50 правил Мерил Стрип

Имея двух братьев, она чувствовала себя вполне комфортно с противоположным полом, на самом деле даже в большей степени, чем с девочками. Ей нравились парни, сидевшие на задних партах, потому что они смешно шутили, и она считала это сексуальным. Глядя на них, она усвоила, что, если ты умеешь смешно шутить, тебе открыты все дороги. Но тогда Мерил только слушала, стараясь не выходить из образа. Дома за обеденным столом она могла острить и высказывать свое мнение. Но если так же вести себя с парнями, тебя не пригласят на второе свидание – парни не любят конкуренции и возражений.

Мерил научилась казаться образцовой кандидаткой в Степфордские жены, абсолютно таковой по сути своей не являясь.

– Я думала, что если буду хорошо выглядеть и правильно себя вести, то буду нравиться всем, – вспоминала она в 1980 году в интервью журналу Ladies Home Journal, – но случилось непредвиденное – началось это ужасное соревнование, когда девочки-подростки соперничают за внимание мальчиков. Это была битва не на жизнь, а на смерть, настоящий кошмар. Ты или в центре, или никто. Представляете, мне каждое утро нужно было краситься и решать, что надеть. Это так на самом деле тупо.

* * *

Майкл вошел, она сбежала с лестницы в шортах и босиком. Он осторожно поцеловал ее в уголок губ.

– Билеты на «Битлз», стадион Ши! Правда, без мест, придется потолкаться, прости.

– Так это же хорошо! Я не против потолкаться.

Он посмотрел на нее немного удивленно.

Мерил достала из холодильника пирожные и поставила перед Майклом.

– Вот, угощайся, правда, они слегка засохли. Смотри! – она показала ему тетрадь с шаржами. – Я теперь рисую.

Мерил разложила на столе рисунки. На них в основном изображалась она сама с крючковатым носом, с усами или с волосатыми ногами.

Он посмотрел, расхохотался и отодвинул карикатуры.

– Я написал стихи, они для тебя.

И он прочитал ей стихотворение, которое история, увы, не сохранила. В нем воспевались ее улыбка, румянец и светлые волосы.

Она пытливо вглядывалась в его лицо: видит ли он, что улыбка, румянец и светлые волосы – лишь антураж? Догадывается ли, что каждый день после школы, переступая порог родительского дома, она сбрасывает с себя маску и запирается в своей комнате? В школе она кажется общительной и милой, но на самом деле к людям ее совсем не тянет. Ей хотелось, чтобы он понял ее по-настоящему. На самом деле она резкая, не очень красивая и не уверенная в себе, но в то же время единственная в своем роде, особенная, уникальная, а не одна из череды одинаково стройных и симпатичных блондинок.

«Ты меня видишь?» – молча спрашивала она.

Но Майкл видел исполненную всевозможных совершенств очаровательную призовую блондинку, и только.

Мерил включила проигрыватель, поставила пластинку «Битлз», и они, обнявшись, закружились под их общую любимую песню If I Fell[1].

Неделю спустя они поехали на концерт, и Майкл держал ее на плечах, потому что поклонники в мошпите[2] выли и бесились так сильно, что ничего не было ни видно, ни слышно. Свою любимую песню они прокричали вместе с другими фанатами.

А еще через месяц они расстались. Майкла мучали собственные демоны, и для него это было важнее, чем отношения с симпатичной блондинкой Мерил. Он бросил школу и пропал с горизонта.

Когда он одумался и вернулся, было уже поздно.

Пока его не было, Мерил получила то, что в некотором смысле оказалось эквивалентом ее титанических усилий, – лучшего парня в школе – огромного рыжего нападающего по имени Брюс Томсон, который сумел вывести команду школы с последнего места в турнирной таблице на более высокое. В невероятной борьбе она отбила его у главной школьной красотки, хотя он не так уж сильно ей и нравился. Он тоже не видел в Мерил уникальной неповторимой личности, и вместе они продержались совсем недолго. Но, в отличие от Майкла, он был реальной звездой места и времени.

На выпускном балу в старом парке у школы Бернардс Хай под светом прожекторов, с диадемой в волосах и в сверкающем платье, она танцевала с Брюсом, они были блестящей парой, король и королева школы. Это был ее триумф, Эверест, который она покорила.

