Полная версия
Акушерка из Берлина
Анна Стюарт
Акушерка из Берлина
Anna Stuart. The Midwife of Berlin
Copyright © Anna Stuart, 2023
© Голыбина И.Д., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026
Посвящается Кейт, моему чудесному агенту – без твоей мудрости, настойчивости, понимания и поддержки я ничего бы не добилась.
С благодарностью и любовью от одной сильной женщины – другой.
Пролог
Аушвиц-Биркенау Декабрь 1943 годаЭстерЭто чудо. Каждый раз, когда она принимает роды, они кажутся ей волшебством, но только со своим собственным ребенком она понимает его суть. Как она могла произвести на свет этого идеального миниатюрного человечка? Как смогла вытолкнуть крошечное существо из своего исхудалого тела? Как производит молоко, поддерживающее жизнь ее дочери? И как, господи боже, сможет продолжать – в этом аду?
Ни один ребенок не должен находиться в лагере смерти; но ни одного ребенка нельзя отсюда забирать.
– Я должна ее спрятать, – повторяет она снова и снова, но им негде спрятаться среди голых деревянных нар.
В Аушвице нет ковров, нет подушек, нет кресел. У женщин здесь есть лишь полосатые робы: ни одного матраса, в котором было бы больше пригоршни соломы, и ни одного одеяла, достаточно теплого, чтобы согреть закоченевшие тела. Два дня Эстер удавалось поддерживать в своем ребенке жизнь лишь благодаря щедрости других заключенных, делившихся с ней пайками, которых не хватало даже им самим. Даже если ей удастся спрятать младенца в темных глубинах барака, смерти им все равно не избежать.
Она гладит пушистые волосики на головке Пиппы. Они светлые – и это тоже чудо. Нацистам нравятся светловолосые младенцы. Она знает, что они заберут ее ребенка и отдадут «надежной немецкой женщине». Тогда Пиппа останется жива. И будет в безопасности.
Но не с Эстер.
Что лучше – чтобы твой ребенок умер с тобой или жил без тебя?
Лагерь ставит перед людьми такие вот невозможные вопросы. Эстер столько раз наблюдала, как мучаются от них другие женщины, но теперь неизбежность острым кинжалом вонзается в ее еще пульсирующую матку. Да, Пиппа больше не в ней, но кровь дочери у Эстер в каждой клеточке тела, и когда ее заберут, эти клетки взорвутся.
А ее заберут. Эстер не спрятать Пиппу от всевидящего, всепроникающего ока нацистов, но одну вещь она все-таки может сделать.
– Я должна пометить ее.
Она тянется за иглой для татуировки. Татуировать еврейских младенцев запрещено, но Эстер может спрятать татуировку в подмышке Пиппы, в складочках кожи. Однажды, когда это мрачное безумие закончится, она отыщет свою дочь. Надежда призрачная, но она удерживает от окончательного распада, и Эстер сумеет пережить страшный момент, когда у нее отнимут ее бесценную новорожденную.
Она заносит иглу и начинает колоть. Глазки Пиппы широко распахиваются от шока, и она громко кричит, но потом замолкает и больше не протестует. Возможно, она слишком слаба, а может, каким-то образом понимает.
– Ничего, ничего, – утешает Эстер. – Я быстро. Это очень важно. Это значит, что ты только моя.
Но так ли это? Еще два дня она держит Пиппу на руках.
– Я люблю тебя, – повторяет Эстер снова и снова. – Люблю сейчас и буду любить вечно, и никогда не перестану искать тебя.
Пиппа моргает глазками, глядя на нее.
Но на четвертый день от дверей барака доносится крик:
– Машина! Едет машина.
Вот и они. Они явились. Боль от неминуемой потери пронизывает Эстер, и она прижимает дочку к груди и целует в голубые глаза, чтобы они закрылись – так Пиппа не увидит, как мать передает ее в хищные лапы врага.
– Прости, Пиппа, – плачет она. – Мне очень, очень жаль!
В дверном проеме возникает темная масса – эсэсовцы. Ухоженные руки выскальзывают из карманов ладно сидящего пальто и хватают ее малышку, как хищник добычу.
– Не делайте ей больно! – умоляет она.
– С какой это стати? – фыркает мужчина. – Она – образцовая дочь рейха.
Раздается каркающий смех, стук теплых ботинок – и они уезжают. Эстер валится на пол и рыдает. Боль невыносимая, но она все-таки выдерживает. Это было бы слишком милосердно. Вместо этого внутри ее медленно затягивается тугая, горькая решимость. Она не позволит им остаться безнаказанными. Не позволит им победить.
