Пустоцвет

Пустоцвет

Глава 1. Резина и статистика

Июльское марево навалилось на подмосковный дачный поселок, казалось, физически ощутимым, липким весом. Воздух дрожал над асфальтом, высасывая влагу из всего живого. Белая, стерильно чистая Kia Rio Ивана притормозила у покосившегося забора, хрустнув гравием, словно ломая сухие кости.

Инна открыла дверцу и замерла, ошеломленная резким, густым запахом прелой травы, нагретого старого дерева и пыли. Этот запах не был приятным – он был тяжелым, земляным, почти животным. Он пах не отдыхом, а работой, разложением и ростом одновременно. После кондиционированного салона машины этот воздух казался слишком плотным, чтобы им дышать.

Она осторожно ступила на землю, чувствуя, как тонкая подошва босоножек прогибается под неровностями почвы. Старый дом, выцветший до серо-коричневого цвета, смотрел на нее мутными окнами из-за зарослей одичавшей сирени. Он казался огромным, древним зверем, который долго спал и теперь лениво приоткрыл один глаз, наблюдая за пришельцами.

Инна невольно потянулась рукой к шершавой доске калитки. Пальцы ощутили глубокие трещины, шелушащуюся краску и тепло солнца, накопленное деревом за день. Глубоко внутри, в самом низу живота, отозвался странный, пугающий трепет. Это место обладало какой-то пугающей, хтонической основательностью, которой так не хватало в их съемной однушке на окраине Москвы. Ей вдруг захотелось, чтобы Иван подошел, обнял ее со спины, прижал к себе, перенес через этот скрипучий порог, как в дурацких романтических фильмах. Ведь это их первое лето вместе, их медовый месяц, пусть и на старой даче, доставшейся Ивану после смерти его деда.

– Черт! – резкий, раздраженный голос мужа разрушил магию момента.

Иван даже не заглушил двигатель. Он стоял у машины, задрав руку с телефоном высоко над головой, смешно вытягивая шею. Его худое лицо, бледное даже после недели отпуска, было перекошено гримасой паники. Тонкие, паучьи пальцы судорожно тыкали в экран.

– Инн, ты представляешь? Один деление! Едва-едва 3G ловит. Пинг сумасшедший. Как я буду деплоить проект в понедельник? Я же говорил, нужно было модем с внешней антенной брать. Я же говорил!

Он не смотрел на нее. Он не смотрел на дом. Он не чувствовал запаха этой земли. Он был здесь, на этой даче, но ментально оставался заперт в своей цифровой капсуле, в мире, где реальность измерялась мегабитами в секунду. Его беспокоила не разруха вокруг, не заросший сад, а качество связи.

Инна сглотнула подступивший к горлу комок разочарования.

– Вань, может, хотя бы вещи занесем? – тихо спросила она.

– Да, сейчас, подожди… Мне нужно проверить, может, у крыльца лучше ловит. – Иван, не опуская руки с телефоном, двинулся вдоль забора, спотыкаясь о корни и даже не замечая, как колючки шиповника рвут его чистые, глаженые шорты.

Инна осталась стоять у калитки, одна, прижимая ладонь к старой, теплой доске, чувствуя, как под ее ногами пульсирует тяжелая, темная, живая земля.

Вечер опустился на дачу быстро, принеся с собой густые, сизые сумерки и оглушительный, ритмичный стрекот цикад. Внутри дома, в старой спальне, царил полумрак, с трудом разгоняемый желтушным светом единственной лампочки под выцветшим абажуром. Массивная деревянная мебель – пузатый комод, тяжелый платяной шкаф и широкая кровать с потемневшими металлическими набалдашниками – казалась здесь органичной частью самого дома. Она словно вросла корнями в половицы за те десятилетия, что предки Ивана владели этим местом.

На фоне этой вековой, глухой тяжести Иван выглядел инородным, суетливым элементом. Он с педантичной, почти невротической точностью раскладывал свои вещи на старом комоде, выстраивая ровные углы: закрытый макбук, аккуратно свернутая паутина зарядок, белый прямоугольник повербанка, стопка сложенных по линеечке футболок.

