Шесть дней до Рождества

Неожиданно я ощутил глубочайшее одиночество: да, конечно, теперь нужно идти к людям… И вспомнил слова наставника: «что бы ни случилось, из рук не выпускай». Да, он меня предупредил. О чем? Невольно я обеими руками прижимаю книгу к груди, а от нее, как мне показалось, заструилась какая-то необыкновенная сила. Я ощутил в самом себе невероятный накал, точно в недрах моего сознания, разламывая гигантские тектонические породы, пробуждался могучий вулкан новой жизни.

Но что с того, что я – Хранитель?

Погруженный в свои мысли, я оставался среди старцев. Спиной почувствовал, что кто-то, словно барс, подбирается ко мне сзади. До боли стиснув зубы, я напрягся. Дыхание мое участилось. Вот он подходит ближе. Еще ближе. Выждав, когда он подойдет вплотную, я обернулся и взглянул на него в упор. Рослый дед с простоватым лицом отшатнулся, идиотски выпучив глаза, а я, не сводя с него глаз, нырнул в сторону. Он же с гулом, как огромная туша, шлепнулся о пол, сбитый с ног другим дедом, прыжок которого я в последний момент буквально почуял. И тут началась такая потасовка, словно все вокруг одновременно с ума сошли! Как разъяренные быки, они хором напали на меня. Уму непостижимо, откуда у этих степенных стариканов столько прыти, сил, чтобы так ловко и быстро носиться за мной? Мне иной раз просто чудом удавалось уворачиваться от их цепких захватов. Вначале я еще как-то оборонялся с помощью быстрых отскоков, прыжков или бега, а иногда умудрялся подсечкой, сбив одного, тут же завалить на него другого, или просто столкнуть их друг с другом. А они на ходу, не сбивая темпа, меняли тактику – то поодиночке атаковали, то, сгруппировавшись по трое-четверо в боевые ячейки, с новой силой бросались на меня. И все-таки им удалось обложить меня со всех сторон, не оставив мне никаких шансов. Загнали! Выхода нет.

«Сдаваться, – мелькнула позорная мысль. – Нет! Выход должен быть!» И, мгновенно сконцентрировав в клубок всю свою силу плоти и духа, я, как сжатая пружина, бросился вверх, целясь в круглое окно под куполом зала. Вырвавшись наружу, как камень из пращи, я встал наизготовку, чтобы сбивать всех подряд, кто посмеет прыгнуть за мной следом. Как же я долетел сюда? От отчаяния, должно быть.

Но старцы, как ни странно, приутихли и, как мне показалось, выглядели даже довольными чем-то. Все еще тяжело дыша, дивясь своему фантастическому прыжку – а получилось не хуже полета, – я услышал за своей спиной глумливый смех. Обернулся: он – нечестивец, зависнув в воздухе, словно восседал на прозрачном троне, как испанский гранд, и сверлил меня своими противными глазками, неспешно оттирая ногтем мизинца левой руки огромный кроваво-красный рубин, рассыпающийся искрами на набалдашнике трости, и ухмылялся.

Я понял, что все произошедшее только что, по сравнению с тем, что предстоит, – всего лишь забавная игра. Да, этот хищник уж точно начал свою игру, намеренно нагнетая на меня страх, ибо только так «оно» способно подавить мой дух. А что еще «оно» может сделать, кроме как пялиться на меня? Гипнотизер паршивый! Нет! Слишком просто. Что еще?

– Не суетись, – говорил я себе, – расслабься, а там разберешься!

Должно быть, у него уже припасено для меня нечто такое изощренное и коварное, что я даже в бреду горячечном не додумался бы. Мысли неслись лихорадочным, но – что странно – не паническим потоком:

«А ты еще тешишь себя надеждой разгадать его поганые мысли! Остановись! В этом нет нужды. Не забывай, что перед тобой существо иного плана, оно другое, и потому ты не способен так же, как „оно“, чувствовать и думать. Если это так, то и не стоит зря тратить драгоценных сил своих на разгадку его коварных планов, а лучше быть готовым к любым неожиданным поворотам судьбы».