Майкл долго смотрел на них, прячась за деревьями, а наутро завербовался в армию и уехал во Вьетнам. Но это уже совсем другая история.

* * *

– В выпускном классе я почти поверила, – вспоминала она, – что я такая и есть: красивая, талантливая, но не заносчивая. Я смеялась над каждой глупостью каждого парня и в нужный момент опускала глаза. Я замолкала и уступала, когда парни начинали разговор. Я научилась этому. Я помню это очень отчетливо. Я перестала раздражать парней и стала им нравиться. И мне самой это нравилось. Я лицедействовала вполне осознанно и мотивированно, но в то же время по-настоящему чувствовала каждый момент и каждую ситуацию. Это были мои первые опыты актерской игры.

* * *

Нам сейчас трудно себе представить, какой была жизнь американских бумеров в конце 1960-х годов прошлого века. Труднее вдвойне оттого, что у нас из-за нехватки мужчин после Второй мировой войны женщины массово осваивали мужские профессии и стали занимать важные посты и должности. Неработающих домохозяек почти не было. Собственно, у нас и бума никакого не было, напротив, численность населения, упавшая во время войны, продолжала сокращаться. В США же все было с точностью до наоборот. Послевоенное экономическое благополучие, гламур, пинап, многодетные семьи, растущий валовый доход и общее благосостояние. Женщины ориентировались на ведение домашнего хозяйства. Об экономической, юридической или научной карьере помышляли только самые одаренные или либеральные. Девушки из среднего класса массово получали салонное образование и искали себе подходящую партию.

Если судить по ежегодному альбому школы Бернардс Хай за 1967 год, граница между полами была непреодолимой.

У юношей как на подбор набриолиненные волосы и спортивные куртки. Будущий автогонщик, будущий архитектор, будущий инженер, будущий военный. Все серьезно и основательно. Девушки все как одна в жемчужных бусах и с прическами а-ля Дорис Дэй. Будущая секретарша, будущая медсестра в ожидании счастливого партнерства… Амбиции гораздо менее дерзкие. Среди них и Мэри Луиза Стрип. Одна из многих. Что написано под ее портретом после всех тех жертв, которые она принесла на алтарь миловидности и популярности?

«Симпатичная блондинка… энергичная болельщица… много талантов…»

И на этом все.

Все собрались на живописном холме у озера Сансет. Солнце, уже не жаркое, золотисто-теплое, рассыпало свои блики по темной глади воды. Студентки, облаченные в белые академические платья, казались фигурами с картины. В этом мире не было мальчиков, не было лишнего шума, воздух казался особенно чистым, его наполняли лишь девичий щебет и шелест осенних листьев.

Мерил стояла чуть в стороне от всех. Она наблюдала за своими соученицами, вглядывалась в их полные надежд взволнованные лица. Но интриговали ее не они. Чуть дальше отдельной группой стояли облаченные в мантии профессора и преподаватели. В их строгих, но светлых глазах читался опыт, мудрость и какая-то особая, недоступная ей пока сила. Ей казалось, что перед ней не просто люди, а лучшие умы человечества, которые собрались здесь, на берегу этого озера, чтобы передать свои знания ей и другим таким же, как она.

Правило 5: Мужчины и женщины не равны. Это несправедливо, поэтому нужно делать все, чтобы исправить ситуацию

Когда взяла слово одна из преподавательниц, невысокая женщина с проницательным взглядом, Мерил затаила дыхание. Она говорила о роли женщины в мире, о свободе, о творчестве, о том, что здесь, в Вассаре, каждая может найти себя, – и все это без пафоса и банальностей.

«Неужели скоро эти выдающиеся люди станут учить меня, ничем не примечательную девчонку из глубинки?» – думала Мерил. Это будоражило и пробуждало гордость и амбиции.

Церемония закончилась, и студентки стали расходиться, но она еще долго стояла на берегу. Она не чувствовала себя одинокой. Наоборот, чувствовала радость принадлежности, потому что только что стала частью чего-то большого и важного, чего-то, что только начиналось.

Традиции колледжа поразили Мерил. Внезапно оказалось, что в учебном заведении вообще-то учатся, а не думают о мальчиках, и что учиться увлекательно и благородно.