Все-таки лучше, чтобы ребенок жил. Надежда причиняет боль, но и придает силы. Найти свою девочку – вот теперь цель Эстер, ее задача, ее смысл жизни. Ради этого Эстер должна будет выжить в грязи, холоде и страхе Аушвица. Должна будет их преодолеть.
Часть первая
Глава первая
Сталинштадт, Восточная ГерманияЧетверг, 18 мая 1961 годаОливияОливию разбудил не стук в дверь и даже не мужской голос, негромкий, но приказной, и не торопливый ответ ее мамы. Отцовское раздражение – вот что прокралось в ее сон и подняло с постели. Ее отец был человеком мирным и дружелюбным, но сегодня он явно разозлился.
– Я пойду с ней, или она никуда не едет.
– Мужчинам нельзя, – последовал короткий ответ.
С колотящимся сердцем Оливия потянулась за халатиком, но потом передумала: в домашней одежде Штази не встречают. Она схватила со стула вещи, в которых ходила вчера. Увидь это мама, она бы разозлилась – мама была ярой поборницей порядка и чистоты, – но Оливия слишком устала, чтобы аккуратно разложить их по ящикам. Сейчас она, порадовавшись, быстро натянула голубую блузку и черную юбку Свободной германской молодежи, не озаботившись шерстяными гольфами и бело-голубым галстуком.
Спор внизу продолжался, но терпение незнакомца явно было на исходе, когда Оливия резким движением распахнула дверь. Ее родители стояли плечом к плечу в прихожей перед плотным мужчиной в теплом пальто, который возвышался на их пороге с таким видом, будто был тут хозяином.
– Штази – щит и меч нашей партии, – шепнула Оливия себе под нос. Так их учили в школе. – Тебе нечего бояться Министерства госбезопасности, если ты честный гражданин.
До сего момента Оливия в это верила, но при виде офицера, возникшего у них в прихожей в самый темный час ночи, почувствовала, как мурашки от страха побежали у нее по спине.
– Ваша жена будет в полной безопасности, уверяю вас, – сказал офицер, чуть помедлив; его заверениям в безопасности верилось с трудом.
Мать Оливии, Эстер, подняла глаза на мужа; ее наглаженная акушерская форма сияла белизной в свете луны, падавшем в окно, придавая ей сходство с привидением.
– Это обычные роды, Филипп. Просто еще одна мать.
– Она заключенная, майне либлинг, – возразил он. – И может что-нибудь тебе сделать.
– Именно поэтому мы держим ее под надзором, – рявкнул офицер Штази.
Он начинал сердиться, а это – Оливия знала – действительно представляло опасность.
– Я поеду. – Они все оглянулись, и Оливия, чувствуя себя чуть ли не голой, пожалела, что не надела чулок. Она выступила вперед, бросив взгляд на двери комнаты младших братьев – боялась, не разбудила ли их. – Я поеду с мутти.
– Ты не обязана, детка, – ответила Эстер.
– Не обязана, но я поеду. Я хочу.
– Хорошо, – кивнул офицер. – Едем. Нельзя терять время. Когда я уезжал, она орала на все здание.
Эстер позволила себе мимолетную улыбку.
– Так оно и бывает.
Страх по-прежнему скручивал внутренности Оливии, но спокойствие матери помогло ей немного расслабиться. Она сунула ноги в школьные туфли. Мужчина покосился на ее форменную рубашку и, одобрительно хмыкнув, взял пальто, которое протягивал Филипп, и помог ей надеть.
– Спасибо.
– Будьте осторожны, – напутствовал их Филипп, целуя обеих.
Он по-прежнему выглядел настороженным, но Оливия почувствовала себя увереннее. Нельзя попасть в неприятности, помогая государству, а они делали именно это. Страх у нее сменился нарастающим возбуждением. Она и раньше помогала матери принимать роды, пару раз даже по ночам, но никогда с такой таинственностью. Скорей бы рассказать об этом подругам в школе!
Луна висела высоко в небе над Сталинштадтом, заливая серебристым светом новый, идеальный социалистический город. Симметричные ряды жилых корпусов казались в этом свете детскими кубиками, и дым от сталеплавильного комбината, ради которого и был построен город, стремился вверх, будто тянулся к лунному сиянию. Фары машины отбрасывали два желтых пятна на огромный мемориал германо-советской дружбы напротив их корпуса, и Оливия автоматически отдала ему салют, но потом увидела ожидавший их автомобиль, и ее сердце снова сжалось.
