Глубина 40

Горелов поднялся.

– Если что-то вспомните, позвоните. – Он протянул визитку Таврова. – Это капитан полиции. Скажете, что от меня.

Петрович взял карточку, повертел в руках.

– А вы кто будете? Не из полиции вроде?

– Я? – Горелов усмехнулся. – Я никто. Просто человек, который нашел тело.

Вечером Горелов сидел на веранде и смотрел, как заходит солнце. Море горело оранжевым, небо над Кара-Дагом наливалось пурпуром. Красота была нечеловеческая, открыточная, и от этого еще более нереальная.

Он думал о Роберте Каце.

Шестьдесят три года. Дайвер-любитель. Коллекционер. Чудак, который возил детей на экскурсии и мечтал открыть музей. И две недели назад к нему пришли люди на черной машине. Люди в костюмах. Люди, которые спрашивали о чем-то, от чего Роберт потом ходил сам не свой.

А через неделю его нашли на дне с пустыми баллонами.

Совпадение?

Горелов не верил в совпадения. Двадцать лет работы отучили его от этой роскоши.

Телефон зажужжал. Сообщение от Таврова: «Завтра в одиннадцать похороны. Приходите. Там будет дочь. Хочет с вами поговорить».

Горелов посмотрел на экран, убрал телефон в карман.

Море темнело. Над мысом Киик-Атлама зажглась первая звезда.

Ночью ему снова приснилась Лена.

Она стояла на берегу, в белом платье, и смотрела на море. Вода подступала к ее ногам, но она не отходила. Горелов звал ее, кричал, но она не слышала. Или не хотела слышать.

Потом волна накрыла ее с головой, и когда вода схлынула, на берегу никого не было.

Горелов проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, как бешеное. За окном было темно. Только море дышало внизу – ровно, спокойно, равнодушно.

Он сел на кровати, обхватил голову руками.

– Прости меня, – прошептал он в пустоту. – Прости.

Пустота молчала.

Глава 3. Дочь

Похороны были ранними.

Горелов пришел к девяти, хотя Тавров говорил об одиннадцати. Хотел застать момент, когда людей еще мало, когда можно постоять в стороне, понаблюдать. Привычка следователя.

Кладбище в Орджоникидзе маленькое, старое, втиснутое между горой и морем. Могилы теснятся на террасах, спускающихся к воде. Памятники – советские, с красными звездами, вперемешку с новыми, мраморными, с крестами и фотографиями в керамике.

Место для Роберта Каца выбрали на самом верху, откуда видно море. Гроб уже стоял на табуретах, накрытый крышкой. Венков было немного – от соседей, от коллег-дайверов, от феодосийского музея.

Горелов встал в тени старого кипариса, наблюдая.

Люди подходили по одному, по двое. Старухи в черных платках, мужчины в потертых пиджаках, несколько молодых ребят в майках с символикой дайвинг-клуба. Говорили тихо, перешептывались, косились на гроб.

Тавров появился ровно в десять. Был он в форме, при погонах, и выглядел в ней еще более неуклюжим, чем в гражданском. Увидел Горелова, кивнул, подошел.

– Пришли все-таки.

– Вы сказали, дочь хочет поговорить.

– Хочет. Вон она.

Тавров кивнул на тропинку, ведущую от входа. По ней поднималась девушка.

Алёна Кац оказалась совсем молодой – лет двадцать, не больше. Высокая, худая, в черном платье, явно купленном наспех и не по размеру. Темные волосы стянуты в пучок, лицо бледное, глаза красные – плакала всю дорогу.

За ней шли двое – мужчина и женщина, видимо, родственники. Но Алёна держалась отдельно, словно не замечая их.

Она подошла к гробу, положила руку на крышку, замерла. Плечи ее вздрагивали. Люди вокруг затихли, глядя на нее.

Горелов смотрел и видел себя. Себя три месяца назад, у другого гроба, в другом городе. Та же пустота внутри. Те же попытки держаться прямо, не сломаться.

Алёна постояла минуту, потом выпрямилась, вытерла слезы тыльной стороной ладони. Обвела взглядом присутствующих.

– Кто здесь Андрей Горелов? – спросила она. Голос был тихий, но твердый.

Горелов вышел из тени.

– Я.