Откуда-то из самой глубины зажатого ужасом сознания моего медленно всплыла величавая фраза:

И НЕ БОЙТЕСЬ УБИВАЮЩИХ ТЕЛО, ДУШИ ЖЕ НЕ МОГУЩИХ УБИТЬ; А БОЙТЕСЬ БОЛЕЕ ТОГО, КТО МОЖЕТ И ДУШУ И ТЕЛО ПОГУБИТЬ В ГЕЕННЕ…

Мысли мгновенно прервали свой бешеный бег. Я собрался, как перед решающим – клянусь, думал, что смертельным, – боем, и… Вдруг купол, на котором я стоял, исчез, и я уже падаю вниз, пытаясь согнуться и прикрыть лицо ладонью, чтобы защитить себя от боли, но не могу двигаться – руки и ноги намертво скованы страхом. И я снова и снова бьюсь об острые выступы неведомо откуда возникших скал и хочу лишь одного – скорее потерять сознание от боли.

Я уже не в силах думать, мне уже НЕЧЕМ бояться, я лечу в бездну. Но пощады мне нет, «оно» так легко не отпустит, не позволит ни на миг избавиться от страха смерти. Я покрыт холодным потом, зубы выбивают сумасшедшую дробь, и словно тысячи гвоздей вбиваются мне в голову. Я уже чувствовал, как дьявольский рок молнией обрушивается на меня, ломая с оглушительным треском огромные деревья вокруг (но где?), как разящий темный взгляд разбивает мое сердце на осколки. Я слышу свое прерывистое дыхание и крик…

Да, «оно» – мастер своего дела, «оно» умеет мучить изощренно, и от ядовитых укусов его клыков я корчусь от боли. Я знаю: если суждено, то смерть избавит меня от мук. Но не будет мне ни дня покоя – «оно» загонит меня в грех, станет пытать угрызениями совести, жаждой на несбывшееся спасение. Я обречен буду жить среди дьявольских орудий похоти и разврата, среди тисков и дыб ужасов и кошмаров. «Оно» хочет, чтоб я страдал, вопил от боли, вымаливал пощаду, боялся его, чтобы согласился на любые его условия и стал рабом его. И до конца дней своих «оно» станет преследовать меня! От него не убежать, не скрыться – «оно» вездесуще, а я обречен и уже верю в то, что выхода нет и все происходит в действительности.

Смотри! «Оно» уже торжествует победу и ждет, когда я наконец на его глазах лишусь собственной чести и человеческого достоинства. «Оно» считает, что я никчемный трус, а чтобы я не помышлял на досуге о спасении души своей, «оно» одурманит меня всякой дрянью и зельем отвратным.

В дыму и копоти, весь окровавленный, воя и рыча от бессилия и боли, я продолжаю падать. И слышу удары, но, не в силах увернуться, не чувствую их, – только снова и снова шум глухого удара и грохот, увлекающий за собой осыпь падающих камней, больно ранящих мое истерзанное тело.

А я ведь когда-то нередко любил поразмышлять о животном страхе смерти. Думал, что знаком с ним, и относился к нему по-другому: разозлившись как следует, я обычно гнал от себя ненужные мысли, не забиваясь в угол. Не желая терять сознания, я успевал нападать первым, пока страх еще не вышиб из меня дух, и удары судьбы уже не становились так больны, что я вообще их не чувствовал. А теперь только и оставалось, что молиться:

«Боже! Услышь молитву мою; ибо воды дошли до души моей.

Я погряз в глубоком болоте, и не на чем стать…»

Ожидание смерти хуже всего в самом начале, когда она висит над тобой, но ты ее не видишь, хотя ощущаешь повсюду. Зато, когда она рядом, считай, что самое страшное позади, и теперь важно не бояться и не трусить. Если ты не побоялся, смерть это увидит и сама тебя страшится. И тут – самое время на нее наброситься. Если твои помыслы чисты, она не выдержит твоей наглости и даст деру. Ну а если нет – все едино, бежал ты от смерти или нет, дрался с нею или смирился… Так что лучше нападать первым!

