Глубина 40

Глубина 40

Антон Ладыко

© Антон Ладыко, 2026

ISBN 978-5-0069-6616-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая. Дно

Глава 1. Беглец

Орджоникидзе просыпался поздно.

Во всяком случае, так казалось Андрею Горелову, который не спал вовсе. Третий месяц он встречал рассвет на веранде старого дома, втиснутого между скалой и морем, и третий месяц тишина здесь была другой – не той давящей, от которой хотелось выть в четырех стенах петербургской квартиры, а живой, наполненной дыханием волн и редкими криками чаек.

Чайки сегодня молчали.

Горелов сидел в плетеном кресле, которое скрипело при каждом движении, и смотрел, как горизонт медленно наливается медью. Море в этот час было совершенно спокойным – тяжелая серая гладь, неподвижная, как ртуть. Где-то там, за мысом Киик-Атлама, уже вставало солнце, но сюда, в бухту, свет еще не проник, и поселок внизу казался вымершим.

Белые коробки пансионатов, хаотичная россыпь частных домов, узкие улочки, спускающиеся к морю, – все это сейчас тонуло в предрассветном сумраке. Только одинокий фонарь на набережной горел желтым, ненужным в этом свете огнем.

Горелов закурил.

Врачи запретили, сердце пошаливало после аварии, но врачи остались в другой жизни. Здесь, в Крыму, он позволял себе эту маленькую слабость – одну сигарету на рассвете, когда никто не видит. Дым тонкой струйкой уходил вверх, в чистое небо, и Горелов провожал его взглядом, думая о том, что где-то там, над облаками, нет ничего. Пустота. Как и в нем самом.

Он приехал сюда в конце мая.

Решение созрело внезапно, как созревает нарыв – долго и мучительно, а потом прорывается в один момент. После похорон он неделю не выходил из квартиры, отключал телефон, не отвечал на стуки в дверь. Друзья (те немногие, что остались) звонили в домофон, оставляли записки, но Горелов не открывал. Он лежал на диване и смотрел в потолок, где когда-то они с Леной собирались сделать натяжной, но так и не сделали – вечно не хватало то денег, то времени.

Времени теперь было много.

Слишком много.

Следователь по особо важным делам, старший советник юстиции в отставке, человек, который за двадцать лет работы пропустил через себя сотни уголовных дел, – он оказался совершенно беспомощным перед собственным горем. Следствие длилось три недели. Экспертиза, осмотр места, допросы свидетелей – все по протоколу. Вердикт: несчастный случай. Водитель Горелов А. В. не справился с управлением на мокрой дороге, автомобиль вынесло на встречную полосу, столкновение с фурой. Супруга, находившаяся на пассажирском сиденье, погибла мгновенно. Сам Горелов отделался ушибами и сотрясением.

Он помнил тот вечер плохо, обрывками. Дождь. Лена смеялась чему-то, переключала радио. Песня. Какая-то старая песня, они подпевали. А потом – удар, темнота и тишина.

Самое страшное, что он выжил.

Коллеги, те, кто знал его лично, выражали соболезнования. Другие, с кем он пересекался по работе, отводили глаза. Анонимные звонки начались через месяц. Голос в трубке – ровный, безэмоциональный, словно робот: «Ты убийца. Ты заснул за рулем. Ты убил свою жену». Он клал трубку, но звонки повторялись. Ночью, днем, утром. Телефон разрывался, даже когда он его отключал – включался автоответчик, и голос заполнял квартиру.

Горелов сменил номер. Через три дня звонки возобновились.

Кто-то слил информацию. Кто-то из своих, из бывших. Те, кому он перешел дорогу. Те, чьи дела закрыл, чьих подопечных отправил в тюрьму. В двадцатилетней карьере врагов накопилось достаточно.

Он мог бы найти их. Вычислить, отследить, наказать. Это была его работа, его стихия. Но он не хотел. Ему было все равно.

Крым показался единственным местом, где можно исчезнуть. Не заграница. Пограничное состояние. Полуостров, который еще не определился, как к нему относиться, и к нему самому никто не будет относиться тоже.

Он снял дом через интернет, заплатил за три месяца вперед, собрал рюкзак и уехал.

Поселок назывался Орджоникидзе.