Она смотрела на него долго, изучающе.

– Вы нашли моего отца?

– Да.

– Спасибо, что не оставили его там.

Горелов кивнул.

– Мне сказали, вы хотите поговорить.

– После похорон. – Она оглянулась на гроб. – Здесь не могу. Приходите к нам. Петрович покажет.

Она развернулась и отошла к родственникам, которые тут же обступили ее с соболезнованиями.

Тавров тронул Горелова за локоть.

– Пойдемте отсюда. До конца не обязательно стоять.

Они спустились к морю, сели на скамейку у набережной. Тавров достал сигареты, предложил Горелову. Тот отказался.

– Сильная девка, – сказал Тавров, закуривая. – Мать у нее умерла давно, когда Алёнка маленькая была. Роберт один растил. И вырастил хорошо.

– Что с ней будет теперь?

– Не знаю. Квартиру продаст, наверное. В Москву уедет. Там у нее учеба, парень вроде есть. Зачем ей здесь?

Горелов молчал, глядя на море.

– Вы поговорите с ней, – сказал Тавров. – Может, расскажет что. А мне докладывать не надо. Я ничего не знаю.

Он поднялся, стряхнул пепел.

– Полтора года до пенсии, – повторил он, словно мантру, и пошел в сторону поселка.

После похорон Горелов вернулся в дом с магнолией.

Алёна сидела на веранде, в той же позе, в какой он сам сидел каждое утро – глядя на море. Только на ее лице не было умиротворения. Была усталость и пустота.

Петрович провел Горелова, оставил их вдвоем, ушел в дом.

– Садитесь, – сказала Алёна, не оборачиваясь.

Горелов сел в соседнее кресло.

– Расскажите, как это было.

Он рассказал. Коротко, без подробностей. Как нашел лодку, как нырнул, как увидел тело. Как манометр показывал ноль.

Алёна слушала молча. Только когда он упомянул про пустые баллоны, вздрогнула.

– Вы уверены?

– Я видел своими глазами. И эксперты подтвердили – вентили открыты на полную.

– Значит, его убили.

– Похоже на то.

Она повернулась к нему. Глаза сухие – то ли слезы кончились, то ли она взяла себя в руки.

– Кто?

– Не знаю. Но сосед сказал, что перед смертью к отцу приходили какие-то люди. Дважды. На черной машине.

Алёна нахмурилась.

– Он ничего мне не говорил. Мы говорили по интернету каждую неделю. Он никогда… – Она запнулась. – В последний раз он был странный. Говорил, что нашел что-то важное. Что-то, что изменит все. Я думала, очередная амфора. Он всегда так говорил, когда находил что-то интересное.

– А что именно он нашел?

– Не сказал. Сказал, что пока не время. Что надо проверить. Что если все подтвердится, то он откроет музей, о котором мечтал.

Горелов помолчал.

– У него были записи? Дневники? Фотографии?

Алёна кивнула.

– Полный дом. Я сейчас разбираю. – Она поморщилась. – Там столько всего… Я даже не знаю, с чего начать.

– Можно посмотреть?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– А вы кто? Просто прохожий, который нашел труп? Или…

– Или, – перебил Горелов. – Я был следователем. Двадцать лет. Убийства, бандитизм, коррупция. Я умею находить то, что другие не видят.

– Были?

– В отставке.

– И что вы хотите здесь найти?

Горелов не сразу ответил.

– Не знаю, – сказал он честно. – Может, ничего. Но ваш отец лежал на дне с пустыми баллонами, и он смотрел вверх. Он смотрел на свет, который не мог достать. Я не хочу, чтобы это повторилось.

Алёна долго молчала. Потом поднялась.

– Пойдемте. Покажу.

Кабинет Роберта Каца занимал половину первого этажа. Это было царство хлама – только глазами коллекционера этот хлам превращался в сокровища.

Стены были увешаны полками от пола до потолка. Книги по истории, археологии, дайвингу. Карты Крыма – старые, новые, топографические, морские. Фотографии в рамках – черно-белые, пожелтевшие. На отдельном столе – компьютер, ноутбук, внешний жесткий диск, куча проводов.

Алёна включила компьютер.

– Пароль я знаю. Все детство – день рождения Пушкина. Отец обожал Пушкина.