Инна молча расстилала постель, взбивая тяжелые, пахнущие слежавшимся пухом и сухими травами подушки. В ней всё ещё теплился тот самый робкий, нежный трепет. Их первая ночь здесь. Вдали от шумной, бетонной Москвы, от взглядов родителей, от суеты их тесной съемной однушки. В этой глуши крылась какая-то первобытная романтика, которую Инна отчаянно пыталась в себе раздуть, несмотря на раздражение мужа из-за связи.

– Я в душ, – бросил Иван, подхватив пухлый несессер с банными принадлежностями, и выскользнул за дверь.

Инна легла под тонкое шерстяное одеяло, прислушиваясь. Дом жил своей жизнью: где-то в углу скреблась мышь, скрипели остывающие за день бревна, а с улицы доносился плеск льющейся воды. Она чувствовала свое тело – молодое, горячее, ждущее. Инна медленно провела ладонью по плоскому животу, предвкушая близость, жаждая того глубокого, правильного слияния, которое должно было окончательно скрепить их союз здесь, на этой древней земле.

Скрипнула дверь. Иван скользнул в комнату, пахнув уличным холодком, и торопливо юркнул под одеяло.

Инна подалась к нему, готовая вдохнуть запах свежести, влажной кожи и ночной прохлады, но вместо этого ее ноздри ударил резкий, агрессивный аромат. От Ивана разило синтетическим ментолом, химическим «морским бризом» мужского геля для душа и едким, пудровым антиперспирантом. Этот искусственный, стерильный запах из супермаркета мгновенно убил все тонкие ароматы летней ночи. Он ворвался в легкие Инны, как глоток хлорки в чистом пруду.

– Брр, прохладно там, да и насос слабо тянет – шепнул он, прижимаясь к ней.

Его кожа была не просто прохладной – она была скрипуче-чистой, словно обезжиренной. Иван начал целовать ее, и в этих выверенных движениях не было ни спонтанности, ни темной животной страсти. Его сухие руки скользили по ее телу заученно, механистично. Поцелуй в шею, задержка на три секунды, ладонь на грудь, спуск ниже к бедру – он словно выполнял написанный кем-то код. Он отрабатывал базовый скрипт с четкими таймингами, где не было места сбою или импровизации.

Инна закрыла глаза, отчаянно пытаясь поймать волну возбуждения, но магия исчезла. Она чувствовала себя не желанной, живой женщиной из плоти и крови, а просто периферийным устройством, которое нужно было правильно подключить и протестировать перед сном. Пальцы Ивана двигались правильно, но в них совершенно не было того тяжелого, собственнического голода, которого инстинктивно и так стыдливо жаждало её тело.

Инна попыталась отдаться процессу, подавшись навстречу его рукам. В тусклом свете, пробивающемся сквозь щели старых ставен, её тело казалось сотканным из мягкого, теплого лунного света – тонкое, нежное, по-девичьи хрупкое, но уже налитое той скрытой, тяжелой женской силой, которая инстинктивно жаждала продолжения. Округлые линии бедер, мягкая впадинка живота, податливая линия плеч – всё в ней было создано для того, чтобы принимать, вынашивать и отдавать тепло.

Но тело, навалившееся на неё сверху, было совсем другим. Сквозь тонкую ткань ночной рубашки Инна чувствовала его острые, выпирающие ключицы. Иван был сухим, жилистым, почти прозрачным. Его локти и колени казались болезненно угловатыми, впиваясь в её мягкую плоть. Это было тело не мужчины, способного укрыть и защитить, а тело переросшего подростка, истощенного недосыпами, энергетиками и мерцанием монитора. Ему отчаянно не хватало мужского веса – не жира или мышц, а той тяжелой, горячей плотности, которая заставляет женщину инстинктивно подчиниться и расслабиться.

Она обняла его за острые плечи, стараясь найти нужный ритм, когда дыхание Ивана участилось. Инна почувствовала, как внутри зарождается слабая искра, готовая разгореться.

И в этот момент он резко отстранился.

Инна судорожно выдохнула, брошенная на полпути. В тишине комнаты, нарушаемой лишь стрекотом цикад за окном, сухо щелкнул выключатель прикроватной лампы. Желтый свет резанул по глазам.

А затем раздался этот звук.

Резкий, синтетический треск разрываемой фольги. В стенах старого, дышащего историей дедовского дома он прозвучал как выстрел пластиковой пулей. Запах химического геля для душа тут же смешался со специфическим, мертвым запахом латекса и смазки.

