Полная версия
Музыка как лекарство
В 1996 году мы с Оливером и специалистом по нейропластике Урсулой Беллуджи проводили исследование с участием десятков пациентов, страдающих нейрогенетическим расстройством – синдромом Вильямса. Эти люди с трудом доносили вилку до рта, но при этом без всяких затруднений могли играть на таких музыкальных инструментах, как кларнет и фортепиано. Некоторые не умели определять время на часах, но отлично держали музыкальный ритм. Они глубоко чувствовали музыку. В одном исследовании мы установили, что после прослушивания грустной песни они опечалились и оставались в этом состоянии дольше, чем люди без синдрома Вильямса – так называемые нейротипичные. То же самое относилось к радостной музыке, пугающей музыке или успокаивающей, такой как колыбельные. Они любили танцевать и при случае с трудом сдерживались. Иными словами, неврологическое нарушение каким-то образом усиливало их чувствительность к музыке. И – возможно, это как-то связано – они были дружелюбнее, чем среднестатистический человек.
Никто из исследователей не понимал, почему то или иное сочетание звуков способно возносить людей к вершинам эмоций, помогает заснуть, выводит из ступора или облегчает состояние при самых разных физических и психических заболеваниях. Поэтому ученые, включая и меня, пытаются отыскать биологическую подоплеку этих фантастических историй, чтобы разработать доказательные протоколы лечения и лучше понять человека – выражаясь словами Оливера, «крайне музыкальный вид». Сейчас мы знаем гораздо больше, чем знали тогда.
Как можно изучать научными методами нечто настолько магическое, невыразимое и берущее нас за душу, как музыка? Если мы попытаемся определить такое ускользающее, неуловимое явление, как искусство, не лишим ли мы его таинственности, не навредим ли? Слушая музыку с закрытыми глазами (а именно так я ее чаще всего и слушаю), я впускаю ее в мысли и сердце, полностью отдаюсь ей. Меня пробирает озноб, по коже бегут мурашки, мой ум блуждает; я качаюсь на ее волнах и позволяю музыке уносить меня куда ей заблагорассудится. То есть я отношусь к музыке и своим ощущениям от нее как к чистой магии. Но когда я иду в лабораторию, всю веру в эту магию я оставляю за порогом и сохраняю научную объективность.
Когда люди рассказывают мне, насколько их потрясла музыка, я понимаю, о чем они говорят, поскольку испытывал похожие эмоции и, пережив подобное, думал: вот что действительно важно. Когда кто-то говорит мне, что после x, y и z у них впервые за долгие месяцы пропала боль, я ни на секунду не сомневаюсь в его словах. Но, переступив порог лаборатории, я должен задаться вопросом: действительно ли боль сняли x, y и z? А может быть, достаточно одного х? Или, допустим, то же самое обеспечили бы a, b и c?
Моему другу Хауи Клейну, когда он был президентом компании Reprise Records, диагностировали агрессивную форму рака простаты и сообщили, что необходима немедленная операция, однако даже после нее прогноз останется неопределенным. Пребывавший в отчаянии Хауи узнал о докторе Тимоти Брэнтли, который делал уникальный анализ крови и на основе этого анализа разрабатывал особую диету. На закупку продуктов и приготовление еды по этой схеме у Хауи уходило по нескольку часов в день. Это было 22 года назад. Он до сих пор жив и здоров как никогда. Врачи теряются в догадках. «Наверное, мы ошиблись с диагнозом», – говорят они. Хауи считает, что его спасла диета. Я думаю, что это возможно, но маловероятно: в любой статистике бывают исключения, на этот раз таким исключением оказался Хауи, а мог бы быть кто-то еще. С другой стороны, вполне возможно, что у него сработали как раз эти x, y и z, но это не значит, что они сработают для других, если рассматривать более крупную выборку. Хауи – ходячая реклама этой диеты, однако кладбища полнятся могилами тех, кому альтернативные методы лечения не помогли.