Она ввела пароль, открыла рабочий стол.

– Вот. Смотрите.

Горелов сел за стол. На рабочем столе было несколько папок: «Фото», «Документы», «Карты», «Архив». Он открыл «Фото» – сотни снимков под водой. Амфоры, якоря, обломки кораблей, рыбы.

– Есть что-то недавнее?

Алёна указала на папку «Июнь 2014». Горелов открыл. Двадцать фотографий, датированных двумя неделями назад.

Он проглядел их одно за другим. В основном камни, водоросли, обычное подводное видео. Но один снимок заставил его замереть.

Металлическая конструкция. Рельсы. Уходящие в темноту.

– Это что?

Алёна всмотрелась в экран.

– Не знаю. Похоже на… вагонетку? Как в шахте.

Горелов увеличил изображение. Рельсы вели в расщелину скалы, уходили под каменный свод.

– Где это снято?

– Не указано. Отец всегда записывал координаты в отдельный файл. – Она открыла другой документ. – Вот. 44°92’23» с.ш., 35°24’47» в.д.

– Где это?

Алёна открыла карту, вбила координаты.

– Кара-Даг. Подводный каньон у подножия вулкана. Глубина около сорока метров.

– Он нырял там?

– Наверное. Это запретная зона – заповедник. Но отец иногда нарушал. Говорил, что там самое интересное.

Горелов смотрел на фотографию. Рельсы. Вагонетка. Подводный грот.

– А это? – Он открыл следующее фото.

На снимке был кусок металла с прилипшими ракушками. Но сквозь наросты проступали буквы. Латинские.

– Немецкие, – сказала Алёна тихо. – Это немецкий шрифт. Я узнаю.

Она увеличила изображение. Надпись читалась частично: "…KRIEGS…", «…1944…»

– Война, – сказал Горелов. – Трофейная команда. Здесь было много немцев в оккупацию.

– Отец искал затонувшие корабли. – Алёна смотрела на экран. – Он говорил, что в конце войны немцы топили транспорт в Феодосийском порту. Чтобы не досталось Красной армии.

– А в гроте что?

– Не знаю. Надо смотреть другие файлы.

Она открыла папку «Документы». Там были сканы старых карт, немецких, с пометками от руки. Письма на немецком. Фотографии времен войны.

Горелов листал, пытаясь сложить картинку.

– Он готовил статью? Книгу?

– Не знаю. Он ничего мне не говорил. – Алёна вдруг замерла. – Смотрите.

Она указала на один из документов. Это было письмо на русском, распечатанное с электронной почты. Отправитель: "*********@mail.ru». Тема: «Re: Вход найден».

Дата: за три дня до смерти Роберта.

Горелов прочитал вслух:

«Роберт Львович, я проверил ваши расчеты. Если вагонетки целы, это сенсация. Но будьте осторожны. В архивах биостанции есть записи, что в 50-х здесь пропали два водолаза. Официально – несчастный случай. Неофициально… Короче, там кто-то есть. Там сидит тот, кто сторожит это с 44-го. Приезжайте завтра, поговорим. Иван».

– Оленев, – сказала Алёна. – Он работает на биостанции. Отец с ним дружил.

Горелов посмотрел на дату отправки. Три дня до смерти. А на следующий день после этого письма Роберт Кац пошел нырять в одиночку.

И не вернулся.

– Я хочу с ним встретиться, – сказал Горелов. – С этим Оленевым.

– Зачем?

– Затем, что он знает, что искал ваш отец. И, возможно, знает, кто мог ему помешать.

Алёна встала, подошла к окну. Смотрела на море.

– Я поеду с вами.

– Не надо. Это может быть опасно.

– Мне плевать. – Она обернулась. – Это мой отец. И я имею право знать, кто его убил.

Горелов смотрел на нее. Упрямая. Гордая. Похожа на Лену.

– Хорошо, – сказал он. – Завтра утром поедем на биостанцию. А сегодня…

– Что сегодня?

– Сегодня вы будете спать. У вас был тяжелый день.

Алёна хотела возразить, но промолчала. Только кивнула.

Горелов поднялся, пошел к двери. У порога остановился.

– Алёна. Ваш отец не зря вам ничего не говорил. Он берег вас. Помните об этом.