– В машину, пожалуйста.
Офицер открыл дверцу серого фургона, но Оливия отшатнулась. Все знали, для чего используют такие, – и никто не захотел бы залезать внутрь.
– Я не…
– Сейчас же! – Он разве что не затолкал ее в крошечный кузов.
– Но мы?.. – запинаясь, попыталась спросить Оливия, однако ее прервал стук захлопнувшейся дверцы. Они с мамой были заперты внутри.
– С нами все будет в порядке, Ливи, – тихонько сказала мама. – Присядь и постарайся успокоиться.
Фургон был разделен на пять миниатюрных камер: каждая с жесткой скамейкой и крюком для наручников. Дверцы камер хотя бы не запирались, поэтому она могла видеть маму, аккуратно усевшуюся в одной: спина прямая, колени вместе, руки крепко держат медицинский саквояж. С колотящимся сердцем Оливия попыталась уместиться в соседней, но поскольку была чуть ли не на голову выше матери, влезла с трудом. Оливия уродилась «ширококостной» – кукушонок в гнезде стройных, изящных ласточек, – но это, по крайней мере, означало, что длинными ногами она сможет держать дверцы открытыми и видеть мать.
– Куда мы едем? – спросила она.
– Скоро узнаем, дорогая.
Оливия неохотно кивнула. Никто в Восточной Германии не знал больше, чем ему было положено. Оно и к лучшему: государство все держало под контролем, а заботой отдельных людей было исполнять свой долг – когда прикажут. «Мы все – напомнила себе Оливия, – просто кусочки огромной картины общей жизни. Если мы прочно стоим на своих местах, картина получается цельной». И все равно здорово было бы знать, предстоит им провести в этом жутком фургоне несколько минут, или часов, или…
– О!
Она невольно охнула, потому что фургон резко затормозил. Раздался грохот раздвигающихся гаражных ворот, потом фургон снова дернулся и поехал, а ворота закрылись.
Эстер наклонилась и взяла Оливию за руку.
– С нами все будет хорошо, – повторила она.
Оливии было сложно в это поверить, потому что дверцы фургона распахнулись, и они оказались в пустом белом гараже, за которым начинался ярко освещенный коридор тюрьмы Штази. По обеим сторонам тянулись тяжелые металлические двери камер с мощными запорами и крошечными окнами, затянутыми решетками.
– Не смотри, – шепнула дочери Эстер.
Но устоять было невозможно, и Оливия успевала заметить в этих окошках силуэты людей на жестких койках без одеял. Офицер торопил их, уводя все дальше по коридору, и Оливии пришлось собрать все доверие к матери, чтобы продолжать идти за ними.
– Ну вот! – Офицер поднял руку: по коридору разнесся глухой стон. – Только послушайте! Разве есть повод поднимать столько шума?
– Это мы сейчас узнаем, – ответила Эстер. – Возможно, возникли осложнения.
Офицер пожал плечами. Остановившись перед одной из железных дверей, он трижды постучал в нее, и дверь открыла изнутри женщина в серо-зеленой форме народной полиции. Ее лицо кривилось в гримасе.
– Акушерка! – объявил офицер и подтолкнул Эстер в камеру.
– Наконец-то. – Фопо[1] взяла Эстер за руку. – С ней, похоже, что-то не то.
Оливия последовала за Эстер в тесную каморку и охнула при виде открывшегося ей зрелища. Заключенная была бледным подобием девушки – вряд ли старше семнадцатилетней Оливии, – с огромным животом и короткими, ослепительно-зелеными волосами. Она извивалась в муках, вися на наручниках, которыми была прикована к трубе, будто пыталась залезть на гладкую стену.
– И правда, что-то не так, – согласилась Эстер, устремляясь вперед. – Бедняжке нужно лечь.
– Невозможно, – отрезала фопо. – Она должна оставаться прикованной. Она представляет угрозу.
– С виду не скажешь.
– Возможно, вот только… – женщина покосилась на дверь, но офицер Штази уже ушел. Заключенная, у которой закончилась схватка, обмякла. Они услышали стук ботинок, удалявшийся по коридору.
– Вы вроде бы сильная, – Эстер окинула фопо глазами, – и моя дочь тоже. Мы справимся.
Фопо покосилась на Оливию, потом на узницу.