Она подружилась со своей соседкой по комнате, они тусовались в кафе кампуса и играли на гитаре. Их любимыми песнями были: Knock on Wood[3] Эдди Флойда, The Dangling Conversation[4] Саймона и Гарфанкела, In My Life[5] группы The Beatles и прочие в таком роде.

Освободившись от необходимости подстраиваться под предпочтения мужчин, Мерил вздохнула с облегчением. Она никогда не была так счастлива. Так здорово быть собой. Не нужно было все время быть «хорошенькой» и оглядываться на парней. Оказалось, что у нее есть собственные мысли, и теперь она могла их высказать! Вместе с другими девушками, которые стали ей подругами, она участвовала в дискуссиях о феминизме.

– Я обрела свою собственную настоящую личность, я опробовала свой подлинный голос… В отсутствие конкуренции за мальчиков мой мозг проснулся. У меня появились настоящие друзья. Я перестала быть собой прежней и обрела себя новую. Мне не нужно было притворяться. Я могла быть глупой, вспыльчивой, агрессивной, неряшливой, откровенной, веселой и жесткой. Никто не возражал. Женская дружба в Вассаре не омрачалась ни соперничеством, ни завистью. Однажды я не мыла голову три недели.

Наряду с другими важными и обязательными дисциплинами она выбрала драматическое искусство и, «шутки ради», вводный курс итальянского. Рядом не было парней, до ближайшего места, где они обитали, нужно было ехать на автобусе. И это ее очень устраивало. Не нужно было наряжаться или бороться с другими девочками за чье-то внимание. Она наконец смогла выдохнуть. Они не спали ночами, курили сигареты и говорили о равноправии, феминизме, идентичности и самосознании.

Она начала читать книги. До того у нее не было такой привычки. В Вассаре она прочла все то, о чем ей рассказывал Майкл Бут. Она даже начала писать ему письма, чтобы обсудить прочитанное. Он писал ей из Германии, потом из Вьетнама, где служил санитаром.

– Мне тогда не приходило в голову, что актерство может стать профессией. Я думала об устройстве общества, гражданских правах и поступлении на юридический факультет. Вассар заставил меня думать. Я почувствовала, что у меня есть личность и мозги. А потом у меня появилась возможность убедиться в этом дополнительно…

В 1970 году Мерил решилась на отчаянный поступок: по программе студенческого обмена она провела семестр в Дартмутском колледже. Это было строго мужское учебное заведение. В тот семестр проводили эксперимент, и в кампус, где жили и учились 4000 молодых людей, приехали 60 девушек.

Оказалось, что студенты Дартмута вовсе им не рады. В кампусе воцарилась атмосфера враждебности и неприятия.

Правило 6: Женщины лучше понимают мужчин, чем мужчины – женщин

Однажды Мерил и ее подруга Кэрол Дадли занимались в библиотеке Бейкера и им понадобилось в туалет, который находился в другом конце огромного читального зала. Они оттягивали поход туда до последнего, им не хотелось идти туда под взглядами студентов мужского пола. Когда ситуация стала нестерпимой и им все же пришлось идти между столов, парни стали топать ногами в такт их шагам, а потом и стучать руками.

– Это было ужасно, – рассказывала позже Мерил.

В общественной жизни Дартмута главную роль играли студенческие братства. Однажды вечером вместе с Кэрол Дадли они наблюдали, как из окна дома братства вылетел стол. А несколько мгновений спустя с высокой лестницы на крыльцо и в снег выкатились сцепившиеся в пьяной драке почти голые студенты.

Все это стало жестким испытанием для Мерил, которая только начала формировать свою гендерную идентичность.

Но главным опытом Дартмута было другое.

Коренным образом отличался сам подход к учебе. В Вассаре студентки слушали, конспектировали, зубрили, и к ним относились со строгостью. Не потому, что не желали им добра и счастья, а ровно наоборот. Их готовили к тому, что к ним будут относиться строже, чем к мужчинам, и, чтобы получить пятерку в Вассаре, нужно было совершить подвиг. Если кто-то получал высшую оценку по английскому, закатывалась вечеринка.

Пятерка в Дартмуте стоила гораздо меньших усилий. С первых дней Мерил стала там круглой отличницей.