Иван сидел на краю кровати, спиной к ней, сосредоточенно натягивая презерватив на свою плоть.

– Ваня?.. – тихо позвала Инна, чувствуя, как искра внутри неё стремительно гаснет, заливаемая ледяной водой.

– Знаешь, я тут подумал, пока душ принимал, – заговорил он ровным, почти лекторским тоном, не оборачиваясь. Это не был шепот страсти. Это был отчет о проделанной аналитической работе. – Нам нужно быть предельно осторожными сейчас.

– В смысле? – она рефлекторно натянула простыню до подбородка, чувствуя себя внезапно голой и уязвимой.

Он на секунду замолчал, и в этой паузе с его лица вдруг слетела привычная стеклянная уверенность.

– Ты просто не видела, что бывает, когда люди не рассчитывают последствия, – произнес он уже тише, почти глухо. – У меня мать после младшего три года по больницам ходила. Я помню этот запах – йод, железо, мокрые простыни. Помню, как отец стоял на кухне и считал деньги на лекарства, а потом орал на всех из-за каждой мелочи. С тех пор у меня на слово «ребенок» в голове не картинка из рекламы, а полный системный сбой.

Он нервно сглотнул и тут же, словно испугавшись собственной откровенности, снова собрал лицо в холодную, рациональную маску.

– Я не хочу для нас такого. И не допущу. Главное – безопасность. – Он наконец повернулся к ней. В его глазах не было возбуждения, только холодный расчет. – Тебе девятнадцать. Твой организм физиологически еще не сформирован для таких нагрузок. Я читал статистику на WebMD: у незрелых матерей процент патологий плода и разрывов во время родов выше на тридцать процентов.

Инна замерла. Слова падали на нее тяжелыми, холодными камнями.

– Ваня, мы же муж и жена… – пролепетала она, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Люди и в восемнадцать рожают…

– Это ошибка выжившего, – отрезал Иван, ложась обратно и нависая над ней своей угловатой тенью. – Безответственность. Беременность сейчас – это крест на твоей учебе. Это разрушенная фигура, растяжки, гормональные сбои. А для меня – финансовая дыра. Мы должны пожить для себя, накопить подушку безопасности. Дети – это риск, Инна. Слишком большой баг в системе, который мы пока не можем себе позволить фиксить.

Он говорил это, методично раздвигая ее колени.

Инна смотрела в его правильное, спокойное лицо, и ей становилось страшно. Каждое его слово, подкрепленное процентами и логикой, работало как скальпель. Она положила ладонь на свой низ живота – туда, где еще минуту назад пульсировало древнее женское ожидание чуда. И вдруг почувствовала жгучий стыд. Иван был прав. Она – просто глупая, инстинктивная самка, готовая разрушить их жизни ради животной прихоти. Ее тело – это не храм жизни, это хрупкий, несовершенный механизм, источник потенциальных болезней, патологий и финансовых потерь. Желание стать матерью, которое она носила в себе, показалось ей грязным, старомодным и постыдным пороком.

Семя страха было брошено в благодатную почву её неуверенности.

Иван вошел в нее. Из-за искусственной смазки и латекса Инна не почувствовала ни тепла его плоти, ни влажности, ни самой жизни. Между ними была надежная, непроницаемая стена. Он двигался размеренно, ритмично, словно отрабатывая кардиотренировку.

Инна лежала неподвижно, глядя в потемневший, растрескавшийся потолок. Снаружи, за окном, тяжелая, влажная дачная земля жадно впитывала ночную росу, готовясь дать новые всходы. А внутри Инны, под методичные толчки ее правильного, современного мужа, разрасталась звенящая, холодная пустота.

Глава 2. Цифровой склеп

Утро встретило Инну духотой и глухой, свинцовой тяжестью в затылке. Она открыла глаза, чувствуя на коже липкую испарину – след беспокойного, полного вязких сновидений сна. Вторая половина широкой дедовской кровати была пуста. Смятая простыня уже успела остыть.

Вчерашняя ночь оставила после себя неприятное, тянущее чувство незаконченности. Словно её заставили съесть пластиковый муляж яблока вместо настоящего фрукта. Инна накинула легкий халатик и, стараясь ступать бесшумно по скрипучим половицам, вышла из спальни.