Она не ответила.

Ночью Горелов опять не спал.

Он сидел на веранде, смотрел на звезды, слушал море. Мысли путались. Лена, авария, мертвый дайвер, немецкие надписи, подводный грот. Все смешалось в один клубок.

Он достал телефон, набрал Таврова.

– Слушаю, – раздался сонный голос.

– Это Горелов. Завтра едем на Карадагскую биостанцию. Хотите с нами?

Тавров молчал долго.

– Зачем?

– Хочу поговорить с одним человеком. Он знал Каца. Может, знает что-то важное.

– Я же сказал, мне полтора года до пенсии.

– Я помню. Просто подумал, может, хотите узнать правду.

Пауза.

– Во сколько?

– В восемь. У дома Каца.

– Буду.

Тавров отключился. Горелов убрал телефон.

Где-то внизу, в поселке, залаяла собака. Ей ответила другая. Потом все стихло.

Море дышало ровно. Звезды горели холодным светом.

Горелов закрыл глаза и попытался представить, что там, на глубине сорока метров, в темном гроте, где рельсы уходят в никуда. Что там лежит? Что там ждет?

И кто там сторожит это с 1944 года?

Глава 4. Наследство

Утро в Орджоникидзе начиналось с запаха моря и жареной рыбы.

Горелов спустился к дому с магнолией без четверти восемь. Поселок уже проснулся – по набережной гуляли пенсионеры с палками для скандинавской ходьбы, у ларьков выстраивались очереди за пивом и мороженым, на пляже раскладывали полотенца первые отдыхающие.

Тавров ждал у калитки. Был он в джинсах и легкой ветровке, под которой угадывалась кобура. Увидев Горелова, кивнул и тут же отвел глаза – смотрел на море.

– Рано встали, – сказал Горелов, подходя.

– Не спал почти. – Тавров потер лицо ладонью. – Всю ночь думал. Про Роберта, про эти ваши вагонетки. Чушь вроде, а на душе неспокойно.

– Передумать еще не поздно.

– Поздно, – усмехнулся Тавров. – Я когда в форме вчера на похороны пришел, уже решение принял. Хоть увольняй после этого.

Калитка скрипнула. Вышла Алёна.

Она переоделась в джинсы и легкую кофту, волосы собрала в хвост. Глаза опухшие – видно, тоже не спала. Но держалась прямо.

– Доброе утро, – сказала она, глядя на обоих. – Едем?

– Едем, – ответил Горелов. – Машина есть?

– У Петровича попросила. Старая, но довезет.

Они обошли дом. У сарая стоял допотопный «Москвич» грязно-бежевого цвета, с вмятиной на крыле и ржавчиной понизу. Петрович возился под капотом.

– Залил, – сказал он, вытирая руки ветошью. – Сейчас заведется. Ты, Алёнка, газ не жми, коробка старая, вторая плохо включается.

– Спасибо, Петрович.

– Не за что. – Он покосился на Горелова с Тавровым. – Вы это… берегите её. Роберта уже не вернешь, а она у нас одна осталась.

– Будем беречь, – пообещал Тавров.

Петрович хлопнул капотом, и «Москвич» вздрогнул, будто испугался. Алёна села за руль, Горелов – рядом, Тавров устроился сзади, среди ящиков и тряпья.

Машина чихнула, кашлянула и покатила по пыльной дороге в сторону Кара-Дага.

Дорога от Орджоникидзе до биостанции шла вдоль моря – сначала через поселок, потом мимо пустынных пляжей, потом в гору, серпантином, над самыми скалами.

Алёна вела уверенно, хоть и медленно – видно, привыкла к этой машине с детства.

– Часто здесь ездили? – спросил Горелов.

– Каждое лето. Отец брал меня на экскурсии. В дельфинарий, на биостанцию. Он всех там знал.

– А Оленева?

– Ивана? Знала. Молодой ученый. Он недавно там работает, года три. Отец с ним подружился – оба фанатики своего дела. Иван ихтиолог, изучает глубоководных рыб. А отец…

Она не договорила, сжала губы.

Тавров сзади заворочался.

– А что за биостанция? Я слышал, там заповедник, просто так не пройдешь.