– Ладно, но если что случится – вам отвечать.
– Само собой.
Фопо расстегнула наручники, и девушка сползла на пол. Эстер бросилась к ней, кивком показывая Оливии помогать. Вдвоем они посадили заключенную на жесткую койку.
Она приоткрыла глаза и потерянно пробормотала:
– Я что, умерла?
Эстер улыбнулась.
– Наоборот, моя милая, вы вот-вот родите. Как ваше имя?
– Клаудия.
– Ну вот что, Клаудия, вы сейчас отдохнете, а потом… О, кажется, снова начинается.
Клаудия начала извиваться, но Эстер крепко держала ее. Она заглянула в перепуганные глаза:
– Дышите, Клаудия. Вот так: вдох через нос и выдох ртом. Хорошо. Не противьтесь боли, милая. Это ваше тело: оно раскрывается, чтобы выпустить ребенка. Дышите, да-да, правильно. Все в порядке.
Оливия отступила, смаргивая глупые слезы. Она не сводила глаз с матери, колдовавшей над Клаудией, которая по завершении схватки снова обмякла на койке.
– Отлично, – негромко сказала Эстер. – Давайте посмотрим, сколько еще осталось, хорошо? О, замечательно, уже совсем скоро, Клаудия. Вот почему так больно – ребенок почти готов выходить. Если будете слушаться меня, все сейчас закончится и малыш окажется у вас на руках.
Клаудия слабо улыбнулась.
– Жалко, что Франка здесь нет.
– Это ваш муж?
Она кивнула.
– Он хотел быть в этот момент со мной. Знаю, так не делается, но он очень хотел, говорил, будет правильно, если он сможет поддерживать, поддерживать… – Она всхлипнула, и новая схватка скрутила ее тело. Оставалось только терпеть и дышать.
Оливия поглядела на фопо, которая встала возле дверей, потом снова на Клаудию.
– Почему вы здесь? – спросила она шепотом.
Клаудия слабой рукой указала на свои волосы. Дернула зеленую прядь:
– Я отщепенка.
Оливия ахнула. Ей всегда говорили, что так нельзя – нельзя быть заметной, нельзя выделяться, – но она не думала, что за это сажают.
– Правда?
Девушка пожала плечами.
– Наверное. Я покрасила их просто забавы ради. Наша одежда такая скучная, и я подумала…
Оливия нахмурилась.
– Но вы должны были еще что-то сделать, чтобы оказаться тут. Наверное, вы…
– Оливия! – резко оборвала ее Эстер. – Сейчас не время для политических дискуссий.
– Да, мама. Прости, мама. – Она наклонилась к матери. – Но тут так ужасно, и…
– Ничего ужасного.
В голосе Эстер звенела сталь. Оливия сразу же замолчала. Ее мать обычно была такой спокойной, уверенной и любящей, что иногда Оливия забывала, через что той пришлось пройти.
– Извини, – сказала она снова.
Эстер тряхнула головой, будто отбрасывая прошлое, и улыбнулась.
– Не за что извиняться, дорогая. А теперь, пожалуйста, подай мне воду. И вон то полотенце. Похоже, уже показалась головка.
Обрадованная возможностью помочь, Оливия схватила то, что просила мама, и встала возле головы Клаудии.
Дети считались благом – об этом говорили повсюду: в школе, по радио, на плакатах. После войны мужчин не хватало. И когда-нибудь она тоже должна будет родить ребенка. Оливия поморщилась: сейчас ей совсем не хотелось думать об этом.
Клаудия вцепилась в свои зеленые волосы, извиваясь, будто ее рвали на части; Эстер спокойно гладила ее по спине и приговаривала, какая она молодец.
– Он выходит! Ребенок выходит, Клаудия. Тужься, еще разок!
Клаудия зарычала, как дикий зверь, а в следующий миг в камере появилась новая жизнь.
– Мальчик, – сказала Эстер, услышав первый младенческий крик. – У тебя мальчик, Клаудия. Сын.
Эстер уверенно держала младенца в своих сильных руках, и Оливия шагнула к ней – посмотреть. Ребенок был большой. Как, ради всего святого, Клаудия умудрилась его родить? Эстер протянула малыша Оливии.
– Я? – Она покосилась на фопо, но та стояла возле двери, с кем-то разговаривая через решетку.
– Давай же, – поторопила Эстер. – Я должна перерезать пуповину.