– К студентам-мужчинам относятся снисходительней, – говорила она, – в мужских колледжах ставили хорошие оценки, чтобы их выпускникам легче давалось поступление в Йель[6] или Принстон, любящая альма-матер очень хотела, чтобы ее мальчики хорошо учились. Девочки дальше не пойдут, поэтому женские колледжи готовили своих учениц к жестким требованиям реальной жизни, в которой женщины работают больше, а получают меньше.

В мужских вузах было больше свободы. Здесь студентам не нужно было зубрить с утра до ночи, поэтому у них находилось время на контркультуру, более того, она приветствовалась либеральными преподавателями. Мальчики носили длинные волосы, в моде была поношенная одежда, а социальное общение было свободным и открытым, вспоминала подруга Мерил Стрип Кэрол Дадли, все чувствовали себя равными, любой мог позволить себе старые футболки из армейского магазина, а цена канистры пива составляла всего пятьдесят центов.

В Ганновере, где находился колледж, Мерил нашла для себя новые утешения. Она читала на берегу реки Коннектикут или ходила в часовню Роллинз и там пела. Ей это нравилось. Но чаще в свободное от учебы время ей приходилось работать официанткой в «Ганновер Инн».

На занятиях по драматургии, которые вел профессор Эррол Хилл, она писала феминистские драмы, тексты которых никогда не обнародовались.

В Дартмуте она могла позволить себе добавить в расписание и такую неочевидную дисциплину, как дизайн костюмов. Она так увлеклась этим, что выбрала предмет для итогового проекта. Она часами сидела на полу в своей комнате в общежитии, рисуя эскизы костюмов из разных периодов театральной истории: панталоны, нижние юбки, корсеты и бюстье. К зиме у нее уже было портфолио, охватывающее разные эпохи. Драматургия, сцена, театральная эстетика все больше занимали ее мысли.

Ее поражал контраст между вдумчивой и размеренной атмосферой Вассара и соревновательной средой Дартмута. Как она вспоминала позже, в Дартмуте студенты проявляли себя более активно и напористо, по любому поводу устраивали дискуссии. Этот опыт побудил ее быть более инициативной, что помогло ей в дальнейшей карьере.

– В то время как в Вассаре студентки сидят тихо и отвечают на вопросы взвешенно и глубокомысленно, в Дартмуте профессор еще не успевал полностью озвучить вопрос, как на него уже отвечали пятеро парней. Это так вдохновляло. Мне такого недоставало. Атмосфера Дартмута помогла мне принять свою собственную внутреннюю активность, понять, что она может быть не только уместной, но и плодотворной, – говорила она.

Когда 1970-й сменился 1971-м, Мерил собрала чемоданы и вернулась в Покипси. Тем временем в Вассар стали принимать мужчин. Это было непривычно, но после нескольких месяцев в Ганновере она этого не испугалась. Напротив, теперь на занятиях она вела себя как в Дартмуте. Как только преподаватель задавал вопрос, она поднимала руку и говорила:

– Считаю этот вопрос вообще неправомерным.

И не имело значения, знает она что-нибудь по обсуждаемой теме или нет.

Она побывала по обе стороны гендерного зазеркалья, и, как известно любой Алисе в Стране чудес, теперь становится все интереснее и интереснее.

Мир стремительно менялся. Гендерные традиции менялись, но все же соблюдались, на то они и традиции. Мерил Стрип не попала на лето любви 1967 года, была еще слишком юной, но не могла не чувствовать духа протеста против устаревших норм жизни, отрицания капитализма и империализма, воспевания свободной творческой индивидуальности, который завладел умами передового студенчества.

Тогда-то они и встретились: театр и будущая лучшая актриса поколения. Они неминуемо должны были встретиться. И момент настал.

Это случилось еще до того, как Мерил совершила отважную вылазку в Дартмут.

На одном из первых уроков драматического искусства, который вел штатный педагог Вассара Клинт Аткинсон, коренастый мужчина с густыми усами, Мерил получила задание прочитать монолог Бланш Дюбуа из пьесы «Трамвай “Желание”» Теннесси Уильямса.

Она прочла.

– Ты молодец! Ты молодец! – сказал он ошеломленной Мерил.

Аткинсон протянул ей текст пьесы Стриндберга.

– А теперь попробуем фрекен Юлию, – сказал он.

