Пустоцвет

Но хуже всего была осанка. Иван сутулился так, словно его позвоночник не выдерживал веса собственной головы. Грудная клетка была впалой, плечи завернуты внутрь. Запущенный сколиоз. Мышечный корсет отсутствовал напрочь, легкие были сдавлены, из-за чего парень дышал поверхностно, не насыщая кровь кислородом.

Отсюда и цвет лица. Несмотря на июльскую жару, кожа Ивана имела нездоровый, почти синюшно-бледный оттенок с сероватым отливом. Хронический высокий уровень стресса и спазм периферических сосудов, поставил мысленный диагноз старик. Организм работает на износ, перекачивая кровь к перевозбужденному мозгу и лишая питания мышцы и ткани. Тело Ивана кричало о помощи, но хозяин предпочитал его просто не замечать.

Фёдор Иванович почувствовал, как внутри закипает холодная, врачебная злость. Этот мальчишка был живым воплощением деградации.

– Здорово, сосед! – густым, ровным басом произнес старик, ставя миску с огурцами прямо на перила крыльца. – Принимай дары земли. С первой грядки.

Иван вздрогнул от громкого голоса, стянул с шеи наушники и нехотя спустился по ступеням. Ему явно было некомфортно в этой ситуации, требующей физического взаимодействия с чужим человеком.

– Эм… спасибо. Здравствуйте, – пробормотал он.

Фёдор Иванович протянул свою широкую, испачканную землей ладонь. Иван с секундной заминкой вложил в нее свою руку.

Тактильный контакт завершил картину. Ладонь парня была влажной, липкой от холодного пота и неприятно вялой. Пальцы не сжались в ответном мужском приветствии, а просто безвольно легли в руку старика. Сердце Фёдора Ивановича тяжело ухнуло. Он вспомнил Николая, деда этого мальчишки. Рукопожатие Николая было похоже на хватку стальных тисков, от него веяло сухим жаром и силой. А здесь…

Старик смотрел на бледного, дерганого Ивана, и в его мозгу окончательно сформировался план лечения. Терапевтические беседы здесь не помогут. Опухоль инфантильности дала метастазы в саму физиологию. Чтобы вырвать его из этой синтетической комы, нужен шок. Нужно заставить его тело и психику бороться за выживание. Нужно срочное терапевтическое действие, которое заставит этого сутулого мальчика выпрямить спину.

Иначе этот род просто сгниет на корню.

И все же на самом дне сознания шевельнулось что-то неприятное, старое, почти забытое. За сорок лет практики Фёдор Иванович слишком хорошо усвоил простую вещь: как только врач начинает любить не человека, а исход, он незаметно переступает черту. На секунду он прикрыл веки. А если и он сам уже давно не лечит, а только грубо выправляет чужую жизнь под тот порядок, который считает единственно верным? Мысль была холодной, скользкой, как сталь скальпеля. Он оттолкнул ее сразу. Поздно. Слишком далеко он уже зашел.

Фёдор Иванович неспешно разжал пальцы, высвобождая вялую кисть Ивана. Парень тут же незаметно, как ему казалось, обтер ладонь о штанину шорт, словно стирая с кожи чужую, пугающую его биологию. Старик это отметил, но лицо его осталось непроницаемым.

– Спасибо, Фёдор… э-э… Иванович, – Иван бросил неуверенный взгляд на миску с огурцами, словно это были не овощи, а неразорвавшиеся снаряды. – Инна потом помоет.

– Помоет, конечно, – густым, ровным басом отозвался старик, доставая из кармана потертых вельветовых штанов пачку дешевых сигарет. Он не спешил уходить, опираясь мощным предплечьем о деревянный столбик калитки. – Я на тебя смотрю, Вань, и прям деда твоего, Колю, вижу. Только он повыше был. И в плечах косая сажень.

Иван поморщился, неосознанно потирая ноющее запястье. Сравнения с дедом он не любил с детства. Не любил не потому, что дед был ему неприятен. Наоборот. В детстве Николай пугал его именно своей бесспорной, тяжелой правильностью. Рядом с ним Иван с шести лет чувствовал себя неправильным: слишком худым, слишком слабым, слишком городским. Дед мог одной рукой поднять мешок цемента, а он – только закашляться от пыли и натереть ладони о черенок лопаты. Потом отец, усмехаясь, говорил одно и то же: «Ну ничего, наш программист головой возьмет. Руками-то не дано». И эта снисходительная семейная жалость въелась в Ивана глубже любого унижения.

– Мы с Николаем этот дом, почитай, вместе поднимали, – Фёдор чиркнул спичкой, глубоко затянулся, выпуская сизый, горький дым в раскаленный воздух. – В восемьдесят шестом это было. Он тогда с Северов вернулся, денег привез. Купил участок. Сам лес валил, сам шкурил. Руки у него были – кувалды. Бывало, возьмет бревно, крякнет, и один на венец кладет. От него землей пахло и силой. Мужик был – кремень. Я всё думал, кому он это царство оставит. А оно вон как… тебе досталось.