– Карадагская научная биостанция, – ответила Алёна. – Еще с дореволюционных времен работает. Терентий Вяземский основал, потом Тер-Оганезов… Там уникальная природа, море, горы. Сейчас это заповедник, вход только по пропускам. Но у отца был пропуск, как у волонтера. Он помогал с подводными съемками.

– А у нас?

– У нас – нет. – Алёна покосилась на Горелова. – Но Иван выйдет. Я ему написала.

«Москвич» взобрался на перевал, и открылось море – бескрайнее, синее до черноты, с белыми барашками волн у горизонта. Скалы Кара-Дага громоздились справа – причудливые, изломанные, похожие на застывших драконов.

– Чёртов палец, – сказала Алёна, кивая на скалу, торчащую из воды отдельно от берега. – Золотые ворота дальше. Красиво, правда?

– Красиво, – согласился Горелов.

– Отец говорил, что в этих скалах есть пещеры, которые никто не исследовал. Подводные гроты, уходящие глубоко в гору. Туда даже спелеологи боятся соваться – обвалы, узкие проходы.

– А он совался?

Алёна помолчала.

– Не знаю. Может, и совался. Он вообще ничего не боялся. Кроме одного…

– Чего?

– Что я узнаю правду. Про маму.

Горелов повернулся к ней.

– А что с мамой?

Алёна смотрела на дорогу.

– Она утонула. Когда мне было пять лет. Купалась в море и утонула. Отец всегда говорил – несчастный случай, судорога, бывает. Но я помню, как он плакал ночами. И помню, что мама плавала лучше него. Она была чемпионкой Феодосии по плаванию.

В машине повисла тишина.

– Думаете, ее тоже убили? – спросил Тавров тихо.

– Не знаю. – Алёна покачала головой. – Но теперь… теперь я хочу знать.

«Москвич» нырнул вниз, к воротам заповедника.

КПП был обычным для таких мест – шлагбаум, будка с охранником, табличка «Посторонним вход воспрещен». Алёна притормозила, опустила стекло.

– Мы к Оленеву, – сказала она.

Охранник, молодой парень с автоматом за плечом, глянул в машину, на пассажиров.

– Пропуска?

– Нет, мы по личному. Иван сказал, что встретит.

– Ждите.

Он ушел в будку, говорил по телефону минут пять. Вернулся, поднял шлагбаум.

– Проезжайте. Иван у пирса.

Машина покатила по узкой асфальтовой дороге между деревьями. Слева мелькнули корпуса – старые, еще дореволюционной постройки, с колоннами и лепниной, и новые, бетонные, советского времени. Справа открылось море – маленькая бухта, защищенная скалами, с пирсом и несколькими лодками.

На пирсе стоял человек и махал рукой.

Иван Оленев оказался молодым – лет двадцать восемь – тридцать, с рыжеватой бородкой и вечно удивленными глазами за круглыми очками. Одет был в выцветшие шорты и майку с надписью «Карадагская биостанция», босиком.

– Алёна! – Он подбежал, обнял ее, потом отстранился, заглядывая в лицо. – Я как узнал… Соболезную. Роберт Львович был… он был…

– Я знаю, – перебила Алёна. – Это Андрей Горелов, он нашел отца. А это капитан Тавров.

Оленев пожал руки, глядя настороженно.

– Вы по поводу письма? – спросил он. – Я догадался. Алёна написала.

– По поводу письма, – подтвердил Горелов. – И по поводу того, что искал Роберт.

– Пойдемте в лабораторию. Там поговорим.

Они прошли по пирсу, мимо лодок, к двухэтажному зданию с табличкой «Отдел ихтиологии». Внутри пахло формалином и водорослями. В коридорах стояли стеклянные банки с заспиртованными рыбами всех размеров и цветов.

– У нас тут небольшой музей, – сказал Оленев, открывая дверь в кабинет. – Только для научных целей.

Кабинет был завален бумагами, книгами, приборами. На столе – компьютер и микроскоп. На подоконнике – аквариум с какими-то мелкими рачками.

– Садитесь, где найдете место.

Горелов присел на табурет, Алёна – на подоконник, Тавров остался стоять у двери.

– Рассказывайте, – сказал Горелов. – Что это за вагонетки? Что за вход? И кто сторожит?