Она впервые взяла в руки шедевр Августа Стриндберга 1888 года. Прежде ей приходилось играть разве что в школьных мюзиклах, но не более того. И уж, конечно, она не имела ни малейшего представления о жизни измученной внутренними демонами шведской аристократки. Более того, до той минуты она не подозревала и о существовании самого драматурга Стриндберга, гения эпохи. Но она начала читать текст пьесы, и Аткинсон замер в изумлении.

Он решил поставить этот спектакль.

Правило 7: Жизненный выбор не делается в одночасье

Декабрь 1969 года. Вассар-колледж.

Она стояла за кулисами, в тесной и душной комнатке, пахнущей пылью и старыми досками. Через несколько минут она выйдет на сцену в роли фрекен Юлии. Это первая роль в ее жизни, главная, серьезная, драматическая. Она слушала, как зрители рассаживаются в зале. Шепот, смешки, шелест программок. У нее подрагивали руки.

В голове проносились слова ее первого режиссера: «Ты родилась для этой роли. Ты – идеальная Юлия». Но она не чувствовала себя идеальной. Ей было всего двадцать, и она была студенткой из глубинки. А Юлия – это целый мир страстей, обиды, гордыни и отчаяния.

«Я провалюсь!» – пронеслось в голове. Она выросла в благополучной семье и лишь недавно окончила школу. А теперь, в платье викторианской эпохи, затаилась за дальней кулисой, готовясь изобразить женщину, чья жизнь – катастрофа и боль.

Ее взгляд упал на стеллаж с реквизитом. В углу стоит клетка с чижиком. Живым чижиком. Они долго репетировали сцену, в которой Ян отрывает ему голову.

– Мерил, ты готова? – раздался голос Аткинсона.

Она вздрогнула, чувствуя себя самозванкой, обманщицей.

Но каким-то таинственным образом поняла, что заставило Юлию переспать с лакеем, а потом лишить себя жизни. Страх, ужас, холод. И дело не в отце и не в лакее Яне, а в ней самой. Она почувствовала, что и сама способна на то, что делает ее персонаж.

Мэри Луиза сделала глубокий вдох. Она – Юлия, дочь шведского графа, которая играет с огнем. И вот уже не ее губы, а губы Юлии шепчут: «Ты не лакей, Ян, ты мой повелитель».

Зал затих. Только актриса, свет и сцена. Страха больше нет. Теперь ее тело стало телом Юлии и ее голос стал голосом Юлии. Она была готова.

* * *

Сегодня мы бы сказали, что в центре первой пьесы, сыгранной Мэрил Стрип, лежат социальный и гендерный конфликты или сложное переплетение проблем классового неравенства и «войны полов». История разыгрывается в Иванову ночь, аристократка фрекен Юлия соблазняет лакея своего отца Яна, и начинается жестокая игра на выживание, в которой они пытаются манипулировать друг другом. Юлию интересует власть, а Яна – деньги и социальная лестница. Они хотят бежать, но не могут. Юлия убеждает Яна приказать ей перерезать самой себе горло, и он приказывает.

Стриндберг был последователем натурализма, стремился к максимальной достоверности, и действие у него происходит в реальном времени, а пьеса состоит всего из одного динамичного и напряженного акта. В ней поставлены под вопрос традиционные представления о морали, любви и власти, эта пьеса до сих пор остается одной из самых важных в истории театра.

В предисловии к пьесе автор не щадит свою героиню, он называет Юлию мужененавистницей и дегенераткой, что наводит на мысли о его, мягко говоря, сложном отношении к женщинам, усложняющем задачу актрисе. Он хочет показать, что наследственность, воспитание и отсутствие содержания жизни не оставляют уязвимой Юлии шансов выжить.

А теперь представим, что все это нужно изобразить вчерашней школьнице без образования и с нулевым жизненным опытом.

«Героиня Стриндберга демонстрирует целую гамму ощущений и моделей поведения: похоть, властолюбие, отвращение к себе, мольбы, мечты и панику, а затем суицидальный транс с бритвой в руке. Фрекен Юлия – женщина-невротик, чье деструктивное внутреннее «я» борется с внешней оболочкой респектабельности и в конечном итоге разрушает ее, – так писал в восторженной рецензии от 13 декабря 1969 года «Вестник Покипси», – это трудная задача для любой актрисы… но мисс Стрип справляется с ней с удивительной легкостью».

