Взаимность

ХС Долорес

Взаимность

Redamancy – © 2025 by HC Dolores.

© Е. Теплоухова, перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Оформление обложки Виктории Давлетбаевой

* * *

Посвящается читателям, которые вечно переживают о том, что их темную сторону никто никогда не полюбит

От автора

«Взаимность» – вторая книга дилогии «Роковое влечение» в жанре темного романа с постепенным развитием отношений между главными героями. Возможно, в какой-то момент вы зададитесь вопросом, где же в этом произведении темные стороны? Но читайте дальше, уверяю вас, они есть.

Во «Взаимности» не только более темные и откровенные сцены, по сравнению с первой книгой, но и сама связь между Поппи и Адрианом становится значительно мрачнее – и демонстрирует токсичные, нездоровые модели поведения, которые недопустимы в реальной жизни. Предупреждения о триггерах вы найдете ниже.

Приятного чтения!

Предупреждение

• Сцены смерти/жестокости

• Передозировка лекарств

• Психологическое насилие

• Эмоциональная манипуляция

• Злоупотребление властью

• Обсуждение насилия над ребенком

• Краткое упоминание аморальных поступков

• Шантаж/вымогательство

• Сомнительное согласие (в сексуальных отношениях и вне их)

• Откровенные сексуальные сцены

• Элементы БДСМ (удушение и связывание)

10 ЛЕТ СПУСТЯ

Глава 1

Давай же. Ты сможешь.

Делаю глубокий вдох.

Именно сегодня – это как никогда важно – ты должна справиться.

Зеленая жижа, колыхающаяся у меня в стакане, вызывает еще меньше аппетита, чем раздавленный на тротуаре брусочек картошки фри, которым прямо сейчас обедают голуби. Но я уже почти у цели.

«Главное – настроиться», – внушаю себе, игнорируя подступающую тошноту, делаю глоток и…

О боже.

Там комочки.

Не помню точный список органических фруктов, овощей и трав в его составе, но почти уверена, что соломинку сейчас засорил ошметок спаржи.

Сглатываю подступившую к горлу желчь.

Даже не уверена, отчего мне становится дурно: то ли оттого, что эта взбитая в блендере смесь из одуванчиков, спаржи и сосновой пыльцы – первое, что попало за сегодня ко мне в желудок, или от осознания, что отдала за нее пятнадцать долларов.

Неужели им так сложно было добавить в меню что-нибудь без этой чертовой сосновой пыльцы?

Звякает колокольчик на двери, я поднимаю голову, но блондинка с пышными формами, которая вошла в «Зеленую Чакру», – не та, кого я жду.

– Мне, пожалуйста, ваш безглютеновый омолаживающий зеленый смузи,– приблизившись к стойке, говорит она.– Только уберите травяное масло гхи, добавьте пробиотик, молозиво без добавок и органическую цветочную пыльцу.

Кассирша и бровью не ведет. Это Верхний Ист-Сайд. Вероятно, органическую цветочную пыльцу здесь заказывают чаще, чем латте на обычном коровьем молоке.

Блондинка стягивает пуховик Canada Goose и остается в спортивном костюме, который облепил ее тело, будто вторая кожа.

Хм… Думаю, она с йоги.

– И я узнаю, если вы добавите вместо стевии сахар, – предупреждает она кассиршу. – Я только что с пилатеса и очень щепетильно отношусь к тому, чем насыщаю собственное тело.

Пилатес.

Следовало догадаться.

Через ткань футболки я могла бы пересчитать каждый кубик на ее животе.

Она достает из сумочки кошелек «Прада», а у меня живот скручивает от зависти.

Спорим, ей не надо проверять свой банковский счет перед тем, как потратить эти пятнадцать баксов.

Блондинка с пилатеса поворачивается в мою сторону, и я утыкаюсь в свой ноутбук, надеясь, что она не учует мою зависть так же, как может почувствовать ненатуральные подсластители.

К счастью, кроме меня, других посетителей здесь нет, и я заняла идеальное место за столиком в углу, но все же на виду, чтобы любой вошедший меня заметил сразу.

Чтобы она меня заметила.

Поверить не могу, что я на самом деле это делаю.