Если вы скажете, что колонки Genelec вам нравятся больше, чем KRK, или что звук на виниле лучше, чем на компакт-дисках, или что на семейных вечеринках, слушая рок 70-х, все начинают танцевать, кто я такой, чтобы спорить? Но если мы ведем разговор о медицине, о конкретном измеримом воздействии на здоровье – психическое или физическое, – моя работа, как и всех специалистов в моей области, задаваться вопросами и проверять утверждения.
Возможно, вы читали, что музыка Моцарта делает вас умнее[35]. Если бы только это было правдой! Зачем корпеть до двух часов ночи над задачами по математике, если можно просто послушать «Свадьбу Фигаро». Исследование, с которого все началось, было опубликовано в престижном, но не безупречном журнале Nature в 1993 году. Его авторы довольно осторожно высказались о связи между прослушиванием Моцарта и умеренными улучшениями результатов выполнения заданий на пространственное мышление, такими как складывание бумаги и прохождение лабиринтов (стандартная составляющая тестов на IQ), и призывали работать с другими композиторами, не только с Моцартом. Статья тут же вызвала ажиотаж в СМИ, и все эти оговорки просто потонули в поднявшейся шумихе.
Это удручающе сырое исследование принесло больше вопросов, чем ответов. Только ли с Моцартом достигается такой эффект? Никто из тех, кто любит Моцарта, не станет отрицать грандиозность его творений, но все же почему не Бах, не Бетховен, не Барток, не Берлиоз? А если вы не любите музыку Моцарта, вы все равно поумнеете, прослушивая ее? А как насчет других видов искусства или развлечений? В этом эксперименте, как и во многих предыдущих исследованиях, посвященных музыке и медицине, не было строгих условий контроля. Пока экспериментальная группа слушала Моцарта, контрольная группа просто где-то сидела и зевала от скуки.
В десятках исследований так и не удалось воспроизвести изначальный результат[36]. Выяснилось только то, что не Моцарт делал людей умнее, а безделье тех, кто сидел в темной комнате, отупляло их. Практически любое занятие было бы равносильно прослушиванию Моцарта. Но это не помешало раскрутить целую индустрию с дисками программы раннего развития Baby Einstein, а губернатору Джорджии – запросить из бюджета 105 000 долларов на рассылку кассет и компакт-дисков с записями Моцарта родителям всех новорожденных граждан штата. Я за то, чтобы люди слушали Моцарта, но деньги лучше было бы потратить на что-то гарантированно работающее, например на программы Head Start[37] или на совершенствование системы государственных школ.
Если мы хотим доверить свое будущее здоровье музыке, нужно убедиться, что она работает если не лучше, то по крайней мере не хуже других способов лечения. Если мы хотим, чтобы страховые компании тратили деньги на музыкальные формы воздействия, необходимо доказать им – научными методами, – что пациентам не станет хуже и это не приведет к лишним тратам в дальнейшем.
В то же время нам нужно оберегать независимость наших личных вкусов и склонностей, а также ощущение чуда. Выбор правильной музыки для удовольствия или для лечения никогда не будет универсальным решением. Даже если не брать пока в расчет терапевтическое применение, наши вкусы меняются не только в течение жизни, но порой и в течение дня. Если я только что шесть раз подряд прослушал свою любимую песню, наверное, я какое-то время не захочу слушать ее. Так что правильная музыка – та, которая подходит нам в данное время в данных обстоятельствах.
Передовые ученые в нашей области учатся задавать вопросы непредвзято и прислушиваться к участникам экспериментов, чтобы лучше обосновывать проводимые нами исследования и осмысливать полученные результаты. Из взаимодействия музыки, нашего настроения, нашего здоровья и биологии нашего мозга мы извлекаем все больше подсказок о том, как это все работает. Книга, которую вы держите в руках, покажет вам, что мы знаем, как это можно объяснить и как мы можем использовать потенциал музыки для лечения и предотвращения болезней, в первую очередь для облегчения боли и для того, чтобы с надеждой смотреть в будущее и воспринимать жизнь по-другому.