И вдруг волной накатила слабость, отнялась воля, дыхание замерло. От полного бессилия на глазах моих выступили слезы. Я закричал, но тут же замолк. «Господи, сделай так, чтобы смерть не услышала меня! – молился я про себя. – Ничего, ничего, все пройдет, только не теряй духа, ты победишь. Но не сейчас, пока я еще не готов обуздать свой страх. Мне нужно успокоиться и прийти в себя».

Я знал, что у меня осталась только одна надежда. Если «оно» лишит и ее, то мне конец. Я чувствовал, что может случиться со мной, и от этой мысли сердце мое замирает, сознание меркнет.

Я падаю! Но во мне живет надежда, и я кричу себе о ней, и никому не отнять ее у меня!

И тут я со всего размаху врезался лбом в каменную стену, а затем с грохотом рухнул всем телом, словно тюфяк, на что-то жесткое.

Вокруг звенит тишина, я лежу, ничего не видя, в глазах туман, мир кружится в голове. Медленно шевелю онемевшими пальцами. Что такое? Я чувствую – значит, жив!

Пошатываясь, поднимаюсь на ноги, не выпуская книгу из рук, упал, беззвучно застонал, затем кое-как встал на четвереньки.

– Господи! – все еще не приходя в себя, взмолился я, не узнавая собственного осипшего голоса.

– Братец! Вставай, – услышал я знакомую речь, но тщетно силился понять чью…

– Ну, пора! – снова произнес тот же голос, и только теперь я сообразил, что говорит он, мой наставник Шариф-Баба!

Положение мое и вправду, видимо, было печальным, если наставник так настойчиво приводил меня в чувство. Впрочем – слава тебе, Господи, – все обошлось, а могло бы произойти все что угодно. Причем гораздо хуже. С трудом шевеля губами, спрашиваю:

– Что со мной?

– Ничего особенного, ты споткнулся о ступеньку и упал, – спокойно заметил наставник. – Вон, видишь, на лбу даже шишка появилась.

– А я-то думал… – не найдя подходящих слов, я умолкаю.

– И что же ты надумал?

– А разве я не падал? – я лихорадочно оглядываюсь, затем взволнованно спрашиваю: – А где он?

Отчего-то я был уверен, что «хищник» еще здесь, но, как ни странно, ни рядом, ни среди старцев его не оказалось.

– Кого ищешь? – спросил старец.

Он или намеренно делал вид, или действительно не знал, о ком идет речь, поэтому, вспылив, я вскрикнул с досадой:

– Дьявола!

– Да нет его тут, – нарочито спокойно произнес старец. – И ты отныне свободен!

Он взмахнул рукой, точно дирижер оркестру, и тут же старцы, стоявшие полукругом, в один голос затянули что-то знакомое, но приглушенное. Зал быстро наполнился торжественной и не похожей ни на что молитвой, действовавшей на меня поразительно. Я мгновенно пришел в себя и испытал ни с чем не сравнимое ощущение – словно теплый мягкий свет окутал меня с головы до ног, промыл меня, исцелил раны и ушибы, убаюкал и вместе с тем взбодрил. О, каким же полным сил и счастливым я себя почувствовал! Такого состояния у меня не бывало никогда в жизни…

Наставник, взяв меня под руку, повел вглубь зала. На этот раз, проходя сквозь барьер, я ничего не почувствовал, кроме освежающего прохладного дуновения. Я перешел.

Оказавшись по другую сторону реальности, ощущая необыкновенное состояние, охватившее меня, я был просто потрясен увиденным. Под высоченным сверкающим куполом на высоких каменных основаниях стояли рядом и поодаль друг от друга непривычного вида сооружения. Кубические, сферические, сигарообразные и пирамидальные, ровные и ломаные линии углов, параллельные и глубоко врезанные геометрические изломы – и все это под яркой контрастной игрой света и тени, словно пульсирующий, живой, необычный организм, подобно коралловому рифу. Все пространство дышало ароматом тончайших запахов свежести и жизненной энергии. По крайней мере, именно такое сравнение пришло мне на ум.