– Боже мой, – говорила она, – передо мной как будто рухнула плотина, и я смогла испытывать и показывать чувства, которые мне смутно знакомы, но в которых я никогда не отдавала себе отчета.

– Но как ты это делаешь? – спрашивали ее друзья.

Она не знала, что ответить, и лишь пожимала плечами.

– Никто никогда не учил Мерил играть, – говорил Аткинсон, – она научилась этому сама или умела от рождения, мне не нужно было ничего делать, нужно было просто не мешать.

Далее последовала Фрозина из пьесы «Скупец» Ж.-Б. Мольера, циничная и красноречивая сваха, желающая нагреть богатого и жадного старика. А за ней алчная проститутка Сара Милвуд в пьесе Джорджа Лилло «Лондонский купец, или История Джорджа Барнвелла» (1731), которая заставляет любовника убить ради денег своего дядю и идет за это на виселицу.

«Лживая, жестокая, кровожадная женщина» в финальном монологе обрушивается на весь мужской пол: «Мужчины всех сословий и профессий, которых я знала, не находили различий, кроме как в своих способностях; все они были одинаково порочны на пределе своих возможностей».

Из какого ресурса она черпала гнев, с которым произносила этот монолог? Вспоминала ли о соседском мальчишке, который в детстве бил ее палкой по ногам? Или о студентах Дартмута, которые стучали по столам, когда она шла в библиотечный туалет? Или виноват был президент Никсон, который санкционировал вторжение в Камбоджу, что горячо обсуждалось в кампусе? Что бы это ни было, она извергала гнев как вулканическую лаву.

– Публика аплодировала стоя, как будто этот монолог был оперной арией, – рассказывал Эверет Спринчорн, ее партнер по сцене.

В рецензии местного альманаха было сказано следующее:

«У молодой актрисы Мерил Стрип на глазах вырабатывается собственный узнаваемый стиль: она улещает, провоцирует, плачет и кричит, ее героини очень живые. Фрекен Юлия, мольеровская Фрозина и Сара Миллвуд создали мисс Стрип вполне определенную репутацию».

Аткинсон поверил в нее настолько, что специально для нее и другого своего любимца Майкла Мориарти поставил спектакль в Нью-Йорке. В апреле 1971 года она дебютировала в театральной столице США. Это была пьеса «Севильский озорник, или Каменный гость»[7] Тирсо де Молины. Мерил сыграла крестьянку Тисбею, одну из возлюбленных героя. Спектакль шел в семидесятипятиместном зале театра «Кубикуло» на углу Пятьдесят первой улицы и Девятой авеню. Это была не самая респектабельная часть города, но это был Нью-Йорк.

Но, несмотря на похвалы и успех, Мерил сомневалась, что профессия актера может кормить и быть настоящей профессией. Но и ничего другого она тоже не выбрала.

Майское солнце 1971 года ласково грело лужайку Вассар-колледжа. Выпускницы в мантиях ждали начала церемонии. Мерил Стрип сидела в ряду со своими сокурсницами, пытаясь унять внутреннее беспокойство. Что ей делать? С одной стороны, она уже почувствовала вкус театра, заболела его магией, получила признание преподавателей и локальных критиков, ей казалось, что она нашла свое призвание. Но внутри нее взрослый и рациональный голос настаивал на необходимости серьезной стабильной жизни, служении закону, защите слабых.

Правило 8: Пробуй новое, даже если не понимаешь, что делаешь

На трибуну вышла Элеонора Холмс Нортон, председательница Комиссии по правам человека Нью-Йорка. Она говорила о правах женщин, о расовом и гендерном равенстве, о том, что новое поколение должно бороться за перемены. Ее слова звучали как призыв к действию.

– Мы должны не только учиться, но и разучиваться, – говорила она, а ее голос звенел от страсти. – Мы так долго жили по правилам «общепринятой мудрости», что забыли о том, какой может быть истина.

Мерил слушала, и слова Нортон проникали в ее душу все глубже и глубже. Она вспомнила, как обсуждала с подругами участие в борьбе за гражданские права, и ее сердце замирало от восхищения. Она думала, что именно юристы находятся на переднем крае этой борьбы, именно у них есть реальные инструменты, именно они могут по-настоящему менять мир.