Нервы у меня на пределе, да еще эта тошнота, и я вдруг жалею, что отказалась утром, когда Луэнн предлагала разделить с ней за завтраком наш последний заветренный сэндвич.

Раскладываю по столу акварель, и, обмакнув кисть в красный цвет, смешиваю на палитре с капелькой зеленого.

Но на самом деле я не касаюсь кистью бумаги.

Передо мной открыт скетчбук на странице с тем сложным акварельным портретом, который я закончила еще на прошлой неделе, но сейчас я нанесла поверх столько мазков свежей краски, чтобы казалось, будто работа только начата.

Как будто я проделала весь этот путь – сорок минут на метро от места, где сейчас живу, – только для того, чтобы попить зеленого сока с комками да порисовать.

Как будто я не сижу весь последний час как на иголках, не сводя глаз с двери.

– Вот ваш омолаживающий смузи без глютена, – барменша подвигает через стойку бокал блондинке с пилатеса, которая молча принимает его, задрав подбородок так высоко, будто считает себя самой важной персоной в этом зале, а может, и на всем белом свете.

И не исключено, что так оно и есть.

Меня бы это ничуть не удивило. Нью-Йорк – такое место, где с одинаковой вероятностью можно встретить как ничтожество вроде меня, так и какую-нибудь актрису второго эшелона, выгуливающую свою собаку.

И еще это место, где – благодаря неделям планирования, слежки и небольшой взятки – можно выяснить, в каком заведении владелица самой известной художественной галереи раз в неделю любит подзарядиться.

Словно по заказу, колокольчик на двери снова звякает, я поднимаю голову, сердце подскакивает к горлу, и…

Вот и она.

Оушен Уинтон выше, чем выглядит на фотографиях.

Думаю, где-то метр восемьдесят, и она даже не на каблуках. На ногах у нее просто пара греческих сандалий на плоской подошве, которые должны бы выглядеть в январе нелепо, но каким-то образом ей удается этого избежать. Возможно, благодаря бирюзовой крестьянской юбке и джинсовой куртке, с которыми она их надела.

Ее рост – единственный для меня сюрприз, во всем остальном образ полностью соответствует тому, который у меня сложился после изучения ее соцсетей. Зеленые глаза и усыпанное веснушками лицо, отливающие медью кудрявые волосы, которые – если верить ее соцсетям – она перестала пытаться выпрямлять три года назад, после «изменившего ее жизнь» йога-ретрита в Перу.

Я заставляю себя продолжать смешивать краски, как будто пришла сюда исключительно ради этого, а она идет к стойке, позвякивая браслетами на запястьях.

– Оушен, вам как всегда? – спрашивает барменша.

– Да, пожалуйста, – отвечает она, и даже ее голос звучит звонко. Как ветряные колокольчики. – Вишневый, средний…

…смузи-эликсир с добавлением коллагена, питахайи и экстракта мукуны.

За эти подробности я тоже должна благодарить ее соцсети. От кофеина она отказалась, но раз в неделю, по вторникам, перед тем как отправиться в галерею, балует себя бодрящим эликсиром.

Это единственное время в распорядке ее дня – да и в ее жизни, – когда она не окружена ассистентами, коллекционерами живописи, кураторами, директорами и художниками, жаждущими обратить на себя ее внимание.

А сейчас это моя единственная возможность обратить ее внимание на себя.

Расскажи я кому-то, кроме Луэнн, что выслеживаю владелицу художественной галереи и даю взятки за то, чтобы узнать ее расписание – и все ради того, чтобы подстроить якобы «случайную» встречу в ее любимом баре в Верхнем Ист-Сайде, – меня бы точно упекли в психушку.

Но подоплека этого решения – не иллюзии, а холодный расчет.

И жуткое отчаяние.

В галерее Оушен лист ожидания только на собеседование с одним из ее арт-директоров расписан на три года вперед, а затем – если им понравишься,– придется еще год ждать, чтобы встретиться с самой Оушен, которая редко дает добро зашедшим так далеко.

А все потому, что женщина не любит проводить собеседования с художниками, у которых портфолио тщательны подобраны и ответы заранее подготовлены.

Ей нравится их открывать.