Глава 2
Если б у меня был мозг[38]
Нейроанатомия музыкиБыли бы у меня мозги… сердце… храбрость.
Мозг – самый сложный биологический агрегат из всех, что мы знаем. Его восемьдесят миллиардов нейронов – нервных клеток – сообщаются друг с другом, образуя триллионы связей. Из этих связей и возникает совокупность нашего чувственного опыта – все наши мысли, желания, убеждения, наши эмоции, перепады настроения, воспоминания, даже частота наших сердечных сокращений и содержимое наших снов. Как же этому забавному на вид полуторакилограммовому клубку нервных проводов и кровеносных сосудов удается все это проделывать, а также оркестровать сложное взаимодействие между эмоциями, памятью, звуком и исцелением, которое дает музыка? И как он позволяет запоминать музыку, которая нам понравилась, составлять плейлисты и отрываться так, будто сейчас 1999 год[39]?
Наши шесть базовых чувств – осязание, обоняние, зрение, слух, вкус и равновесие – создают психические репрезентации, сенсорные карты окружающей среды (менее известны дополнительные семнадцать чувств, отслеживающие наши внутренние состояния, такие как голод, хроноцепция (восприятие времени), бароцепция (ощущение кровяного давления) и тому подобные). Все происходящее вокруг – шелест листьев на ветру, красный хвост летящего в небе сарыча, вонь защитной струи скунса – улавливается сенсорными рецепторами. Они, в свою очередь, отправляют электрические сигналы в различные области нашего мозга, где специализированные нейронные сети обрабатывают и интерпретируют характеристики входящей информации. В зрении, например, одна нейронная сеть определяет форму объекта, другая – цвет, третья – пространственное положение. Затем, на дальнейших стадиях обработки, выходные данные от этих сетей объединяются и мы получаем цельное, связное представление об объекте – допустим, яблоке.
Музыкальные характеристики мозг тоже анализирует как отдельные. Ударив в барабанную перепонку, звук следует дальше в ствол мозга, затем перемещается выше, в мозжечок – структуру в основании нашей головы, изначально возникшую в рептильном мозге. Раньше мы считали, что мозжечок заведует моторикой (движениями) и внутренними часами, не более того. Теперь выясняется, что он обменивается сигналами с корой головного мозга (самым крупным его отделом, состоящим из четырех долей: затылочной, лобной, височной и теменной) и участвует в эмоциональном восприятии. От мозжечка звук – точнее, нейронное, электрохимическое его отображение – передается в подкорковую (расположенную под корой) область под названием «нижний холмик четверохолмия». Этот холмик помогает нам локализовать звук и воспринимать его высоту, отвечает за слуховое внимание и участвует в рефлексе испуга – бессознательном процессе, заставляющем нас отскочить, когда мы слышим что-то резкое и громкое. Нейронная сеть испуга соединяет звук, поступающий в ствол мозга, с двигательными центрами в мозжечке, таламусе и моторной (двигательной) коре. Осознание звука происходит, только когда сигнал добирается до коры, начав свой путь в височных долях, в так называемой слуховой коре. (Термин этот на самом деле условный, не совсем точный и принят просто для удобства: у глухих, например, в «слуховой коре» происходит обработка жестового языка. Благодаря нейропластичности мозг модифицируется, используя под требуемые задачи те участки коры, которыми располагает.)