Оливия протянула руки, и мать вложила в них младенца. Он был немного скользкий, но с очень мягкой кожей, а когда его ножки дернулись, ударив ее, Оливию охватил восторг.
– Он такой красивый!
– Правда же? – спросила Эстер, перерезая пуповину и кивая. – Ну а теперь можешь передать его мамочке.
Клаудия уже сидела; ей явно стало легче, когда она взяла малыша на руки и покрыла его личико поцелуями.
– Мой мальчик! Мой сладкий кроха!
Малыш выпятил губки, и когда Клаудия приподняла рубашку, присосался к ее груди. Клаудия поморщилась, но потом устроилась удобнее и затихла, лаская пальцами пушистые волосики у него на макушке. Ребенок удовлетворенно замурлыкал; его ручка лежала в материнской руке, и маленькие пальчики рефлекторно цеплялись за нее.
Оливия отошла, будто пытаясь в крошечной камере дать Клаудии подобие уединения, но не могла отвести глаз от новоиспеченной матери с ребенком.
– У тебя было так же? – прошептала она матери, которая проверяла плаценту. Эстер вздрогнула, и Оливия с удивлением поглядела на нее. – Я имею в виду, с мальчиками. С Морди и Беном.
– О! Я поняла. Да. Конечно. Первые мгновения с новорожденным – бесценны.
Эстер, похоже, разволновалась, и Оливия с любопытством уставилась на нее, но мать опустила голову и подошла к койке.
– Вы отлично справились, Клаудия.
Клаудия с трудом оторвала взгляд от малыша.
– Спасибо вам! Огромное спасибо. Без вас у меня бы не получилось.
– Ну что вы, конечно, получилось бы. Ребенок знал, что делать, так ведь?
Клаудия с улыбкой кивнула.
– Я назову его…
Но ее прервал стук открывающейся двери. Они все повернулись: офицер Штази вошел и смотрел на новорожденного.
– Мальчик, – кивнул он. – Очень хорошо.
Он протянул руки и забрал младенца у Клаудии так быстро и уверенно, что она не успела воспротивиться.
– Я прослежу, чтобы его поместили в хороший дом.
– Что? – воскликнула Клаудия. Офицер уже направлялся к двери, и она вскочила с койки. По ее ногам струилась кровь. Клаудия вцепилась в его руку. – Куда вы его несете? Что вы делаете? Это мой ребенок!
– Больше нет, – ответил офицер. Оливия в ужасе смотрела на младенца – розовый комочек на фоне черного пальто. – Вы признаны неблагонадежной, – продолжил офицер ровным голосом. – Ваша жизненная позиция вызывает сомнения. Мы не можем оставить ребенка в подобных условиях.
– Я неблагонадежная? – Клаудия, рыдая, упала на колени. – Я просто покрасила волосы… ради забавы. Это ничего не означает! Я в Союзе германской молодежи, я давала клятву… я хорошо воспитаю его, я обещаю!
– Боюсь, мы не можем вам доверять. – Офицер пожал плечами.
– Умоляю! – вскричала Клаудия.
Он уже направился к выходу.
– Нет.
Эстер шагнула вперед. В камере стало тихо. Она была невысокой, но голос ее прозвучал неожиданно гулко.
– Вы не можете забрать ребенка.
– Не могу? – Он прищурился.
Эстер тяжело дышала.
– Это насилие.
– Да как вы смеете! – взревел офицер.
Но Эстер не испугалась угрозы. Всем телом она дрожала от возмущения.
– Я уже видела это. Видела, как младенцев отрывают от матерей сразу после родов. Видела, сколько это причиняет боли и какой приносит вред. Нацисты забирали детей у их несчастных матерей. Мы не должны быть как они.
Она посмотрела на младенца в его руках.
– Не делайте этого снова.
– Вы переходите границы, акушерка. Эта женщина признана ненадежной.
– И все равно она его мать. Она его родила.
– Мы не будем жестоки к ребенку. Он будет в безопасности, и о нем хорошо позаботятся.
– Но…
– Акушерка! Ты сделала свою работу, а теперь дай мне сделать мою. Если эта женщина подтвердит свою благонадежность, то сможет родить другое дитя.
– Это не то же самое! – Слова вырвались у Эстер непроизвольно, будто от боли.
Офицер взглянул на нее пристально.
– А вы, акушерка Пастернак… уверены, что тоже благонадежны?
– Нет! – вмешалась Оливия. – Моя мама честная и преданная!
Он посмотрел на девочку.
– Тогда следите, чтобы так и оставалось.