Она случайно наткнулась на Нико Костаса, который торговал своими скульптурами на ремесленной ярмарке. Она увидела в парке расписанную Азией Бауэр скамейку. Она нашла картины Джексона Валентайна на стенах маленькой кофейни в Квинсе. Их продавали по десять баксов за штуку.

И все трое – да, по сути, все художники, которых Оушен представила в «Арс Аструм», стали известны во всем мире. Продали свои работы коллекционерам Парижа и Лондона. Расписали Таймс-Сквер, заработав сотни тысяч долларов. Получили протекцию скандинавских миллионеров, которые желали заполучить собственных художников в штат.

«Я прошу свыше прислать мне единственный и неповторимый талант, и матушка Земля посылает мне знаки»,– так, по крайней мере, заявила Оушен в своем последнем интервью «АртНьюс».

Не могу говорить за матушку Землю, но, если Оушен Уинтон нужен знак, я с большим удовольствием его подам.

– Минутку, и ваш напиток будет готов, Оушен.

Я слышу рокот миксера и тихую поступь ее шагов. Дрожащей рукой смешиваю краски.

Заметила ли она меня?

Осторожно бросаю на нее взгляд, но Оушен рассматривает баннер на доске объявлений.

Она должна меня заметить. Кроме меня, здесь больше никого нет.

Набираю побольше воздуха в грудь и стараюсь унять дрожь в руках. Блендер вырубается.

Может, она и не подойдет. Может, я не похожа на знак, посланный свыше. Возможно, у меня вид претенциозной выскочки, которая просиживает в баре, где подают соки. Возможно…

– Какая интересная у тебя манера письма.

Я вздрагиваю, едва не пролив на свой рисунок зеленый сок за пятнадцать долларов.

– Прошу прощения, не хотела тебя напугать, – говорит Оушен, поднимая вверх тонкие бледные руки. – Но я еще возле барной стойки обратила внимание на то, как ты рисуешь, и не смогла сдержать любопытства. Я, можно сказать, тоже немного художник. – Взгляд ее зеленых глаз опускается вниз на скетчбук. – Можно мне?..

– Э-э-э… – За последний месяц я сотни раз представляла именно такой сценарий нашей встречи, и все же… в мозгу у меня будто произошло короткое замыкание. И я разучилась складывать слова в предложения.

Однако, кажется, Оушен приняла мое молчание за смущение.

– Ах да, конечно, я не хотела тебя беспокоить. – Она пятится назад. – Что ж, не буду тебе мешать…

– Нет! – вырывается у меня резче, чем мне хотелось бы, а она удивленно округляет глаза.

Вот же черт.

Сбавь обороты.

Прочищаю горло.

– Вообще-то, нет. Вы мне нисколько не мешаете. Вот, можете посмотреть. Я Поппи. – Протягиваю ей скетчбук, и Оушен, поблагодарив, забирает его. – Правда, ничего особенного. Просто набросок.

Что на моем языке означает «долгие часы кропотливой работы».

– Прекрасная работа, – спустя мгновение произносит она. – Честно говоря, акварель – моя слабость.

О, я это знаю.

Вы упоминали об этом три года назад в интервью одному интернет-порталу.

– А ты используешь технику «мокрым-по-мокрому», – бормочет Оушен, и я не уверена, со мной она говорит или сама с собой, но затем вижу ее вопросительный взгляд.

– Да, точно, – киваю.

– Большинство художников-акварелистов предпочитают «мокрым-по-сухому». Она проще. Получается точнее. – Она не сводит взгляда с рисунка, и я бы все отдала за возможность прочесть ее мысли. – Техника «мокрым-по-мокрому» гораздо сложнее, особенно для такого портрета.

– Так и есть, – соглашаюсь я. – Но так границы выходят мягче и градиент лучше.

Она кивает со знанием дела и вдруг спрашивает:

– Пратт?[1]

Я искренне изумляюсь, широко распахнув глаза:

– Да. Как вы узнали?

Женщина улыбается мне так, будто тоже ожидала этого вопроса.

– Потому что это их стиль. Всех студентов Пратта обучают такой технике. И это одна из многочисленных моих претензий к системе художественного образования. Потому что, помимо обучения, они еще внушают вам, что существует «правильный» и «неправильный» способ творчества. «Лучшая техника». Не сосчитать, сколько раз я видела, как подобный подход истреблял на корню индивидуальность художника.