Как только звук достигает слуховой коры, сигнал передается на ряд специализированных сетей, распознающих высоту, длительность и громкость звука. После этого агрегирующие сети на основании данных о высоте выстраивают характеристики более высокого порядка, зависящие от высоты: нейронную сеть звука (общий рисунок повышений и понижений без учета точной амплитуды), мелодию (абстрактный рисунок интервалов без учета конкретных высот) и гармонию (включая тональность, мажорную или минорную). Другие сети собирают данные о длительности и громкости и вычисляют по ним размер, темп, ритм и такт – сильную долю (момент, когда хочется отстукивать ногой или щелкнуть пальцами). В различных сочетаниях эти три элементарных свойства – высота, длительность и громкость – образуют более сложные характеристики, такие как тембр, локализация звука в пространстве и реверберация. Позже из этих разрозненных сведений складывается единая картина («позже» здесь составляет порядка 40 миллисекунд)[40]. Все это происходит молниеносно, и мы просто не успеваем осознать, что наш мозг анализировал информацию по частям. В нашем субъективном восприятии мы слышим мелодию, понимаем, что она исполняется на трубе, и, если у трубы узнаваемое звучание, мы даже догадываемся, кто играет. О том, что характеристики анализируются по отдельности, мы узнаем из данных нейровизуализации и опыта людей с повреждениями мозга[41]. У нас были пациенты, распознающие высоту тона в песне, но не улавливающие ритм, и наоборот. Были люди, страдающие «тембровой глухотой», утратившие способность различать инструменты, но которые при этом могли распознать мелодию.
Связность сигнала, то есть восприятие музыкального произведения как такового в процессе исполнения, – это не что иное, как иллюзия, однако она выполняет адаптивную функцию. Помочь избежать опасности система восприятия сможет гораздо лучше, если будет рассказывать нам о целом, а не об отдельных составляющих, то есть сообщит нам «Это рычит лев», а не обрушит на нас поток спектрально-темпоральных характеристик, чтобы мы анализировали их по одной.
Другие агрегирующие сети, сопоставляя информацию, поступающую от органов чувств, обновляют когнитивные карты при помощи мультимодального или кросс-модального анализа. В этом процессе частично участвует таламус[42], выступающий ретранслятором при агрегации данных всех сенсорных систем, кроме обонятельной. Зрительная информация – движения губ собеседника – помогает нам уточнить слуховую. По языку тела и жестам мы считываем его эмоции и настроение, отдельно от непосредственного смысла его слов (как, например, когда он закатывает глаза или хлопает себя по лбу[43]). Мультимодальная деятельность, такая как игра на музыкальном инструменте, пешая прогулка на природе, танцы, носит, судя по всему, нейропротективный (защищающий нейроны), целебный характер, поскольку в этом случае вводятся в действие и объединяются, чтобы гармонично трудиться над достижением общей задачи, обширные нейронные сети, охватывающие разные области мозга.
Музыка – это гораздо больше, чем переживание, связанное только со слухом. Игра на музыкальных инструментах активирует зрительную кору, когда мы читаем ноты, смотрим на других музыкантов или на собственные руки и пальцы. Слушая музыку, мы приводим в действие нейронные сети затылочной доли, связанные со зрительными образами: большинство слушателей сообщают о всплывающих в голове картинах из собственной прошлой жизни, о воображаемых пейзажах, о каких-то видах деятельности, а кто-то видит голубое небо или абстрактные фигуры и формы. Когда я слышу стаккато нисходящей мажорной гаммы на ксилофоне, у меня неизменно возникает перед глазами кролик Багз Банни, спускающийся на цыпочках по лестнице, – настолько выразительную музыку к мультфильмам сочинял Карл Сталлинг. Музыкант Стинг согласился пройти нейровизуальное сканирование мозга при прослушивании музыки. К моему немалому изумлению, оказалось, что его зрительная кора была чрезвычайно активна. Когда он слушал Джеймса Брауна, перед ним, как он рассказывает, возникал в темноте танцующий Джеймс, а когда он сам, находясь в томографе, сочинял новую песню, в голове у него роились образы просторных залов в каком-то грандиозном здании с колоннами и контрфорсами. «Я вижу музыку как структуру, – объяснял он[44], – где элементы песни поддерживают друг друга, подобно архитектурным элементам».