Вначале у меня появилось неосознанное желание построить привычный для меня мир, я мысленно попробовал отъединить отдельные грани от еле уловимого общего, мгновенно выхватывая их взглядом, пока не понял, что мне, с нынешним уровнем сознания, подобная задача еще не по силам. И я решил просто созерцать необычную картину, продолжая оставаться в удивительном месте.

Время шло, и чем дальше я находился в странном сверкающем и благоуханном мире, тем спокойнее становилось моей душе, и размеренный ток времени возвращал меня в первобытную тишину.

Нет ничего изящнее – тишина, и я в ней.

От долгих скитаний, холодной замкнутости мира, отчужденности, от бесконечных неудач и разочарований я горько, навзрыд заплакал. Безмолвные глухие рыдания вырывались из моей груди. Отчаянные слезы радости потрясли меня до самой глубины. Я никогда не думал, что слезы могут быть такими прекрасными, что ты – взрослый и битый жизнью мужчина – способен ощущать себя совсем другим. Да, другим, плачущим навзрыд, но впервые в своей непутевой жизни охваченным живым пламенем радости и силы, что называют любовью, счастьем, Светом.

На мгновение дыхание мое прервалось, и чуть ли не физически почувствовал, как медленно погружаюсь в поток Времени. Оно плыло повсюду, и я, как одинокий лист, гонимый волнами, плыл по бесконечным просторам Вселенной. В этой туманной, почти не различаемой среде, я осознал себя живым и целостным, точно засохший под знойным солнцем стебелек вдруг ожил и стал благоухать после обильного летнего дождя.

Словно по волшебству, повеяло на меня дыханием мудрых мыслей и добрых чувств из безбрежного океана Вечности. Тупая гордыня, долго удерживающая меня крепче стальных оков, расплавилась, стоило мне разглядеть высоко-высоко в небесной лазури свою звезду, указывающую путь к настоящей Жизни.

Господи! Наконец-то! Я свободен от первобытных страхов и сомнений, от страстей и желаний. Я сумел осознать, что только с Добром и Светом смогу пройти через все соблазны мира и искушения времени к пробуждению творящего духа, и только тогда во мне воссияет духовная сила!

Свет, подобно солнцу, внезапно и ликующе всплыл из океана моего сознания, рассыпав свои лучи по линиям и узорам моей судьбы.

«Сила! Сила!» – содрогаясь от внутреннего холода, я мысленно повторяю эти слова, пытаясь отвлечься от пронзительных криков мириад птиц, возвестивших миру о пробуждении новой, яркой, вольной жизни на смену угасшей звезде.

И это – я!

Осознание пришло ко мне мгновенно, но тут же ужас сковал меня при мысли:

– А что дальше?

– Черта! – произнес старец.

Оказывается, он стоял в нескольких шагах от меня.

– Черта?

– Разве ты не переступил черту?

Он умолк. Молчал и я, пораженный мыслью о черте. Точно молния вспыхнула у меня в голове, и я понял, что все по-настоящему истинное и мудрое – просто.

– Жизнь, смерть – ничто! – задумчиво произнес я.

– Да! – утвердительно сказал он.

И вдруг наставник опустился к моим ногам, благоговейно посмотрел мне в глаза и с мольбой в голосе сказал:

– Хранитель! Я знаю, отныне ты можешь многое, чего никогда не мог даже вообразить. То, что у тебя в руках, – символ мудрости, и ею ты теперь владеешь.

Он взглядом указал на книгу, а затем, надевая мне на мизинец правой руки кольцо, произнес:

– Отныне в твоих руках будет и сила, но не добра или зла, а третья – сила справедливости! Владей! Помни, теперь ты можешь воскресить человека из мертвых, а злодея превратить в безумца, потушить пожар раздора, если на то будет воля твоя. Все в твоих руках! Да будет так!