Вот дерьмо.

Выходит… я ее не впечатлила, если она посчитала, что художественная школа погубила мою индивидуальность.

– Надеюсь, я тебя не обидела. Это только мое мнение, – добавляет Оушен. – Это же очевидно – когда, как я, столько времени вращаешься в мире искусства, постоянно такое видишь. Художники загоняются в рамки, из которых выйти уже не могут.

И я вижу это – как в ее глазах гаснет искра интереса, с которым она смотрела на мою акварель.

Желудок болезненно сжимается.

Сейчас она спишет меня со счетов, как очередного выпускника художественной школы, которого загнали в рамки.

– Я с вами согласна, – выпаливаю я.

Ее брови ползут вверх.

– Вот как?

Я колеблюсь, лихорадочно подбирая подходящий ответ. Можно было бы соврать – сказать, что считаю обучение в Пратте пустой тратой времени, и что я больше бы узнала про искусство, просто путешествуя по горам Вильгельмины.

Я могла бы настоять на своем – сказать, что ни на секунду не пожалела о времени, которое потратила на Пратт, – и надеяться, что хотя бы моя уверенность ее впечатлит.

Или могу просто сказать честно.

– С одной стороны, это бесценный опыт. Я должна сказать Пратту спасибо за полученные технические навыки и постоянную работу на пределе своих творческих возможностей. – Я нервно тереблю кисть. – Но в то же время мне было там невыносимо тесно. И я с трудом могла отделить свой голос от голосов других людей.

Она сверлит меня взглядом зеленых глаз.

– И у тебя получилось?

– Получилось – что?

– Отделить свой голос от остальных.

Я судорожно сглатываю.

– Хотелось бы верить, что это так.

Хотелось бы, чтобы ты в это поверила.

К большому сожалению, по выражению лица Оушен невозможно понять, о чем она думает, но затем…

– Поппи, у тебя есть еще какие-то рисунки?

* * *

Недавно «Нью-Йорк Таймс» сравнил «Арс Астум» с Музеем современного искусства, и теперь, когда я воочию вижу глянцевые бетонные полы, мансардные окна и открытую планировку, понимаю почему.

Сейчас место на стенах пустует – как всегда в перерывах между выставками, – и мысль о том, что его могут занять мои работы, бодрит так, как не сможет ни один «Ред Булл».

– Сюда, Поппи. – Пока Оушен ведет меня по широким коридорам, несколько ассистентов настойчиво пытаются привлечь ее внимание.

– Я сейчас с художником, – отмахивается она.

Никто из них особо с ней не спорит – наверное, привыкли, что начальница подбирает художников с улицы и притаскивает в галерею, будто камни с тротуара, которые она огранит и превратит в драгоценности.

Что ж, меня она не предложила огранить.

Пока.

Может, Оушен и верит в то, что Вселенная посылает ей талантливых художников через скамейки в парке и бары с органическими соками, но она вовсе не глупа. Недаром каждый художник, чье имя когда-либо появлялось на табличке у входной двери, добивался невероятного успеха во всем мире.

У Оушен настоящий нюх на талант, и, возможно, портрет, написанный акварелью в баре органических соков, и привлек ее внимание, но сейчас она желает посмотреть все.

Мое портфолио, которое я сейчас одной рукой прижимаю к себе.

– Присаживайся где понравится.

Не уверена, что для этого подходит плетеная циновка ручной работы для медитации, занимающая большую часть пола, или сваленные в кучу в углу кресла-мешки, но когда Оушен направляется именно к ним, мне ничего не остается, как последовать за ней.

С потолка свисают длинные извилистые стебли лианы, диффузор на подоконнике распыляет лавандовое масло, а книжный шкаф, одиноко стоящий в углу, под завязку забит книгами.

Пока Оушен в чайном уголке колдует над причудливым медным чайничком, я пробегаюсь взглядом по названиям на корешках: «Руководство по развитию экстрасенсорных способностей: Открой свой Третий глаз», «Семь чакр: путеводитель по ауре и энергетическим центрам», «Руководство по воплощению жизни вашей мечты», «Пять шагов к гармонии: настрой свои земные вибрации».