На старой, застекленной веранде царило ослепительное утреннее солнце. В его косых, густых лучах лениво танцевали мириады пылинок, подсвечивая обшарпанные доски пола и выцветшие, в желтых подтеках обои. За мутными окнами бушевала зелень – дикая, неукротимая, стремящаяся пробиться сквозь щели в рассохшихся рамах.

Но в самом центре этой дачной пасторали, за хлипким круглым столом, Иван возвел свой собственный, стерильный бастион.

Инна остановилась в дверях, наблюдая за мужем. Это зрелище вызывало инстинктивное отторжение. Стол был опутан клубком черных и белых проводов. Они змеились из розеток, свисали со столешницы, переплетались между собой, подключая макбук, смартфон, роутер с торчащими антеннами и толстый повербанк. Эта конструкция больше всего напоминала искусственную систему жизнеобеспечения, к которой Иван добровольно себя подключил.

Он сидел, сгорбившись, втиснув голову в плечи. На нем были огромные, глухие наушники с активным шумоподавлением. Его бледное, нетронутое загаром лицо освещалось мертвенно-голубоватым светом экрана, спорящим с живым утренним солнцем. На столе уже стояла смятая жестяная банка энергетика – химическое топливо для его синтетического организма. Иван быстро, почти неистово колотил по клавиатуре, не моргая глядя в бегущие строчки кода.

В этот момент он казался эмбрионом, плавающим в цифровой околоплодной жидкости, питающимся через пуповину из проводов. И в этом его мире для Инны просто не было физического места.

Она сделала шаг вперед, мягко ступая босыми ногами.

– Ваня? – позвала она негромко. – Доброе утро.

Никакой реакции. Шумоподавление отрезало его от реальности надежнее бетонной стены.

– Вань, может, позавтракаем? Или сходим до озера, пока не так жарко?

Её голос потонул в глухом стрекоте цикад, доносящемся с улицы. Инна подошла вплотную и осторожно, кончиками пальцев, коснулась его острого плеча.

Иван вздрогнул всем телом, словно от удара током. Пальцы замерли над клавиатурой. Он резко сдернул с левого уха чашку наушника и недовольно поморщился, глядя на жену остекленевшим, невидящим взглядом. На его виске отпечатался красный след от амбушюра.

– Инна, ну я же просил! – голос был сухим, надтреснутым от долгого молчания. – Я деплою обновление базы. Одно неверное нажатие, и ляжет весь прод.

– Я просто хотела спросить про завтрак… – она инстинктивно отдернула руку, чувствуя себя навязчивой, провинившейся школьницей.

– Сделай бутерброды или типа того. И не сбивай фокус, я сейчас в потоке. Выпаду – полдня буду восстанавливать контекст. Всё, я работаю.

Он не ждал ответа. Чашка наушника с глухим щелчком вернулась на место. Иван снова уткнулся в монитор, мгновенно стирая жену из своей оперативной памяти.

Инна осталась стоять над ним. Она смотрела на его напряженную, сутулую спину, на пульсирующую венку на шее, на провода, опутавшие стол. И вдруг отчетливо, с пугающей ясностью поняла: в его выверенной, просчитанной жизни она была просто фоновым процессом. Приятным, иногда полезным, но таким, который легко можно поставить на паузу или свернуть в трей, если он начинает потреблять слишком много системных ресурсов.

Инна спустилась по рассохшимся ступеням крыльца, словно спасаясь бегством из цифровой реанимации, в которую муж превратил веранду.

Задний двор обрушился на нее агрессивным, почти непристойным буйством жизни. Дачный участок, предоставленный самому себе на долгие годы, одичал и превратился в джунгли средней полосы. В неподвижном, раскаленном воздухе висела густая взвесь золотистой пыльцы. Пахло одуряюще сладко и тяжело – перезревшей малиной, осыпающейся в траву, гниющей прелой листвой и едким, пряным духом цветущей крапивы. Природа вокруг не просто существовала, она исступленно, слепо и жадно размножалась. Воздух дрожал от гудения пчел и тяжелых, мохнатых шмелей, деловито раздвигающих раскрытые бутоны.

Она бесцельно брела по едва угадываемой тропинке в своем легком, светлом хлопковом сарафане. Жесткие стебли сорняков хлестали по голым икрам, оставляя красные царапины, цепкие репьи цеплялись за подол. Инна чувствовала себя здесь чужой, слишком чистой, слишком хрупкой для этого торжества первобытной фертильности.