Горелов ничего о нем не знал до того, как увидел фотографии в объявлении. Феодосия, Коктебель, Кара-Даг – эти названия были знакомы, а Орджоникидзе оказался крошечной точкой на карте между морем и горами. Поселок городского типа, бывший рыбацкий, ныне курортный, зажатый между двумя мысами – Киик-Атлама на западе и Ильи на востоке.

Дом, который он снял, стоял на склоне холма, высоко над поселком. Чтобы добраться до набережной, нужно было спускаться по крутой каменной лестнице – сто сорок три ступени, Горелов считал. Хозяин, сухой старик с вечно слезящимися глазами по имени Матвей Матвеевич, предупредил: «Тяжело будет, молодой человек. Летом жара, вода далеко, магазин тоже не близко». Но Горелову нужна была именно эта высота. Отсюда открывался вид на всю бухту, на мыс с причудливыми скалами, похожими на застывших драконов, на бескрайнее море. Отсюда было видно далеко, и это давало иллюзию контроля.

Контроля не было ни над чем.

Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Горелов раздавил окурок в консервной банке, приспособленной под пепельницу, и поднялся.

Кресло жалобно скрипнуло.

Он прошел в комнату – единственную, кроме крошечной кухни и санузла. Обстановка была спартанской: деревянная кровать с панцирной сеткой, платяной шкаф, стол у окна. На столе – ноутбук, стопка книг, которые он так и не открыл. Чехов, Набоков, Довлатов – взял в дорогу, думая, что будет читать. Не читалось.

Горелов посмотрел на часы. Пять тридцать утра.

В Ленинграде, где он родился и вырос, в это время уже начинали грохотать трамваи. В Петербурге, где он прожил последние двадцать лет, просыпался город, и гул миллионов людей наполнял воздух. Здесь единственным звуком было море.

Он надел шорты и старую футболку, сунул ноги в кроссовки. Утренняя пробежка стала ритуалом. Бежать вниз по лестнице было легко, почти страшно – ноги сами несли, и приходилось сдерживать себя, чтобы не разогнаться слишком сильно, не полететь кубарем по острым каменным ступеням. Внизу он сворачивал на набережную, бежал вдоль пляжа до мыса, потом обратно. Километра три, не больше.

Сердце начинало колотиться уже на подъеме обратно, и Горелов думал, что это хорошо. Боль в мышцах, одышка, пот на лбу – это были ощущения, которые напоминали, что он еще жив.

Сегодня он решил изменить маршрут.

Вместо того чтобы бежать по набережной в сторону поселка, Горелов свернул на тропу, уходящую влево, к скалам. Тропа была едва заметной – дикая, каменистая, заросшая колючками. Местные здесь не ходили, отдыхающие тем более. Но Горелов видел эту тропу с веранды: она вилась по склону мыса, теряясь среди серых камней.

Он шел быстро, перепрыгивая с валуна на валун. Подошвы кроссовок скользили по сухой траве. Внизу, метрах в тридцати, шумело море. Вода сегодня была необычно прозрачной – Горелов видел дно, камни, поросшие водорослями, темные тени рыб.

Тропа вывела его к небольшой площадке над обрывом. Отсюда открывался вид на соседнюю бухту – Двуякорную, как он потом узнал. Бухта была пустынна: ни пляжей, ни лодок, ни людей. Только скалы и вода.

И лодка.

Она стояла метрах в пятидесяти от берега, покачиваясь на легкой утренней зыби. Обычная резиновая лодка-казанка, серая, с подвесным мотором. Надувные борта, деревянные сиденья – такие сдают напрокат на любом пляже.

Странным было то, что в лодке никого не было.

Горелов прищурился, вглядываясь. Весла лежали на бортах. Мотор был поднят. На корме что-то темнело – то ли рюкзак, то ли сверток. Человека не было.

Он постоял минуту, другую. Лодку медленно разворачивало течением. Никаких признаков жизни.

Горелов хотел уже идти дальше, но заметил буйки. Их было два, ярко-оранжевых, они торчали из воды метрах в двадцати от лодки. Дайверские буи – отметка места погружения.

Он посмотрел на воду. Прозрачная, спокойная. Идеальный штиль.

