То, чего не видим

То, чего не видим

Евгений Серафимович Буланов

© Евгений Серафимович Буланов, 2026

ISBN 978-5-0069-7107-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга родилась из тишины.

Из той особенной тишины, которая наступает поздним вечером, когда город за окном затихает, когда последние птицы умолкают, когда остаёшься один на один с собой и с теми вопросами, которые обычно гонишь прочь дневной суетой.

Я часто думал: почему с хорошими людьми случаются плохие вещи? Почему тот, кто достоин счастья, порой теряет всё? Почему смерть приходит так несправедливо, так рано, так не вовремя?

И наоборот: почему иногда то, что кажется катастрофой, оборачивается благословением? Почему потеря работы открывает новые горизонты? Почему болезнь учит ценить каждый миг? Почему предательство близкого человека вдруг дарует свободу?

Эти вопросы мучают каждого из нас. В те редкие минуты откровенности с самим собой мы все их задаём. И редко находим ответы.

А может быть, ответы не нужны? Может быть, достаточно просто довериться?

В этой книге – двадцать историй. Двадцать разных жизней, двадцать разных судеб. Среди них есть праведники и грешники, богатые и бедные, верующие и сомневающиеся. Есть те, кто потерял всё, и те, кто обрёл ещё больше. Есть люди, боги, ангелы и даже те, кого мы привыкли считать чудовищами.

Но все они – часть одного целого. Все они – ответ на вопрос, вынесенный в название.

Я не учитель и не проповедник. Я просто собиратель историй. И постепенно, история за историей, я кое-что начал понимать.

Понимать, что мир устроен мудрее, чем нам кажется. Что за каждым падением стоит подъём, за каждой потерей – обретение, за каждой ночью – рассвет. Что даже самая страшная боль может стать началом чего-то нового и светлого.

Это не значит, что нужно радоваться несчастьям. Это значит – доверять. Доверять тому, что есть невидимая рука, ведущая нас через бури и туманы. Доверять, что даже когда мы сбились с пути, мы всё равно идём куда-то, и это «куда-то» окажется именно тем местом, где нам нужно быть.

Каждая история в этой книге – как камешек в большой мозаике. По отдельности они могут показаться странными, нелогичными, даже пугающими. Но вместе они складываются в картину, от которой захватывает дух.

Картину мира, где ничего не происходит просто так.

Картину жизни, где смерть – лишь дверь.

Картину любви, которая сильнее времени и пространства.

Я не прошу вас верить. Я просто прошу читать. Открывать сердце каждой истории, проживать её вместе с героями, плакать и смеяться вместе с ними. А в конце – может быть, вы почувствуете то же, что чувствую я.

Что всё, что ни делается – к лучшему.

Даже когда кажется, что хуже некуда. Даже когда опускаются руки. Даже когда не видно выхода.

Он есть. Он всегда есть.

Просто нужно немного подождать. И немного довериться.

Автор.

ПРОЛОГ

Дорога на Капернаум

Солнце стояло уже высоко, и жёлтая пыль на просёлочной дороге стала горячей, обжигающей даже сквозь сандалии. Мальчик плёлся позади старика, глядя себе под ноги и изредка шмыгая носом. Ему было жарко, обидно и хотелось пить. Кувшин, который он нёс на плече, опустел ещё полчаса назад, когда он споткнулся о проступающий из земли корявый корень оливы.

Вода выплеснулась вся, до последней капли, и теперь глиняные бока кувшина только обжигали ладонь сухим теплом.

– Дедушка, – позвал он, глядя на сгорбленную спину старика, мерно покачивающуюся в такт шагам.

Старик не обернулся, только чуть склонил голову набок, показывая, что слушает.

– Дедушка, за что это мне? Ну почему я споткнулся? Ведь ровная же дорога была! А корень этот… как назло. И кувшин теперь пустой. Мама будет ругаться. А до города ещё идти и идти.

