как она часто говорила:

– Лен, ты такая добрая с самого детства. Несмотря на все трудности, которые тебе пришлось пережить, ты всегда помогала людям, несмотря ни на что.

Эти слова навсегда врезались в мою память.

А ещё помню… Перед самой школой, в конце августа, мы жили у бабы Лиды, у которой были коровы. Она попросила нас их пасти. Мы отгоняли коров в стадо и по очереди пасли, чтобы заработать немного денег.

Итак, мы – я, мама и папа – отправились на пастбище, словно на каторгу, чтобы наши труды превратились в жалкие крохи заработка. Целый день, под неумолимым августовским солнцем, мы стерегли стадо, а я, как одержимая, объедалась черёмухой. Её терпкий вкус казался тогда божественным, но вскоре превратился в предвестник мучений. Внезапно мир вокруг померк, живот скрутило невыносимой болью, тошнота подкатила к горлу, и липкий жар сковал тело. А пастбище – далеко, километра два, не меньше – казалось, лежит на краю света.

Как я дотянула до вечера, как добралась домой – не помню. Обрывками: отец несёт на руках, мама поддерживает… А дальше – скорая, белые стены больницы и страшный диагноз: аппендицит. Операция, больничная койка… Скомканное начало школьной жизни, пропущенное первое сентября. Вместо звонкого смеха одноклассников – унылый кашель в палате.

Я и читать, и писать научилась рано – буквы складывались в слова сами собой. И вот, мамина гордость, «умная девочка», я оказалась в 26-й школе – элитной «железнодорожной» школе города Зимы. Мама, работавшая в железнодорожной больнице, из самых лучших побуждений устроила меня туда, но для меня это стало настоящим адом.

1 «А» класс… Сильный класс… Пока я лежала в больнице, они ушли далеко вперёд. Мне было сложно. Помню, как впервые столкнулась с непосильным заданием, с уроками, которые оказались мне не по силам. С надеждой, с детской верой в чудо я обратилась к родителям:

– Помогите, пожалуйста…

Но в ответ услышала холодное:

– Делай сама.

И тогда я поняла – помощи ждать неоткуда. Я одна в этом мире, один на один со своими трудностями. И больше я никогда не просила их ни о чём.

В железнодорожной школе, где учились дети машинистов и их помощников, я, дочь простой уборщицы, чувствовала себя чужой. Свободная форма одежды лишь подчёркивала бедность моей семьи. Я носила обноски, за что одноклассники безжалостно травили меня, называя «бичихой» и презирая за профессию матери. С первого класса росло ощущение собственной ущербности и некрасивости, будто всё худшее было уготовано только мне.

В школе постоянно находились те, кто пытался унизить и обидеть. Детям легко было выбрать жертву – зашуганного ребёнка из неблагополучной семьи, одетого в обноски. Отец пил, а в девять лет у меня начались приступы эпилепсии. Частые госпитализации в Иркутске оставляли меня в одиночестве, с ощущением ненужности и брошенности.

Ситуация усугубилась, когда учительница, Марина Викторовна, сообщила одноклассникам о моей болезни. С этого момента травля стала невыносимой. Меня оскорбляли, провоцировали, желали смерти и унижали даже после уроков. Родители не вмешивались, оставляя меня один на один с этой жестокостью.

Несмотря на это, в моей жизни встречались и хорошие люди. Эпилепсию мне помогла вылечить бабушка Оля – целительница, которая молитвами определила, что болезнь не моя, а вызвана постоянными ссорами и драками родителей, истощившими мою психику.

Мама всегда была от меня словно отстранена, поглощена чем угодно, кроме меня. Кажется, кулинария никогда не была её страстью. Воспоминания детства не связаны с ароматами вкусной еды. Зато я помню свои вечно спутанные волосы и ненависть к утреннему расчёсыванию перед детским садом. Мама, торопясь, дёргала колтуны, причиняя мне резкую боль, и её вечное недовольство давило на меня. И парадокс – мои платья всегда были безупречно чистыми и выглаженными.

Мы часто переезжали. Сначала была комната в общежитии – крошечная клетка с двумя кроватями, столом, тумбочками, парой стульев и шкафом. Помню, как я заболела и мама легла со мной в больницу. Отец к тому времени уже освободился. По возвращении мы обнаружили пустую комнату. Ни вещей, ни телевизора – ничего, кроме голых стен и уцелевшей мебели. Это был 1996 год, расцвет наркомании. Отец, напившись, впустил в комнату наркоманов, и они вынесли всё. Я плакала, мне было безумно жаль утраченное. Мы вернулись из больницы нищими, а тут – полная пустота. Ни денег, ни надежды. Это было ужасно.

Помню наш переезд к бабушке – в дом на улице Красных Строителей, 33. Этот адрес врезался в память, и дом стоит до сих пор. Именно там, в стенах этого дома, зародилась та самая искорка любви и заботы, надежда на счастливое будущее. Именно там я впервые по-настоящему почувствовала себя любимой – не мамой и папой, а ею, бабушкой Лидой.

Бабушка Лида… Она создавала для меня мир, полный тепла и уюта, старалась дать мне всё. Сейчас понимаю, что многое для ребёнка казалось целой вселенной. Даже одна конфета, принесённая ею, была знаком бесконечной доброты. К сожалению, её уже нет с нами.

Это была удивительная женщина, прошедшая через многое, но сохранившая жизнерадостность. Она всегда говорила:

– У тебя всё будет хорошо, жизнь твоя будет прекрасной.

Только она умела так говорить – после её слов мир вокруг становился светлее.