Что-то кольнуло внутри. Профессиональное чутье, которое он пытался похоронить вместе с остальной жизнью, но которое упрямо не умирало. Что-то было не так.

Лодка без людей. Буйки. Утро, половина шестого. Дайверы не ныряют в это время – вода еще холодная после ночи, видимость плохая. Обычно погружения планируют на девять-десять, когда солнце поднимется выше.

Горелов сбросил кроссовки.

Он не думал, что делает. Тело двигалось само, подчиняясь старому рефлексу – проверить, убедиться, исключить худшее. Футболка полетела на камни. Он шагнул к краю обрыва, глянул вниз. Прыгать было высоко, метра четыре, и под водой могли быть камни. Но чуть правее, где скала уходила в море пологим уступом, можно было спуститься.

Горелов спустился. Вода обожгла холодом – градусов шестнадцать, не больше. Он поплыл, быстро, мощными гребками, не чувствуя холода.

Лодка оказалась ближе, чем он думал. Минута – и Горелов уже ухватился за борт, заглянул внутрь. Рюкзак – обычный городской, черный, полупустой. Пара бутылок с водой. Пакет с бутербродами. И планшет в водонепроницаемом чехле, пристегнутый к сиденью карабином.

Ни документов, ни телефона.

Горелов перевел дыхание, огляделся. Буйки покачивались на воде совсем рядом. Один, второй. Шнуры от них уходили в глубину, тускло поблескивая в утреннем свете.

Он взялся за шнур первого буя и, глубоко вдохнув, нырнул.

Вода была мутнее, чем казалось сверху. Микроскопические частицы планктона висели в толще, рассеивая свет. Горелов погружался, перебирая шнур руками. Три метра. Пять. Восемь. Уши заложило, но он не обращал внимания. Десять.

На двенадцати метрах он увидел груз – мешок с песком, привязанный к шнуру. И рядом с ним – тело.

Человек лежал на спине, раскинув руки. Полный комплект снаряжения: гидрокостюм, маска, ласты, баллоны за спиной. Из загубника поднимались редкие пузырьки воздуха – последние остатки в системе. Глаза за маской были открыты и смотрели вверх, в слепящую толщу воды.

Горелов замер, повиснув на шнуре. Сердце колотилось где-то в горле. Он видел мертвецов – сотни мертвецов за двадцать лет работы. В моргах, на местах преступлений, вскрытых, разложившихся, изуродованных. Но под водой это выглядело иначе. Неправильно. Тело казалось ненастоящим, муляжом, декорацией к фильму.

Аквалангист не тонул. Он лежал на дне, как на кровати, и вода мягко шевелила его волосы, выбившиеся из-под шапочки.

Горелов подплыл ближе. Взял за руку. Тело было холодным, но не окоченевшим – гидрокостюм сохранял температуру. Он потянул, переворачивая на бок. На спине, между лопаток, болтались баллоны. Горелов глянул на манометр – тот, что крепится к первой ступени регулятора. Стрелка стояла на нуле.

Баллоны были пусты.

Аквалангист с пустыми баллонами на глубине двенадцать метров. Он не мог всплыть. Не мог дышать. Он лежал здесь и смотрел вверх, пока воздух в легких не кончился, а потом просто открыл рот и вдохнул воду.

Горелов отпустил тело. Оно медленно опустилось обратно на песок, заняв прежнее положение.

Убийство.

Чистое, простое, идеальное. Спустить воздух из баллонов – и человек обречен. Никаких следов насилия. Никаких орудий. Несчастный случай на воде.

Горелов рванул вверх, забыв про декомпрессию. Легкие горели, хотя воздуха в баллонах у него не было – он задержал дыхание перед погружением и теперь выныривал на последних резервах.

Он вылетел на поверхность, хватая ртом воздух. Минуту лежал на воде, глядя в небо, пытаясь успокоить дыхание и мысли.

Потом подплыл к лодке, перекинул ногу через борт, залез внутрь. Руки дрожали. Он достал из рюкзака бутылку, отпил воды, пролил половину на грудь.

Телефон.

Нужно звонить в полицию.

Горелов похлопал себя по мокрым шортам – телефона не было. Оставил наверху, вместе с кроссовками и футболкой. Придется плыть обратно.