Старик остановился. Он сделал это не резко, а плавно, словно дерево перестало покачиваться на ветру. Он повернулся к мальчику, и тот в который раз подивился его глазам. Глаза у дедушки Ильи были светлые, почти прозрачные, цвета выгоревшего неба, и смотрели они не на мальчика, а сквозь него, куда-то туда, где дорога уходила за холм, к дальним горам.

– Ты не на дорогу смотришь, – тихо сказал старик голосом, шуршащим, как сухая трава. – Ты на обиду свою смотришь. А обида – она хуже пыли, глаза застит.

Мальчик насупился, ковырнул пальцем сбитый край кувшина. Глина осыпалась мелкой трухой.

– Так ведь вода была. Холодная. Из родника. Я её для вас нёс, чтобы вы напились, когда присядете. А теперь нет воды.

– Воды нет? – переспросил Илья. Он шагнул вперёд, на ощупь, уверенно, точно видел дорогу не хуже зрячего. Длинные сухие пальцы легли мальчику на макушку, взъерошили и без того растрёпанные волосы. – А вот тут у тебя что?

– Где? – не понял мальчик.

– За ухом. Капля. Проведи рукой.

Мальчик послушно провёл ладонью по шее, за ухом. И правда, там, в ложбинке, где кожа была особенно нежной, затаилась маленькая капля влаги. Он слизнул её с пальца. Солоноватая, солёная от пота, но всё равно вода.

– Одна капля, – вздохнул он.

– Одна, – согласился старик. – А могло бы и ни одной. Иди сюда. Сядь.

Он опустился прямо на обочину, на сухую, выгоревшую траву, не глядя, и похлопал ладонью по земле рядом с собой. Мальчик присел, прижимая пустой кувшин к коленям. От дедушки пахло пылью, полынью и ещё чем-то древним, древесным, как от старого сундука в доме.

– Расскажи мне, что ты видишь? – попросил старик.

– Дорогу вижу. Пыльную. – мальчик послушно начал вглядываться вперёд. – Холм вижу. За холмом, наверное, Капернаум, куда мы идём. Вон птица летит. Коршун, наверное. Кружит над полем.

– А под ногами?

Мальчик опустил взгляд. Прямо у сандалий старика, в тени, отбрасываемой его телом, копошился жук. Чёрный, блестящий на солнце, он отчаянно пытался перевернуть соломинку, которая была втрое больше его самого.

– Жук. Солому тащит.

– Тяжело ему?

– Тяжело. Солома толстая. Он её то так, то этак… Упала. Снова тащит. Упрямый.

Старик улыбнулся. Улыбка у него была редкая, от неё морщины на щеках собирались глубокими бороздами, как вспаханная земля.

– А знаешь, зачем ему эта солома?

– Гнездо строит? – предположил мальчик.

– Дом строит. Для своих. Для малых. Он сейчас натаскает соломы, укроется в норе, и будет у него тепло и сухо. А ты говоришь – за что мне это. Не знаешь ты, за что. И я не знаю. Никто не знает, кроме Того, Кто выше.

Мальчик поднял голову, посмотрел на небо. Солнце слепило, пришлось сощуриться.

– А Он знает?

– Ему сверху виднее, – просто ответил старик. – Ты на корень обиделся. Думаешь, корень этот просто так из земли вылез? Его сто лет назад дуб посадил. Жёлудь уронил. Дожди поливали, солнце грело, ветер качал. А потом дуб спилили люди на дрова. А корень остался. И лежал в земле, ждал. Ждал именно этого часа.

– Чего ждал? Чтобы я споткнулся?

– Чтобы ты присел, – старик повернул к нему своё лицо, и мальчик почувствовал на себе этот невидящий, но такой пронзительный взгляд. – Если бы ты не споткнулся, ты бы не рассердился. Если бы не рассердился, не стал бы на меня оглядываться и ныть. А если бы не начал ныть, я бы не остановился. А если бы я не остановился, мы бы сейчас уже вон где были.