С этими словами мужчина вышел, унося безымянного младенца. Эстер осела на пол рядом с Клаудией, и они зарыдали вместе.
* * *Фургон высадил их на Альте Ладенштрассе, когда первые солнечные лучи уже упали на Сталинштадт. Оливия была как никогда рада вернуться домой; офицер коротко бросил им «спасибо» и умчался.
– Прости, что тебе пришлось это увидеть, Ливи, – сказала Эстер. – Но я очень благодарна тебе за помощь.
– Я рада, что ты не поехала туда одна, мутти.
Эстер сухо, нерадостно усмехнулась.
– Я бывала в местах и похуже, дорогая. Гораздо, гораздо хуже.
Вот она – суть маминой души. Оливия знала, в чем дело: в том возрасте, в котором она была сейчас, Эстер попала в это место. Оливия понимала, что тот опыт лег в основу ее личности, но сегодня мама открыла ей нечто новое – другую боль, которая уходила глубже, чем Оливия раньше считала.
Эстер поглядела на нее и грустно улыбнулась.
– Кажется, время пришло.
У Оливии сжалось сердце.
– Время для чего, мутти?
– Для правды. От начала до конца. – Она взяла Оливию за руку и подвела к скамье перед мемориалом. – Я собиралась рассказать тебе на восемнадцатый день рождения, киндхен, но, похоже, у Господа другие планы.
Она сделала глубокий вдох и еще раз улыбнулась Оливии.
– Ты знаешь, что родилась там? Знаешь, что твоя мама умерла, а тебя забрали, и мы нашли тебя в приюте и привезли домой?
Оливия кивнула. От нее не скрывали факта удочерения, и ей хотелось сказать, насколько она благодарна и счастлива быть частью семьи Эстер, но слова застряли у нее в горле. Впервые в жизни, она поняла, что на этом, похоже, история не заканчивается.
Эстер сглотнула.
– Был другой ребенок, девочка. Ее тоже забрали, но ее мать не была мертва. Ее матерью была… Ее матерью была я.
Оливия почувствовала, как пальцы Эстер сжимают ее ладонь – в точности как ручка того крошечного мальчика цеплялась за руку Клаудии в короткие мгновения, что им позволили провести вместе.
– У тебя есть сестра, Оливия, – продолжала мать надтреснутым голосом. – Нам так и не удалось ее найти, но где-то в этом мире твоя сестра живет.
Оливия во все глаза смотрела на Эстер. Теперь причина ее необычного волнения стала ей ясна, как прозрачный утренний воздух.
– У тебя есть дочь?
– Еще одна дочь, – мягко поправила Эстер. – И да, ее забрали у меня в Аушвице, когда ей было всего несколько дней.
– И ты так ее и не нашла?
– Так и не нашла.
Эстер опустила голову и нервозно смахнула воображаемую ниточку на своей безупречной акушерской форме.
– Но вы с папой продолжаете искать?
Долгое время Эстер смотрела на свои руки, а потом внезапно подняла взгляд на Оливию.
– Мы перестали.
– Перестали искать вашу дочь? – В глазах Эстер промелькнула скорбь, и Оливии стало больно. – Я имею в виду, конечно, у вас были свои причины. Наверняка…
– Мы перестали, – сказала Эстер. – Причины были. Собственно, причина одна – главная. Правильно ли мы поступили? Я не знаю. Это было самое трудное решение в моей жизни, и каждый день – каждый божий день – я сомневаюсь в нем. Но да, мы остановились.
Оливия открыла рот, готовясь спросить почему, но что-то в полных боли глазах Эстер ей помешало.
– Завтра, – пообещала Эстер. – Завтра я расскажу тебе больше. А сейчас давай хоть немного поспим.
Оливия кивнула и позволила отвести себя в их квартиру, но почему-то симпатичные комнатки показались ей менее уютными, чем раньше, а собственная постель – не такой безопасной, и она лежала, глядя, как солнечный свет заливает мир, в котором, где-то далеко, живет девочка, приходящаяся ее родителям настоящей дочерью.
Глава вторая
Кафе «Адлер», Западный БерлинПятница, 19 мая 1961 годаКирстен– Может, пончик к кофе? Они у нас лучшие в Берлине. – Кирстен улыбнулась парню самой очаровательной своей улыбкой, и он поглядел на витрину со сладостями, готовый поддаться искушению в виде пары пончиков, оставшихся на полке. – Могу уступить вам второй за полцены, если возьмете оба.