Ее ладонь рефлекторно скользнула к низу живота. Но если еще вчера в этом жесте скрывалась трепетная нежность, зов крови и надежда, то сегодня она коснулась себя с брезгливой опаской.

Слова Ивана, брошенные ночью поверх натянутого латекса, пустили корни. Яд подействовал. Патологии. Сбои. Несформированный организм. Баг в системе. Инна закрыла глаза, и вместо сакрального, теплого сосуда для новой жизни, который она представляла себе раньше, её внутренний взор нарисовал пугающую анатомическую схему. Она вдруг ощутила себя не женщиной, а просто куском уязвимого мяса, скоплением слизистых, гормонов и желез, которые могут дать сбой в любой момент. Иван был прав: она – дефектный, еще не прошедший обкатку механизм. Её глупое, животное желание родить – это не чудо, а опасная, грязная ошибка, чреватая мутациями, разрывами плоти и уродством. Она испугалась собственного тела, поверив, что оно носит в себе не скрытую жизнь, а скрытую угрозу.

Инна остановилась, открыв глаза. Прямо перед ней раскинула ветви старая, узловатая яблоня. Дерево стонало от тяжести наливающихся, плотных зеленых завязей. Оно было уродливым, кривым, но до краев наполненным соками земли.

Но взгляд Инны зацепился за другое.

Среди густой, глянцевой листвы торчала одна толстая ветка. Абсолютно черная, сухая, покрытая струпьями серого лишайника. Мертвая. Она не дала ни одного листа, ни одного цветка. Она торчала из ствола уродливой культей, парализованная, пустая, лишенная права на участие в этом великом круговороте жизни.

Инна смотрела на мертвую древесину, и к горлу подкатывал липкий, тошнотворный ком.

«Это я», – ударила в виски ледяная, парализующая мысль.

Снаружи молодая, гладкая и здоровая. Но внутри – пустая. Заблокированная страхом. Выбракованная мужем, поверившая в собственную дефектность.

Слезы, горячие и злые, обожгли глаза. Она стояла посреди чужого, плодоносящего сада, обхватив себя руками за плечи, и чувствовала, как внутри нее стремительно разрастается мертвая зона.

Но вместе со слезами внутри поднялось и другое чувство – слабое, почти стыдное, как первый ток крови в занемевшей руке. Если эта мертвая ветка и правда про нее, то кто сказал, что приговор уже окончательный? Иван? Его графики? Его страх, который он вложил в нее, как чужой ледяной имплант? Инна сжала зубы. Впервые за эти сутки в ней мелькнула не только боль, но и тихое, еще бесформенное сопротивление: нет, ее внутреннее пространство принадлежит не ему одному.

Инна стояла перед мертвой ветвью, глотая слезы, когда спину вдруг обожгло. Это было почти физическое прикосновение – тяжелое, плотное, заставившее волоски на руках встать дыбом. Ощущение было настолько материальным, что она инстинктивно дернула плечом, сбрасывая невидимую тяжесть, и резко обернулась.

По ту сторону покосившегося забора из ржавой сетки-рабицы стоял человек.

Он не прятался за кустами смородины. Он стоял открыто, в полный рост, отбрасывая длинную, массивную тень на пожухлую траву. Фёдору Ивановичу было за семьдесят, но в нем не было ни старческой немощи, ни суетливой стариковской мягкости. Крупный, кряжистый, с широкой грудной клеткой и тяжелыми плечами, он казался естественным продолжением этой темной земли. На сетке-рабице спокойно покоились его руки – огромные, узловатые, с въевшимся под ногти черноземом. Руки человека, привыкшего добираться до самой сути, раскапывать, вырывать с корнем.

От него неуловимо, но отчетливо тянуло крепким, горьким табаком и сырой, потревоженной почвой.

Инна замерла, словно пойманная в перекрестье прицела. В легком, просвечивающем на солнце сарафане она почувствовала себя абсолютно беззащитной, но когда их глаза встретились, она поняла, что сарафан его не интересует.