Старик махнул рукой куда-то вперёд, где дорога ныряла в низину, поросшую колючим кустарником.

– Там, за поворотом, где овраг, сейчас самое пекло. Солнце стеной стоит. Воздух дрожит. И тени нет. Ни деревца, ни камня. Мы бы с тобой шли сейчас по этому пеклу. Ты бы ныл пуще прежнего. А воды у тебя всё равно нет. И я бы из последних сил плёлся, потому что сердце у меня старое, жару оно не любит. И может статься, что не доплёлся бы я до Капернаума. Упал бы где-нибудь там, в колючках, и лежал.

Мальчик замер. Ему стало вдруг холодно, несмотря на жару. Он представил дедушку, лежащего в пыли, с закрытыми глазами, и сердце его сжалось в маленький тугой комок.

– А мы… мы сейчас где? – тихо спросил он, оглядываясь.

– А мы сидим под деревом, – всё так же просто сказал старик. – Ты не заметил?

Мальчик поднял голову. Над ними и правда раскинула свои ветви старая смоковница. Он был так занят своей обидой и рассказом деда, что не заметил, как они сделали те несколько шагов в сторону от дороги, под её спасительную тень. Ветви шелестели на лёгком ветру, пропуская редкие солнечные зайчики, и от этого на земле плясал причудливый узор из света и тени.

– Ого, – выдохнул он. – А я и не видел.

– Затем и споткнулся, чтобы увидеть, – старик протянул руку и сорвал с низкой ветки смокву. Он помял её в пальцах, проверяя спелость, и протянул мальчику. – Ешь. Сладкая.

Мальчик взял плод. Тот был тёплым от солнца и тяжёлым, лопнувшая кожица обнажала розовую сочную мякоть. Он откусил. Мёд, солнечный свет и сама жизнь растеклись по пересохшему рту. Сок потёк по подбородку, и он торопливо слизнул его, боясь потерять хоть каплю.

– Вкусно? – спросил старик.

Мальчик закивал, не в силах говорить с набитым ртом. Прожевав, он спросил:

– Дедушка, а жук? Он уже уполз?

– Уполз, – кивнул старик. – Нёс свою соломинку. Будет у него дом. И у нас с тобой сейчас передышка. И тень. И еда. И время, чтобы поговорить. А там, за оврагом… за оврагом сейчас никого нет.

Он помолчал, и мальчик тоже молчал, дожёвывая смокву и чувствуя, как обида тает, утекает куда-то в землю, вместе с соком, капающим на пыльные пальцы.

– Дедушка, а разбойники там бывают? В овраге? – спросил он вдруг, сам не зная, откуда пришёл этот вопрос.

Старик не удивился. Он лишь чуть склонил голову набок, прислушиваясь к чему-то, чего мальчик слышать не мог – может быть, к ветру, а может быть, к голосу у себя в душе.

– Бывают, – ответил он просто. – Всякое бывает. Но нам туда сегодня не надо. Нам сегодня надо сюда. Под смоковницу. Съесть плод. Посидеть. Подумать. А потом, когда жара спадет, мы пойдем дальше. Не спеша. И к вечеру будем в Капернауме. Целые и невредимые. И ты расскажешь маме, как разбил кувшин.

– Она же ругаться будет, – снова заныл мальчик, но уже без прежней горечи, скорее по привычке.

– Будет, – согласился старик. – Потому что она мать. А потом ты расскажешь ей про смоковницу. И про жука. И про то, как мы сидели в тени. И она перестанет ругаться. Потому что она поймет: кувшин – это глина. Глину можно слепить заново. А время, проведённое под смоковницей с тем, кого любишь, – это уже не слепишь. Это уже есть. И это останется.

Ветер пробежал по верхушкам трав, принёс запах чабреца и далёкой речной воды. Где-то за холмом закричал осёл, ему ответил другой, тоньше и ближе. Мир жил своей обычной, неспешной жизнью.