В словах старика не было явной издевки, голос звучал ностальгически и мягко, но Иван все равно почувствовал укол раздражения. Эта замшелая романтика физического труда вызывала у него аллергию.

– Ну, дед был человеком другой формации, – Иван потер переносицу, возвращая себе привычный тон превосходства, которым обычно общался с джуниорами на код-ревью. – Сейчас это всё неактуально. Я вообще поражаюсь, как он тут жил последние годы. Никакой оптимизации процессов. Трубы ржавые, проводка искрит, интернет вообще по нулям. Я планирую всё это снести к чертям, как только руки дойдут, и поставить модульный смарт-хаус. Энергоэффективный.

– Снести, значит… – Фёдор Иванович медленно кивнул, стряхивая пепел в пыль. «Оптимизация процессов», – мысленно повторил он. Пластиковые слова пластикового мальчика, который боится прикоснуться к гниющему дереву.

Старик решил копнуть глубже. Врачу нужно понимать масштабы поражения психики.

– Дело хозяйское, конечно. Смарт – так смарт. Главное, чтоб дом не пустовал, – Фёдор улыбнулся одними губами, глядя прямо в воспаленные от монитора глаза Ивана. – Места тут у вас много. Лес, озеро. Самое то для молодой семьи. Глядишь, обживетесь, наследники пойдут. Тут по траве босиком бегать – иммунитет на всю жизнь. Когда пополнение-то планируете?

Сработало мгновенно. Словно Фёдор нажал на оголенный нерв пинцетом. Иван физически отшатнулся, его и без того бледное лицо пошло красными пятнами. Дыхание сбилось, грудная клетка судорожно втянула воздух.

– Вы извините, Фёдор Иванович, но это бестактный вопрос, – голос Ивана дрогнул, сорвавшись на фальцет, но он быстро взял себя в руки, прячась за броню заученных фраз. – Мы живем в двадцать первом веке. Дети – это не обязательная программа, это опция. И мы к ней подходим осознанно.

– Осознанно? – Фёдор чуть прищурился, не перебивая.

– Именно. У Инны еще организм не сформирован, статистика ранних родов ужасающая. Риск патологий огромный. Плюс экология, плюс нестабильная экономическая ситуация. Рожать сейчас – это верх безответственности. Мы хотим сначала пожить для себя, выстроить карьеру, закрыть базовые потребности по пирамиде Маслоу, а не плодить нищету на старой даче!

Ивана несло. Он сыпал терминами, графиками из интернета, процентами вероятностей. А Фёдор Иванович слушал. Как психиатр, он слышал не слова – он слышал крик паникующего подсознания. Перед ним стоял не убежденный идеолог «чайлдфри». Перед ним стоял испуганный, инфантильный мальчишка, который до одури боялся ответственности. Он боялся крови, боли, бессонных ночей. Он боялся перестать быть центром вселенной. Его мозг, привыкший работать в предсказуемой бинарной системе кода, не мог переварить хаос реальной, биологической жизни, где всё истекает соками, болит и требует ежесекундной отдачи.

И этот трусливый мальчишка прямо сейчас методично заражал своей фобией здоровую, молодую жену.

Диагноз был окончательным. Терапия словом здесь бесполезна. Требуется немедленное хирургическое вмешательство с применением шоковых методов.

– Серьезный подход, – тяжело проронил Фёдор, когда Иван наконец выдохся. Старик раздавил окурок носком сапога. – Научный. Только вот природа, Вань, она твоих графиков не читает. У нее свои законы. Ну да ладно, не мне вас учить. Ты, главное, с хозяйством разбирайся.

Иван, обрадовавшись, что съехал с неприятной темы, торопливо закивал:

– Да тут разбираться… Я же говорю, оптимизации ноль. Насос гудит со вчерашнего дня, а давления воды нет. Жена даже помыться толком не может. Я уже все мануалы в сети скачал, схемы посмотрел, но там чёрт ногу сломит. Реле какое-то, клапаны… Видимо, придется бригаду из города вызывать.

Идеально. Пациент сам ложится на операционный стол.

– Инструкции – это для тех, кто руками чувствовать разучился, – Фёдор Иванович добродушно усмехнулся, пряча холодный расчет за маской простоватого соседа. – Не суетись, Вань. И бригаду не дергай, сдерут втридорога. Я к вечеру зайду, гляну твою систему. Деда твоего трубы я наизусть знаю, вместе варили. Починю. По-соседски, так сказать. Заодно и с супругой твоей познакомлюсь.