Я помню то платье в ромашках, которое она принесла мне, платье своей старшей внучки – той, что была лет на семь старше меня. В нём я чувствовала себя королевой, особенно в папин день рождения, 4 августа. А ещё помню сандалии, которые папа сшил мне сам. У меня даже есть фотография: я в этом платье, в этих сандалиях, папа и мама рядом. На ней мы все будто счастливы.

Но сандалии… Их папа сшил для меня сам. Помню, как трепетно сжимала их в руках, переполненная счастьем. Это была не просто обувь, не очередная обноска, которых хватало в моём детстве. Это был бесценный дар – воплощённая любовь отца. Слова:

«На, доча, это я сделал для тебя»

звучали как музыка, наполняя сердце безграничной радостью.

Когда перечитываю эти строки, внезапно накатывает осознание: частица меня до сих пор живёт там, в прошлом, застыв в оцепенении от детской боли и несправедливости. Словно тень, встаёт передо мной тот страх в избушке. Я снова – та маленькая Лена, дрожащая от ужаса. Закрываю глаза – и сердце бешено колотится в груди. Я снова боюсь… боюсь, что отец, мой родной, любимый папа, распахнёт дверь и убьёт нас с мамой.

Но вот я открываю глаза. Всё это в прошлом. Опасности больше нет. Я протягиваю руку той маленькой девочке, забираю её из той избушки и шепчу:

«Теперь я – твой взрослый. Я защищу тебя. Я – твоя опора. Всё будет хорошо. Просто поверь мне, моя малышка…»

Слёзы снова обжигают щёки. Я обрела ещё один потерянный кусочек себя, нашла то, что оставила там, в той избушке – веру. Веру в себя, веру в то, что мужчина может быть опорой и защитой. Теперь я понимаю, почему так боюсь доверять мужчинам, почему взвалила на свои плечи непосильную ношу.

Притча

– Я не прощу, – сказала Она. – Я буду помнить.

– Прости, – попросил её Ангел. – Прости, тебе же легче будет.

– Ни за что, – упрямо сжала губы Она. – Этого нельзя прощать. Никогда.

– Ты будешь мстить? – обеспокоенно спросил он.

– Нет, мстить я не буду. Я буду выше этого.

– Ты жаждешь сурового наказания?

– Я не знаю, какое наказание было бы достаточным.

– Всем приходится платить за свои решения. Рано или поздно, но всем… – тихо сказал Ангел. – Это неизбежно.

– Да, я знаю.

– Тогда прости! Сними с себя груз. Ты ведь теперь далеко от своих обидчиков.

– Нет. Не могу. И не хочу. Нет им прощения.

– Хорошо, дело твоё, – вздохнул Ангел. – Где ты намерена хранить свою обиду?

– Здесь и здесь, – прикоснулась к голове и сердцу Она.

– Пожалуйста, будь осторожна, – попросил Ангел. – Яд обид очень опасен. Он может оседать камнем и тянуть ко дну, а может породить пламя ярости, которое сжигает всё живое.

– Это Камень Памяти и Благородная Ярость, – прервала его Она. – Они на моей стороне.

И обида поселилась там, где она и сказала – в голове и в сердце.

Она была молода и здорова, она строила свою жизнь, в её жилах текла горячая кровь, а лёгкие жадно вдыхали воздух свободы. Она вышла замуж, родила детей, завела друзей. Иногда, конечно, она на них обижалась, но в основном прощала. Иногда сердилась и ссорилась – тогда прощали её. В жизни было всякое, и о своей обиде она старалась не вспоминать.

Прошло много лет, прежде чем она снова услышала это ненавистное слово – «простить».

– Меня предал муж. С детьми постоянно трения. Деньги меня не любят. Что делать? – спросила она пожилого психолога.

Он внимательно выслушал, много уточнял, почему-то всё время просил её рассказывать про детство. Она сердилась и переводила разговор в настоящее, но он снова возвращал её в детские годы. Ей казалось, что он бродит по закоулкам её памяти, стараясь рассмотреть, вытащить на свет ту давнюю обиду. Она этого не хотела, а потому сопротивлялась. Но он всё равно её увидел – дотошный этот дядька.

– Чиститься вам нужно, – подвёл итог он. – Ваши обиды разрослись. На них налипли более поздние обиды, как полипы на коралловый риф. Этот риф стал препятствием на пути потоков жизненной энергии. От этого у вас и в личной жизни проблемы, и с финансами не ладится. У этого рифа острые края – они ранят вашу нежную душу. Внутри рифа поселились и переплелись разные эмоции, они отравляют вашу кровь своими отходами жизнедеятельности и этим привлекают всё новых и новых поселенцев.

– Да, я тоже что-то такое чувствую, – кивнула женщина. – Время от времени нервная становлюсь, порой депрессия давит, а иногда всех просто убить хочется. Ладно, надо чиститься. А как?

– Простите ту первую, самую главную обиду, – посоветовал психолог. – Не будет фундамента – и риф рассыплется.

– Ни за что! – вскинулась женщина. – Это справедливая обида, ведь так оно всё и было! Я имею право обижаться!

– Вы хотите быть правой или счастливой? – спросил психолог.

Но женщина не стала отвечать. Она просто встала и ушла, унося с собой свой коралловый риф.

Прошло ещё сколько-то лет. Женщина снова сидела на приёме, теперь уже у врача. Врач рассматривал снимки, листал анализы, хмурился и жевал губы.

– Доктор, что же вы молчите? – не выдержала она.

– У вас есть родственники? – спросил врач.

– Родители умерли, с мужем в разводе, а дети есть, и внуки тоже. А зачем вам мои родственники?