Мальчик сидел, прислонившись плечом к тёплому боку старика, и смотрел, как солнце медленно переползает из зенита к закату, удлиняя тени. Ему было хорошо и спокойно. Он не знал, что ждёт их впереди, но впервые за этот долгий день ему не хотелось бежать и торопиться. Ему хотелось просто сидеть и дышать.

– Дедушка, – позвал он тихо, когда молчание стало совсем густым и сладким, как смоква.

– А?

– А долго нам ещё до Капернаума?

Старик улыбнулся той своей улыбкой, что собирала морщины у глаз.

– Столько, сколько надо, – ответил он. – Ровно столько, сколько надо. Вставай. Пошли. Солнце уже не печёт. И ноги сами найдут дорогу, если сердце спокойно.

Мальчик встал, отряхнул пыль с хитона. Пустой кувшин он всё ещё держал в руке. Он посмотрел на сколотый край, провёл по нему пальцем.

– Я его маме отдам, – сказал он решительно. – Пусть видит. И пусть знает, что это не просто так.

– Вот и хорошо, – сказал старик, беря его за руку своей сухой, но сильной ладонью. – Вот и ладно.

Они вышли из-под смоковницы на дорогу. Дорога бежала вперёд, к холму, за которым начиналась новая жизнь, полная запахов, звуков, встреч и расставаний. Тени их слились в одну, длинную и тонкую, и ветер легко поднимал пыль у них за спиной, заметая следы.

Никто из них не оглянулся на смоковницу. И только жук, уже добравшийся до своей норы, может быть, и слышал сквозь слой земли их удаляющиеся шаги. Но он был занят своим делом – строил дом. Ему не было дела до людских дорог. У него была своя дорога. И он тоже знал, что всё, что ни случается, – к лучшему. Просто потому, что иначе никак. Иначе не бывает.

Так заканчивается пролог. А дальше – десять историй. Десять разных жизней. Десять разных ответов на один и тот же вопрос. И каждый ответ будет единственно верным. Для того, кто его получил.

История первая

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС «СЧАСТЛИВЧИКА»

Посвящается тем, кто тонет, но не сдаётся

Глава 1. Берег, от которого больно отталкиваться

Он стоял на пирсе и смотрел, как чайки делят рыбу. Утро только начиналось, солнце ещё не поднялось из-за крыш портовых складов, и вода в бухте была густой, тёмной, маслянистой. Пахло водорослями, солью и дёгтем – запахом, который Пётр Ильич втягивал ноздрями уже пятьдесят три года, с тех пор как в двенадцать лет впервые ступил на палубу отцовского баркаса.

Руки его лежали на шершавых перилах. Кожа на ладонях была похожа на старую парусину – вся в мозолях, шрамах, тёмных пятнах, которых не отмыть. Эти руки знали штурвал, такелаж, аварийный инструмент, холодную воду и горячий песок чужих берегов. Они же умели быть нежными – гладить по голове дочь, держать за руку жену.

Жены не стало два года назад. Дочь выросла, вышла замуж за счетовода из управы, родила двойню и жила теперь в доме с высокими потолками и цветами на подоконниках. А Пётр Ильич остался один в своей каморке у порта, где стены помнили шторма, а полка с книгами по навигации давно покрылась пылью.

Он мечтал. Мечтал каждый день, просыпаясь и засыпая. Мечтал о том, как сдаст навигационные карты в архив, продаст дом, купит маленький домик где-нибудь на возвышенности, подальше от воды. Чтобы из окна было видно море, но чтобы само море не достало – ни штормом, ни приливом, ни солёным ветром, от которого к вечеру ноют старые кости. Он хотел сидеть в кресле, читать газеты, пить чай с мёдом и слушать, как за окном шумят не волны, а листья старого каштана.

До отставки оставалось три месяца. Три месяца – и всё. Конец. Свобода.