Он уже собрался прыгать за борт, когда услышал звук мотора. Катер. Небольшой, белый, прогулочный. Он шел со стороны Феодосии, быстро приближаясь.

Горелов замер.

На катере было двое. Один у штурвала, второй стоял на носу, вглядываясь в лодку. Они явно шли сюда, к буйкам. К телу.

Горелов оглянулся на берег. До скал, где остались его вещи, было метров пятьдесят. Доплыть можно, но катер подойдет раньше. Он будет на воде, открытый, уязвимый.

Он остался в лодке.

Катер подошел, заглушил мотор. Тот, что стоял на носу, перешагнул через борт и прыгнул в казанку. Лодка качнулась.

– Вы кто такой? – спросил мужчина. Лет сорока, короткая стрижка, спортивная фигура, глаза внимательные, цепкие. Одет в легкие штаны и футболку-поло, но Горелов видел военную выправку. Или ментовскую.

– Турист, – ответил Горелов. – Бегал по утрам, увидел лодку. Решил проверить.

– Проверили?

– Проверил.

Мужчина посмотрел на воду, на буйки.

– Хозяина лодки не видели?

– Видел, – Горелов кивнул. – Внизу. Мертвый.

Дальше все было как в тумане.

Мужчина (он представился позже – Игорь, сотрудник МЧС, хотя Горелов не поверил ни на секунду) вызвал по рации полицию. Приехали через сорок минут – лодка из Феодосии, потом машина к мысу, потом водолазы. Горелова допросили прямо на месте: кто, откуда, что делал. Он отвечал коротко, четко, как привык за годы работы. Предъявил паспорт, когда принесли вещи.

Капитан полиции, который вел допрос, выглядел уставшим и равнодушным. Лет пятьдесят, лысеющая голова, мятая рубашка, глаза с красными прожилками. Представился: Сергей Сергеевич Тавров.

– Вы труп нашли? – спросил он, глядя куда-то в сторону.

– Да.

– Дотрагивались?

– Перевернул. Проверил пульс. Пульса не было.

– Понятно. – Тавров чиркнул что-то в блокноте. – Можете быть свободны. Если понадобитесь, вызовем.

– Я живу здесь, в поселке, – сказал Горелов. – Дом Матвеича, на горе.

Тавров поднял глаза, вгляделся в лицо Горелова. Что-то мелькнуло в его взгляде – то ли узнавание, то ли интерес.

– Матвеича знаю. Хороший дом. – Он помолчал. – А вы, я смотрю, не простой турист.

Горелов не ответил.

– Ладно, – Тавров захлопнул блокнот. – Идите. И совет дам: уезжайте отсюда. Дело глухое, курортный сезон, спустят на тормозах. Не лезьте.

Он развернулся и пошел к катеру.

Горелов смотрел ему вслед. Солнце уже поднялось, заливая бухту ярким светом. Море перестало быть ртутным, стало синим, живым. На пляже появились первые отдыхающие.

Вода у мыса была чистой и спокойной.

Где-то там, на глубине, по-прежнему лежал аквалангист с пустыми баллонами и смотрел вверх невидящими глазами.

Горелов поднялся по тропе к тому месту, где оставил вещи. Надел футболку, кроссовки. Постоял на краю обрыва, глядя на море.

Он приехал сюда, чтобы забыть. Чтобы спрятаться. Чтобы не лезть ни в какие дела.

И теперь, стоя над бухтой, где только что нашел мертвеца, Горелов вдруг понял: это не он нашел тело. Это тело нашло его.

Глава 2. Чужие

Вода в душе была ледяной – другой здесь не бывало. Горелов стоял под тонкой струйкой, пытаясь смыть с себя соленый налет и то липкое чувство, которое осталось после встречи с мертвецом. Холод пробирал до костей, но он не закрывал кран. Больше часа провел он на солнце, пока полиция оформляла документы, пока водолазы поднимали тело, пока задавали одни и те же вопросы, – и все это время его трясло. Не от холода. От того, что он снова оказался внутри.

Внутри расследования. Внутри чужой смерти. Внутри системы, которую он ненавидел и которая была его жизнью двадцать лет.

Горелов закрыл глаза. Под веками все еще стояла картина: тело на песке, маска, пустые глаза, пузырьки воздуха из регулятора. Последний воздух. Последний выдох.