– Вы правда сможете? – в глазах Ивана мелькнуло неподдельное облегчение инфантила, которому разрешили не марать руки. – Буду очень признателен. Я тогда пошел, у меня там деплой висит…

Иван развернулся и чуть ли не бегом бросился обратно в свой цифровой склеп на веранде.

Фёдор Иванович остался стоять у калитки. Он смотрел вслед сутулой, убегающей фигуре. Затем перевел взгляд на эмалированную миску с тяжелыми огурцами, оставленную на перилах, и улыбнулся. Улыбка получилась жесткой, хищной, похожей на оскал старого волка, почуявшего запах свежей крови.

«Систему твою я починю, Коля, – мысленно пообещал он мертвому другу. – Твой род не прервется. Я всё исправлю».

Глава 4. Культивация страха

Время ползло к вечеру, но жара не спадала. Воздух в доме загустел, превратившись в душный, неподвижный кисель, настоянный на запахах старой древесины, нагретого шифера и пыли.

Инна вошла на кухню, чувствуя себя грязной, липкой, покрытой невидимой, но ощутимой коркой чужого, агрессивного сада. На голых икрах горели царапины от жесткой травы, к подолу сарафана намертво прицепились колючки. Кожа чесалась от высохшего пота и витающей в воздухе пыльцы. Ей отчаянно, до мелкой дрожи в пересохшем горле хотелось воды. Смыть с себя эту тяжесть, очиститься, вернуть привычное ощущение городской стерильности.

Она подошла к старой, пожелтевшей от времени эмалированной раковине. Схватилась за тугой, ребристый вентиль крана и с силой крутнула его.

В недрах стен что-то натужно лязгнуло. Трубы утробно заурчали, словно больной старик, пытающийся откашлять мокроту. Инна подставила сложенные лодочкой ладони, ожидая спасительной, ледяной струи из глубокой скважины.

Кран выплюнул порцию спертого воздуха, угрожающе зашипел, а затем выдавил из себя жалкую, прерывистую струйку.

Вода была мертвой. Мутная, густая, буро-оранжевого цвета, она с тяжелым чавканьем упала на белую кожу Инны. В нос тут же ударил едкий, почти кровавый металлический запах ржавчины и затхлости – запах застоя и долгого, глухого гниения изнутри. Струйка иссякла так же внезапно, как и появилась, оставив на дне раковины грязную лужицу, а на ладонях Инны – липкий, рыжий налет.

Инна оцепенело смотрела на свои испачканные ржавчиной руки. В этом было что-то глубоко, первобытно неправильное. Абсолютная, издевательская засуха. Метафора была настолько очевидной и жестокой, что от неё заныло под ложечкой: механизм сломан, живительной влаги нет, каналы забиты мертвым железом. Как и ее брак. Иллюзия нормальной жизни, из которой по капле выдавливается только мутная безысходность.

Сзади скрипнули половицы. На кухню, тихо шаркая резиновыми шлепанцами, вошел Иван.

Его скользящий взгляд прошелся по фигуре жены, по ее напряженной, ссутуленной спине, но не задержался ни на секунду. Он целенаправленно подошел к гудящему советскому холодильнику, с силой дернул дверцу и достал очередную ледяную банку энергетика – свою идеальную порцию синтетической, искусственной влаги. Резко щелкнула алюминиевая открывалка.

– Вань, – глухо сказала Инна, не оборачиваясь, всё еще держа испачканные ладони над раковиной. – Воды нет вообще. Только грязь какая-то льется. Мне бы умыться…

Иван сделал большой глоток, поморщился от углекислого газа, ударившего в нос, и шумно выдохнул.

– Я же просил не трогать краны, – в его голосе прозвучало лишь холодное, высокомерное раздражение системного администратора, обнаружившего неразумного пользователя, который лезет в тонкие настройки. – Давления в системе нет. Начнешь крутить вентили – спровоцируешь гидроудар. Воздушная пробка сорвет резьбу, и тогда вообще все трубы к чертям порвет. Зальем полы, сгноим доски.

Он даже не подошел к ней. Не посмотрел на ее грязные, опущенные руки. Для него её физический дискомфорт, её тело, её желания были просто незначительной переменной, не влияющей на общий глобальный процесс.

– Сосед вечером придет и посмотрит систему. Обещал же починить. А не придет – я сам смогу.

Иван развернулся и вышел, унося с собой холодную, шипящую химией банку.

Инна осталась стоять над сухой раковиной. Она медленно, почти сомнамбулически потерла ладонь о ладонь, втирая въедливую ржавчину в кожу. В горле стоял сухой, горький ком. Жажда – и физическая, и животная, женская – становилась невыносимой. Она выжигала Инну изнутри, превращая ее в идеальную, растрескавшуюся пустошь.