– Капитан! – окликнули сзади.

Он обернулся. По пирсу, переваливаясь, как утка, спешил грузный человек в мятом сюртуке. Это был Семён Маркович, хозяин склада, человек с глазами, которые никогда не смотрели прямо, а всё время бегали, как мыши по амбару.

– Капитан, беда! – выдохнул он, подбегая и хватая Петра Ильича за рукав. – Совсем беда! Зятя твоего забрали!

Пётр Ильич медленно высвободил руку. Он не любил, когда к нему прикасались без спросу.

– Какого зятя?

– Как какого? Фёдора! Счетовода! Векселя, говорит, поддельные! Или не поддельные, там разберутся, но пока он в управе сидит, а дом опечатали, а Машенька твоя с детьми у соседей ютится! Говорят, долг казне! Если не заплатит – в Сибирь пойдёт!

В груди у Петра Ильича что-то оборвалось, упало вниз и застучало где-то в животе глухими толчками.

– Сколько? – спросил он, чувствуя, как пересыхает во рту.

– Четыре тысячи! – Семён Маркович всплеснул руками. – Где ж такие деньги взять простому человеку?

Пётр Ильич молчал. Четыре тысячи. Он откладывал на домик пятнадцать лет. Скопил почти три. Ещё немного – и хватило бы. А теперь…

Он посмотрел на море. Там, за бухтой, в открытой воде, качалось на якоре грузовое судно. Старое, видавшее виды, с облупившейся краской на бортах. «Счастливчик» – было написано на носу. Судно принадлежало купцу первой гильдии, человеку жадному и беспощадному, который платил мало, но требовал много. Пётр Ильич водил «Счастливчика» в рейсы уже пять лет. Знал каждый его скрип, каждый шов в обшивке, каждую капризную заклёпку в паровой машине.

И знал, что купец ищет капитана на срочный рейс. Груз – лес и пенька. Порт назначения – Марсель. Обратно – пустой. Оплата – тысяча золотом. За месяц.

Тысяча. А нужно четыре.

Он закрыл глаза. Увидел внуков – рыжих, веснушчатых, с пальцами, вечно измазанными вареньем. Увидел дочь, Машеньку, которая смотрела на него с надеждой и верой. Увидел зятя, Фёдора, который, хоть и был счетоводом, а дурного ничего не делал, просто доверчивый оказался, подписал не глядя.

– Семён Маркович, – сказал он, открывая глаза. – А где сейчас купец?

– На бирже, должно быть. А что?

Пётр Ильич отлепил руки от перил. Ладони оставили на дереве влажные следы.

– Скажи ему, что я согласен. Выхожу завтра.

Семён Маркович округлил глаза:

– Ты ж собирался на покой! Тебе ж врачи запретили в море! Сердце!

– Сердце, – повторил Пётр Ильич. Он положил руку себе на грудь, туда, где под старой кожей стучал неровный, сбитый с ритма мотор. – Сердце у меня знаешь где? У дочери. И у внуков. А здесь только мышца. Мышца потерпит.

Он повернулся и пошёл вдоль пирса, не оглядываясь. Чайки дрались за рыбу, солнце наконец выползло из-за крыш, и море засветилось тёплым, медовым светом.

Красивое было утро. Очень красивое. Такое утро бывает только перед большой бедой.

Глава 2. Прощание, которое не состоялось

Он зашёл к дочери вечером. Соседи, у которых она ютилась, жили в маленьком домике на окраине, где пахло щами и керосином. Машенька сидела у окна с заплаканными глазами, двойняшки возились на полу с деревянной лошадкой.

– Папа! – она вскочила, бросилась к нему, уткнулась лицом в грудь. – Папа, что же это? Что же делается?

Он гладил её по голове, чувствуя, как дрожат плечи.

– Ничего, дочка. Всё образуется.

– Как образуется? Федю завтра в острог переводят! А нам велели через неделю дом освободить!