Старец поднялся на ноги и посмотрел поверх моей головы. Казалось, забывшись, он погрузился в созерцание, стремясь рассмотреть, что там, за горизонтом Вечности, уготовано всем нам.

Я вспомнил, как в детстве, не испугав меня и не причинив ни малейшего вреда моей детской психике, он показал мне выход из лабиринта бесконечных скитаний из тени моих страстей и страхов. Как любовно и бережно, тактично и глубоко он учил меня видеть сокровенное в простоте, различать добро и зло, расти отважным и мудрым в поступках и в житейских делах, стойко переносить тяготы и лишения судьбы.

Замерев, боясь пошевельнуться, я смотрел в его добрые и печальные глаза. Похоже, я впервые ощутил и понял истинную широту души этого человека, и удивился могучим преобразованиям, совершившимся во мне здесь, в чистом и прозрачном сверкающем мире.

Да, это он, Шариф-Баба, указал мне черту, грань между жизнью и смертью, между бренностью и вечностью.

И я переступил ее! Да будет так!

Наставник, не проронив более ни слова, повел меня в зал, где старцы встретили нас низким поклоном. Я обошел их всех по очереди, совершая поясной поклон и целуя каждому руку, а они в свою очередь благословляли меня и, окончив молитву, слегка подталкивали меня в спину. В путь! Последним оказался стражник Барклай, он крепко шлепнул меня по спине и в своей манере звонким голосом, но назидательно произнес:

– Смотри, Хранитель, береги книгу, но и чести своей не роняй. Иди же!

И тут же отвернулся от меня, как и все вокруг.

Мы с наставником спустились по лестнице, и перед выходом на улицу он положил свою руку мне на лоб. Я чувствовал тепло его ладони, слышал его размеренное биение сердца, и мне казалось, что в мире нет человека ближе и роднее его. Я даже закрыл глаза.

А Шариф-Баба вдруг неожиданно и резко, но небольно ударил меня по лбу, отчего я вздрогнул, словно от удара током.

Он крикнул, отворачиваясь от меня.

– Иди!

Как по волшебству, в одно мгновение все исчезло – ни старцев, ни зала. Я остался совершенно один в небольшом мрачном коридоре с подвесным потолком, изрядно истоптанным, покрытым линолеумом полом, восемью обшарпанными дверьми на фоне серой от пыли стены. И ничего пышного и яркого, что я видел вокруг себя только что, я более не видел.

Да уж, здесь слишком уныло, и делать больше нечего. Мне нужно идти! На улице холодно и сыро, пушистый снег, сыпавший с утра, перешел в дождь со снегом. В небольшом дворике храма, отгороженном забором, собралось множество прихожан. Старушки в платочках, бородатые деды и молодые – все, смешавшись в толпу, нараспев читали молитвы, совершая крестный ход вокруг храма. Особенно старательные старушки нарочито высокими голосами пели так, что, не выдержав темпа, запинались и, охрипнув, снова вступали, сливаясь с остальными голосами и больше не выделяясь из общего хора. Они славили Рождение Иисуса Христа.

И тут меня словно по голове обухом ударило. Я воскликнул невольно:

– Да не может быть такого!

– Милок, что значит «не может быть»? – сварливо ответила моим словам какая-то женщина. Обернулся: смотрю, слегка волоча ноги, в сторону храма брела сухонькая старушонка.

– Какой сегодня день? – спрашиваю у нее.

– Христос Рождается… Христос! О… Господи! – с укором проговорила она и пошла дальше.

Первоначальная смутная догадка моя подтвердилась, и я был буквально потрясен тем, что провел здесь не день и даже не сутки, а почти неделю.

Господи! Воистину, пути Твои неисповедимы!

Я с интересом смотрел на одноэтажное неприметное здание из красного кирпича, где, как оказалось, я пребывал все эти дни. Дом-то небольшой, и на вид ничего особенного, словно поставленные рядом две деревенские избы с одной верандой и общим входом, но уж это точно не дворец с роскошной лестницей и залами. Не тот масштаб.