При прослушивании музыки активируется долговременная память, когда мы вспоминаем события, связанные со знакомой песней, и – более неявно – когда наши центры памяти ищут в своем хранилище похожую музыку. Именно так мы узнаём знакомую мелодию в незнакомой версии. Именно так для нас что-то может оказаться неожиданностью, потому что наш мозг сопоставляет текущее исполнение песни со всеми слышанными ранее, отмечая сходство и различия. Помимо этого, музыка приводит в действие центры кратковременной памяти, движения, эмоций, прогнозирования, вознаграждения и многие другие. Музыка может убаюкать нас, помогая расслабиться, или погрузить в грезы наяву. Может пробудить счастливые воспоминания и поднять нам настроение, а может разбередить старую рану и заставить переосмыслить травмирующие воспоминания в новом контексте.
Когда мы играем на музыкальном инструменте (или когда поем), мы пускаем в ход больше умственных и психических способностей, чем практически при любой другой деятельности: это и двигательные системы, и двигательное планирование, и воображение, и обратная связь от систем чувств, и координация, и эмоции, и обработка слуховой информации, и – если мы вдохновлены – творческие порывы, одухотворенность, просоциальные чувства, и, возможно, состояние повышенного внимания в сочетании с покоем, которое психолог Михай Чиксентмихайи назвал состоянием потока[45][46]. (Эмпирическое слияние – особый тип состояния потока.) Синтез всей этой информации требует отдельных нейронных сетей для интеграции и связывания. Насыщенная мультимодальность взаимодействия с музыкой объясняет нам, почему она обладает мощной терапевтической силой.
Наш мозг формируется не только генетикой, но и окружающей средой и культурой, к которой мы принадлежим, а также миллионами случайных событий. Все это приводит к значительным индивидуальным различиям: нет песни, которая нравилась бы всем без исключения, как нет и такой, которую бы все без исключения не выносили. Более того, даже если у нас есть любимая песня, бывают обстоятельства и время, когда мы совершенно не в настроении ее слушать. Эффективная музыкальная терапия должна учитывать индивидуальные вкусы и эстетику, наши субъективные, индивидуальные, специфические реакции на музыку. Подчеркивание значения этих различий не покажется преувеличением, если вспомнить историю фармацевтических вмешательств. Со стороны вроде бы все просто и логично: если вы страдаете какой-то болезнью, принимайте лекарство, предназначенное для избавления от нее. Точка. Однако в реальности лекарственная терапия – это нередко метод проб и ошибок. Как сказал мне вице-президент одной из крупных фармацевтических компаний, большинство препаратов действуют лишь на 50% тех, кто их принимает, и то лишь на 50%. Если среди ваших знакомых кто-то страдает генерализованным депрессивным расстройством, вы знаете, как сложно подобрать работающий антидепрессант. Тем не менее благодаря недавним достижениям в области персональной генетики положение начинает меняться и в ближайшие десять лет назначение лекарств для борьбы с определенными болезнями станет более точным (скорее всего, одними из первых эти изменения к лучшему почувствуют онкологические пациенты).
Хотя медикаментозное лечение окутано аурой непогрешимости, очень многое зависит от индивидуальных различий, определяющих, что подействует на конкретного пациента в конкретный момент времени. То же самое относится и к музыке. Музыкальный терапевт не может сказать на приеме: «У вас депрессия? Примите две песни Джони Митчелл и утром мне позвоните». Музыкальная терапия, как и любая другая, должна быть персонализированной. Все, на кого хоть раз не подействовал принятый от головной боли аспирин, знают, что с лекарствами такое случается, но то же самое относится и к музыке.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Notes
1
I Heard There Was a Secret Chord – начало песни Hallelujah («Аллилуйя») канадского певца Леонарда Коэна. – Прим. ред.
2
Hello, darkness, my old friend – первая строчка песни The Sound of Silence дуэта Simon & Garfunkel. – Прим. пер.
3
Джазовая композиция Телониуса Монка 1947 года, написанная в честь его друга, пианиста Бада Пауэлла. – Прим. ред.
4
Dahl, C. J., Lutz, A., & Davidson, R. J. (2015). Reconstructing and deconstructing the self: Cognitive mechanisms in meditation practice. Trends in Cognitive Sciences, 19(9), 515–523.