Пётр Ильич достал из кармана кожаный мешочек, тяжёлый, позвякивающий. Развязал тесёмки, высыпал на стол горсть монет. Золото тускло блеснуло в свете керосиновой лампы.

– Здесь три тысячи, – сказал он. – Всё, что я скопил. Возьми. Спрячь.

Машенька смотрела на деньги, не веря.

– Но это же… это же твой дом! Ты же мечтал…

– Дом, – перебил он. – Дом – это стены. А вы – живые. Я завтра ухожу в рейс. Заработаю ещё тысячу. Может, и больше, если купец расщедрится. Вернусь через месяц – и всё будет хорошо.

Она вскинула на него глаза, полные ужаса:

– В рейс? Тебе же нельзя! Врачи!

– Врачи, – усмехнулся он, садясь на табурет и чувствуя, как заныла спина. – Врачи говорят одно, а жизнь говорит другое. Жизнь говорит: надо.

Он просидел у них до глубокой ночи. Играл с внуками, пил чай, слушал, как Машенька шепотом рассказывает о Фёдоре. А потом встал, поцеловал её в лоб, потрепал по вихрам мальчишек и вышел в темноту.

На улице моросил мелкий дождь. Пётр Ильич шёл по пустынной дороге к порту и думал о том, что не попрощался с морем по-человечески. Не постоял на берегу, не послушал волны, не попросил у него защиты. А море – оно ведь живое. Оно помнит и добро, и зло.

На пирсе горел одинокий фонарь, раскачиваясь на ветру. Пётр Ильич остановился, посмотрел на чёрную воду. Волны лизали сваи, что-то бормотали, звали.

– Ну здравствуй, – сказал он тихо. – Опять мы с тобой вдвоём. Опять ты меня зовёшь. А я ведь уйти хотел. Совсем уйти. Не пускаешь?

Море молчало. Только плеск.

– Ладно. Пойдём. Последний разок. Только ты уж меня побереги. Не для себя – для них.

Он повернулся и пошёл к трапу «Счастливчика». Судно стояло тёмное, без огней, только в рубке теплился слабый свет – там вахтенный матрос кемарил над книжкой.

Пётр Ильич поднялся на борт, ступил на знакомую палубу. Доски отозвались привычным скрипом, будто вздохнули: «Пришёл? Ну заходи».

И в этот момент он почувствовал. Что-то холодное, липкое, как паутина, коснулось затылка. Он резко обернулся.

На пирсе, под фонарём, стояла фигура. Высокая, тонкая, в чёрном плаще с капюшоном, из-под которого не видно лица. Стояла неподвижно и смотрела на корабль. Смотрела прямо на Петра Ильича.

– Эй! – крикнул он. – Кто там? Чего надо?

Фигура не ответила. Только ветер дёрнул полы плаща. А потом фонарь качнулся особенно сильно, свет мигнул – и фигура исчезла. Будто её и не было.

Пётр Ильич перекрестился. Рука дрожала.

– Чур меня, – прошептал он. – Привидится же…

И шагнул в темноту корабля.

Он не знал тогда, что это была не призрачная фигура. Это была вестница. Та, что приходит за душами перед большой водой. Она не ушла. Она просто стала невидимой и осталась ждать. Потому что море никого не отпускает просто так. И за каждый рейс надо платить.

Глава 3. Выход в открытое

Утром «Счастливчик» отчалил. Провожать вышли только чайки да старый портовый пёс, который лежал на солнышке и даже не поднял головы на гудок.

Пётр Ильич стоял на мостике, вцепившись руками в поручни, и смотрел, как берег медленно уползает назад. Дома становились всё меньше, церковный купол блеснул в последний раз и скрылся за дымкой.

– Курс норд-вест, капитан! – доложил штурман, молодой парень с белесыми ресницами, которого все звали просто Егорыч.

– Держи, – кивнул Пётр Ильич.