Взгляд соседа был пугающим. В нем не было сальной стариковской похоти, скользящей по бедрам и груди. Это был взгляд диагноста. Холодный, просвечивающий насквозь, препарирующий. Фёдор Иванович смотрел так, словно проводил пальпацию ее обнаженной психики. Он видел её красные глаза, судорожно сжатые кулаки, её позу – ссутуленную, пытающуюся защитить низ живота.

Он считывал её страх и боль с той же профессиональной легкостью, с какой читал историю болезни.

Инне захотелось отвернуться, убежать, но этот тяжелый, спокойный взгляд гипнотизировал, пригвождая к месту. Фёдор Иванович медленно опустил глаза. Он посмотрел прямо на её живот. В этом движении не было ни капли эротики – это была констатация факта. Фиксация пустоты. Осмотр органа, который отказывается функционировать из-за психосоматического блока.

Затем старик перевел взгляд поверх ее головы. Инна знала, куда он смотрит: на веранду её дома, где в мутном стекле маячил силуэт Ивана, опутанного проводами, отгородившегося от мира глухими наушниками.

Фёдор Иванович смотрел на Ивана несколько долгих, тягучих секунд. В его глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливое сожаление врача, обнаружившего запущенную, прогрессирующую опухоль инфантильности. Патология рода была налицо.

Старик снова посмотрел на Инну. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине темных, выцветших глаз промелькнуло абсолютное, пугающее понимание всего, что произошло с ней этой ночью. Он едва заметно, тяжело кивнул – то ли здороваясь, то ли утверждая свой внутренний вердикт.

Затем он молча снял руки с забора, развернулся и тяжелой, размеренной походкой пошел к своим грядкам, мгновенно потеряв к ней видимый интерес.

Инна стояла у яблони, чувствуя, как горят щеки. Сердце колотилось в горле. Она ощущала себя голой, вскрытой скальпелем до самых потаенных страхов. Но сквозь стыд и панику пробивалось еще одно, совершенно дикое чувство: впервые за долгое время она почувствовала, что её по-настоящему увидели. Не как удобную жену, не как функцию, не как дефектный механизм. Её увидели насквозь. И диагноз был поставлен.

Она развернулась и бросилась обратно в дом, подальше от этого тяжелого, всевидящего взгляда, не подозревая, что лечение уже началось.

Глава 3. Тень деда

Полуденный зной залил дачный поселок густым, неподвижным маревом. Воздух пах нагретым рубероидом и пылью. У крыльца дома Ивана, над брошенным еще с вечера пластиковым пакетом с мусором, уже деловито гудел рой жирных, блестящих мух – верный признак того, что хозяевам нет дела до реального мира.

Фёдор Иванович неспешно подошел к калитке. Он шел ровно, по-стариковски экономно, но только сам знал цену этой внешней устойчивости. Ночью опять тянуло левое колено, а под утро прихватило сердце – не болью, а знакомой тупой тяжестью, от которой приходилось несколько минут сидеть на краю кровати и дышать, пока отпустит. Возраст давно напоминал о себе без церемоний. Просто Фёдор Иванович, в отличие от большинства, не любил посвящать в это окружающих. Он слишком долго проработал врачом, чтобы питать иллюзии: у тела всегда есть свой предел, и однажды оно просто перестает торговаться.

В его больших руках покоилась старая эмалированная миска, доверху наполненная только что сорванными огурцами. Они были колючими, тяжелыми, темно-зелеными, с прилипшими к пупырышкам крупинками влажной земли. От них исходил резкий, свежий запах настоящей, пробивающейся из почвы жизни.

Старик не стал искать звонок. Он ударил тяжелым, узловатым кулаком по деревянной створке. Удар получился глухим, но веским.

На веранде скрипнула дверь. На крыльцо вышел Иван.

Фёдор Иванович замер, мгновенно переключая оптику с соседского любопытства на холодную, профессиональную оценку. Годы клинической практики не вытравить даже десятилетиями ковыряния в земле. Взгляд старика пробежался по фигуре парня, сканируя, препарируя, делая выводы.

Иван щурился, но не только от слепящего солнца. Характерная, болезненная складка между бровей выдавала прогрессирующую близорукость – следствие тысяч часов, проведенных перед монитором. Он стоял на верхней ступеньке, машинально и безостановочно потирая правое запястье большим пальцем левой руки. Туннельный синдром, машинально отметил Фёдор. Связки воспалены от постоянного неестественного положения мыши, кисть медленно теряет функциональность.