– Вот, держи, – Оушен протягивает мне маленькую фарфоровую чашечку, из которой поднимается пар. Я вдыхаю его, чувствуя аромат свежескошенной травы. – Мой собственный сбор. Гречиха и корень солодки.

Даже не знаю, можно ли придумать что-то худшее для моего пустого бунтующего желудка, чем гречиха и корень солодки, но я принимаю чашку с благодарностью, словно Оушен подарила мне стодолларовую купюру.

Оушен усаживается напротив меня в кресло-мешок и скрещивает ноги по-турецки.

– Я несколько лет совершенствовала этот рецепт, но его истоки – в трех самых просветляющих неделях в моей жизни, которые я провела…

В горах Тибета восемь лет назад.

Я уже знаю.

Я прочла об этом в ее старом блоге, который давно не обновлялся. Если верить ему, это путешествие стало для Оушен началом духовного пути. Вернувшись в Штаты, она бросила колледж и вложила весь свой трастовый фонд в «Арс Аструм».

– Тебе нравится? – спрашивает она, покосившись на мою чашку.

– Ах… – Я делаю глоток, едва не подавившись гречкой, которая царапает горло, как наждачная бумага.

Ужасно.

– …очень вкусно.

– Приятно слышать! – просияв, произносит она и следующие пять минут рассказывает обо всех испытаниях и невзгодах на ее Великом чайном пути, а я в это же самое время пытаюсь совладать со своей нервозностью.

Поверить не могу, что это сработало.

Я в самом деле здесь.

И если бы я не пребывала до сих пор в шоковом состоянии, наверное, очень сильно обеспокоилась бы при мысли о том, что от какого-то зеленого сока по завышенной цене официально для меня больше толка, чем от четырех лет обучения в художественной школе, потом изнурительной практики в Смитсоновском институте и даже от еще более изнурительной подработки на минимальной ставке в художественной галерее вниз по этой улице.

– Итак.– Оушен прочищает горло, отставляет пустую чашку в сторону и берет в руки мое портфолио.– Не помню, когда в последний раз видела портфолио на бумаге,– замечает она, раскрывая папку.– Мне кажется, сайт на Squarespaces[2] сейчас есть у всех.

– Ну, я долго думала об этом. Но решила, что ничто не сравнится с…

– … с тем, чтобы держать в руках бумагу с настоящими красками, – заканчивает она, с одобрением взглянув на меня. – Я тоже так думаю.

Значит, тот факт, что я не могу себе позволить подписку на Squarespaces, сыграл мне на руку.

Оушен молча листает мое портфолио.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ерзать на месте, не зная, как истолковать ее молчание.

Мне бы очень хотелось по выражению ее лица понять, что она думает, но оно совершенно бесстрастно, и со своего места я даже не вижу, какую работу она рассматривает именно в этот момент.

Если бы ей на самом деле не понравилось, она бы уже остановилась… ведь так?

– Ты когда-нибудь выставляла свои работы? – наконец спрашивает она, не отрываясь от портфолио.

– Несколько раз. На групповых выставках в Пратте и в небольших галереях здесь, в Челси… Но персональной у меня еще не было, – отвечаю и, слегка нервничая, добавляю: – Но я продала все свои работы, которые выставлялись.

Правда, большинство из них стоило не больше сотни баксов.

Даже все рисунки зерен, которые я сделала для той кофейни в Бронксе.

Она одобрительно хмыкает и перелистывает страницу.

– А эту серию?

– Нет,– честно отвечаю я.– Эта серия… Я очень долго над ней работала.– Нервно прочищаю горло.– Как вы видите, она выполнена в смешанной технике, я назвала ее «Во тьму». Это исследование тьмы…– во мне,– в людях. В целом человеческой природы. Всех наших темных, неприглядных сторон, которые нам не хотелось бы выставлять напоказ… – Я тереблю край блузки.

– И что же привлекло тебя в этой теме?

– Знаете, у каждого человека есть темная сторона, – объясняю я. – У кого-то больше, у кого-то меньше, но никто не хочет в этом признаваться. Мы надеваем маску и делаем вид, что тьмы не существует.