Ветер дул в спину, попутный. Паруса, хоть и старые, держали ветер хорошо, машина пыхтела ровно, без перебоев. Команда – двенадцать человек – была сборная: трое своих, портовых, остальные – наёмные, из тех, кто соглашается на любую работу за небольшие деньги. Люди как люди. Кто-то пил, кто-то молился, кто-то тосковал по дому.

Первый день прошёл спокойно. Второй – тоже. Море дышало ровно, небо было чистое, только к вечеру третьего дня на горизонте показалась тёмная полоса.

– Капитан, – Егорыч тронул его за плечо, когда Пётр Ильич спустился в каюту прилечь. – Капитан, погода портится.

Он вышел на палубу. В лицо ударил ветер – резкий, холодный, с противной, липкой сыростью. Полоса на горизонте росла, темнела, заволакивала небо. Солнце садилось в тучу – багровое, зловещее.

– Шторм идёт, – сказал Пётр Ильич. – И сильный. Убирай паруса. Готовься к дрейфу.

Он сказал это спокойно, хотя внутри всё сжалось. Он знал это море. Знал его характер, его капризы, его жестокость. И понимал: этот шторм будет особенным.

Ночью началось.

Первым ударил ветер. Он налетел с такой силой, что мачты застонали, заскрипели, будто живые. Потом пришла вода. Волны поднялись высотой с дом, они били в борта, перекатывались через палубу, смывали всё, что плохо лежало.

– Держись! – орал Пётр Ильич, вцепившись в штурвал. – Держись, ребята!

Судно кидало, как щепку. Нос зарывался в воду, корма взлетала, и казалось, ещё миг – и перевернёмся. Гремело небо, молнии рвали тьму на части, и в этом белом, ослепительном свете было видно, как море встаёт стеной.

– Не удержать! – закричал Егорыч, падая и ударяясь головой о поручни. – Капитан, не удержать!

Пётр Ильич молчал. Он только крутил штурвал, пытаясь поймать волну, уйти от удара, продержаться ещё минуту, ещё секунду.

Но море было сильнее.

Очередная волна – самая большая, чёрная, с белым гребнем, светящимся в темноте, – обрушилась на палубу. Раздался треск. Судно вздрогнуло, накренилось и начало медленно заваливаться на бок.

– В шлюпки! – заорал Пётр Ильич. – Все в шлюпки!

Он успел схватить Егорыча за шиворот, выдернуть из-под обломков, толкнуть к борту. Матросы прыгали в воду, хватались за обломки, кричали, звали на помощь.

А потом «Счастливчик» перевернулся.

Пётр Ильича ударило по голове чем-то тяжёлым, и свет погас.

Глава 4. Обломок

Он очнулся от боли. Болело всё: голова, спина, руки, ноги. Особенно руки – они были в крови, и кровь засохла коркой, стягивала кожу.

Он лежал на чём-то твёрдом, мокром, и это что-то качалось, поднималось и опускалось в такт волнам. Пётр Ильич приподнялся, огляделся.

Это был обломок палубы. Большой кусок дерева, сорванный с «Счастливчика», с обрывками такелажа и рваным железом. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось море. Пустое, бескрайнее, серое под низким небом.

– Господи, – прошептал он. – Господи, помилуй.

Попробовал встать – ноги слушались плохо. Опухли, налились свинцовой тяжестью. Он пополз на четвереньках, осматривая свой островок. Нашёл обломок мачты, примотанный верёвкой. Нашёл кусок брезента. И больше ничего. Ни воды, ни еды. Только дерево и море.

– Егорыч! – крикнул он. – Ребята!

Никто не ответил. Только чайка прокричала где-то высоко, но и та улетела прочь.

Пётр Ильич сел, обхватил голову руками. В висках стучало, в глазах темнело. Он вспомнил дочь, внуков, Фёдора в остроге. Вспомнил, как уходил из порта, как стояла та фигура под фонарём.