5
Джазовая композиция Дюка Эллингтона, написанная в 1935 году. – Прим. ред.
6
В конце 1950-х – начале 1960-х пользовались популярностью пластинки для пения в компании, такие как записи The Four Roses Society, подборки Митча Миллера (Sing Along with Mitch) и другие.
7
Дословно в оригинале: «motion (движение) – часть слова emotion (эмоция)». – Прим. ред.
8
OED Online. March 2023. Oxford University Press.
9
Charon, R. (2021). Knowing, seeing, and telling in medicine. The Lancet, 398(10316), 2068–2070. Schwartz, T.H. (2024). Gray Matters: A Biography of Brain Surgery. Dutton.
Шварц продолжает: «В идеале мы заранее представляем себе каждое движение. Но вот, допустим, вы работаете в глубоком узком канале и можете лишь частично видеть тот последний крохотный кусочек опухоли, до которого вам нужно добраться, поскольку его заслоняет краешек кости или неожиданно оказавшаяся здесь артерия – слишком мелкая, чтобы ее можно было увидеть на МРТ. Стоит ли рискнуть и выдергивать этот последний кусочек вслепую или лучше оставить, сознавая, что тогда опухоль вырастет снова и потребует еще одной рискованной операции? <…> Стоит ли разрушать эти структуры, чтобы добраться до последнего кусочка? <…> Решение за решением, и так много поставлено на кон».
10
Kneebone, R., Houstoun, W., & Houghton, N. (2021). Medicine, magic, and online performance. The Lancet, 398(10314), 1868–1869.
11
Chanda, M. L., & Levitin, D. J. (2013). The neurochemistry of music. Trends in Cognitive Sciences, 17(4), 179–193.
12
Mir, I. A., Chowdhury, M., Islam, R. M., Ling, G. Y., Chowdhury, A. A., Hasan, Z. M., & Higashi, Y. (2021). Relaxing music reduces blood pressure and heart rate among pre-hypertensive young adults: A randomized control trial. Journal of Clinical Hypertension, 23(2), 317–322.
13
Bacus, I. P., Mahomed, H., Murphy, A. M., Connolly, M., Neylon, O., & O’Gorman, C. (2022). Play, art, music and exercise therapy impact on children with diabetes. Irish Journal of Medical Science (1971–), 1–6.
Mandel, S. E., Davis, B. A., & Secic, M. (2013). Effects of music therapy and music-assisted relaxation and imagery on health-related outcomes in diabetes education: A feasibility study. The Diabetes Educator, 39(4), 568–581.
14
Aalbers, S., Fusar-Poli, L., Freeman, R. E., Spreen, M., Ket, J. C., Vink, A. C., … & Gold, C. (2017). Music therapy for depression. Cochrane Database of Systematic Reviews, 11.
15
Terry, P. C., Karageorghis, C. I., Curran, M. L., Martin, O. V., & Parsons-Smith, R. L. (2020). Effects of music in exercise and sport: A meta-analytic review. Psychological Bulletin, 146(2), 91.
16
Pereira, A. P. S., Marinho, V., Gupta, D. Magalhaes, F., Ayeres, C., & Teixeira, S. (2019). Music therapy and dance as gait rehabilitation in patients with Parkinson disease: A review of evidence. Journal of Geriatric Psychiatry and Neurology, 32(1), 49–56.
17
Gallego, M. G., & Garcia, J. G. (2017). Music therapy and Alzheimer’s disease: Cognitive, psychological, and behavioural effects. Neurologia (English Edition), 32(5), 300–308.
Tomaino, C. M. (2014). Music therapy and the brain. In B. Wheeler (ed.), Music Therapy Handbook (pp. 40–50). Guilford Press.
18
Droit-Volet, S., Bigand, E., Ramos, D., & Bueno, J. L. O. (2010). Time flies with music whatever its emotional valence. Acta Psychologica, 135(2), 226–232.