Оушен снова одобрительно кивает.

– Так значит, эта серия призвана вытащить тьму на свет?

– И да и нет. Вытащить тьму на свет подразумевает избавиться от нее. Моя работа скорее о том, чтобы…– Делаю паузу, пытаясь подобрать подходящее объяснение. Я репетировала эту речь сотни раз.– Чтобы погрузить зрителя во тьму.– Делаю вдох поглубже.– Принять нашу…– мою,– внутреннюю тьму.

– Понятно… – Женщина снова замолкает, и я начинаю переживать, что смертельно ей наскучила, но вдруг она откашливается. – Поппи, буду с тобой откровенна. – Желудок болезненно сжимается. – Эта серия… – Она переворачивает страницу, и я готовлюсь к сокрушительному удару. – Это что-то невероятное.

Сердце замирает.

Что?

– Что? – скорее выдох, чем слово.

Оушен кивает.

– Говорю совершенно искренне. Я хочу сказать, ты не первый художник, который пытается исследовать внутреннюю тьму и глубокую душевную травму через живопись, но здесь, по крайней мере, эта тьма настоящая.– Она наклоняет папку, и я могу увидеть часть рисунка, который она рассматривает.

Сильно затененный рисунок карандашом, который должен отсылать к старым фильмам в жанре нуар. Ракурс – как будто с высоты – на тротуар, где распласталось мертвое тело, истекающее кровью.

– Это суровый реализм.

Оушен перелистывает на сюрреалистическую картину маслом, где я тону в бассейне.

А следом – на более абстрактную, на которой изображены неясные очертания бесформенной фигуры, и девушки, лежащей без сознания на полу. Изо рта у нее стекает, словно кровь, апельсиновый сок.

– Это так… так пугающе, – бормочет она. – Мне нравится. Невероятно, на что способно человеческое воображение.

Что ж, по большей части мне даже ничего не пришлось придумывать.

И пусть это прозвучит цинично, но никто не догадается, что этот силуэт должен изображать Микки Мейбла. Или о том, что девушка без сознания – та, которую я вроде как отравила, чтобы обманом попасть в Лайонсвуд.

Оушен добирается до последней работы – окровавленный гаечный ключ на полу гаража – и закрывает папку.

– Что ж, – наконец она поднимает голову и смотрит на меня: – Поппи, твоя серия – это что-то потрясающее. Искреннее. Темное. Как раз то, что мы ищем для «Арс Аструм».

Сердце пропускает удар.

У меня получилось.

Она предложит мне персональную выставку.

Оушен поджимает губы.

– Но…

Но?

В этом предложении не должно быть никаких союзов.

– Но? – выдыхаю я.

– Но я не уверена, что согласна с твоим тезисом,– заканчивает она.– Ты сказала, что эта серия о том, как погрузить зрителя во тьму – очевидно, в то, какой ее видишь ты,– и о принятии этой тьмы.

Я не двигаюсь.

– Верно.

– Но для меня это не похоже на принятие,– говорит Оушен, хмуря брови.– Каждая работа воспринимается как отдельное событие. Они наполнены тьмой и явно являются частью одной большой истории, но им не хватает связующего звена. – Она сверлит меня взглядом больших зеленых глаз, и мне на мгновение кажется, что она и впрямь открыла у себя Третий глаз. – Как будто ты потеряла один кусочек из этого пазла.

– О… – в горле становится очень сухо, и я делаю еще один глоток уже остывшего гречневого чая. Лучше не становится. – Я… то есть… даже не знаю, почему вам так… Нет никакого недостающего кусочка пазла.

– Ты уверена? – Художница хмурится еще сильнее. – Потому что здесь присутствует ощущение незавершенности.

– Все завершено, – лгу я.

Сердце бешено колотится, а мне кажется, будто она видит меня насквозь.

Как, черт возьми, она может это знать?

Я допиваю чай, просто чтобы хоть немного потянуть время.

«Вообще-то, есть еще мой бывший бойфренд,– чуть не срывается у меня с языка.– Он так или иначе фигурирует в большинстве этих событий, но я не хочу вспоминать об Адриане Эллисе, не говоря уже о том, чтобы его рисовать».