Он выключил воду, насухо вытерся махровым полотенцем, которое пахло пылью и чужим домом. Одеваться не хотелось. Он прошел в комнату голый, сел на кровать, уставился в стену.

Зазвонил телефон.

Горелов посмотрел на экран. Номер не определился. Он сбросил вызов. Через минуту телефон зазвонил снова. Тот же номер.

– Слушаю.

– Андрей Витальевич? – Голос был незнакомый, глуховатый, с легкой хрипотцой. – Это капитан Тавров. Мы сегодня утром виделись.

– Помню.

– Извините, что беспокою. Можно зайти? Пара вопросов есть.

Горелов помолчал. В другое время, в другой жизни он бы послал – приезжайте в отдел, там и поговорим. Но здесь, в Орджоникидзе, где каждый день похож на предыдущий, а события случаются раз в столетие, отказ выглядел бы подозрительно.

– Заходите, – сказал он. – Дом Матвеича знаете?

– Знаю.

– Через полчаса буду на веранде.

Тавров пришел ровно через полчаса. Горелов сидел в плетеном кресле, смотрел на море. Солнце уже поднялось высоко, заливая бухту белым светом. Внизу, на пляже, копошились люди – маленькие фигурки, похожие на муравьев.

Капитан поднялся по лестнице тяжело, с одышкой. Был он в той же мятой рубашке, поверх которой надел дешевый пиджак, и в брюках со стрелками, которые уже успели помяться. В руках держал полиэтиленовый пакет.

– Здравия желаю, – сказал он, останавливаясь на верхней площадке. – Принимаете?

– Садитесь, – Горелов кивнул на второе кресло. – Чай будете?

– А давайте. Жарко.

Горелов ушел на кухню, поставил чайник. Вернулся с двумя кружками – старыми, с отбитыми краями. Тавров сидел в кресле, щурился на солнце, разглядывал бухту.

– Красиво здесь, – сказал он, принимая кружку. – Я в поселке тридцать лет, а все не налюбуюсь. Утром встанешь – море, горы, тишина. Благодать.

– Ага, – Горелов сел напротив. – Только сегодня тишина кончилась.

Тавров покосился на него, хлебнул чай, поморщился – горячо.

– Кончилась, – согласился он. – И, похоже, надолго.

– Вы по делу? Или просто чай попить зашли?

– По делу. – Тавров поставил кружку на перила, достал из пакета папку. – Но сначала я хотел спросить. Вы ведь Горелов Андрей Витальевич? Старший советник юстиции в отставке? Бывший следователь по особо важным?

Горелов молчал.

– Я навел справки, – продолжил Тавров. – Звонок сделал в Питер, знакомым. Про вас там хорошо говорят. Дело банды «Черных риелторов» помните? А дело о хищениях в Фонде капремонта? Ваши были.

– Были, – глухо ответил Горелов.

– И дело ваше личное… – Тавров запнулся. – Соболезную, Андрей Витальевич. Я знаю, что это такое. У меня самого жена два года назад от рака сгорела. Три месяца – и все.

Горелов поднял глаза. Впервые за долгое время он смотрел на собеседника не как на объект, не как на помеху, а как на человека.

– Спасибо, – сказал он.

– Я не за тем пришел, чтобы бередить. – Тавров открыл папку. – Я пришел за советом. Неофициальным. Как коллега коллеге.

– Я в отставке.

– Это здесь все в отставке. – Тавров усмехнулся. – Крым, батенька, это большая пенсия. Только покой нам только снится.

Он вытащил из папки несколько фотографий, протянул Горелову.

– Узнаете?

Горелов взял снимки. Тело на песке. Крупный план лица в маске. Баллоны. Рука с обручальным кольцом.

– Его звали Роберт Львович Кац, – сказал Тавров. – Шестьдесят три года. Местный, феодосийский. Дайвер-любитель, коллекционер. Жил здесь, в Орджоникидзе, на нижней улице. Дом через два от набережной, там, где магнолия растет. Знаете?

– Не знаю.

– Ну, неважно. – Тавров забрал фотографии, убрал в папку. – Вопрос: что вы видели под водой? Кроме трупа.

Горелов помолчал, вспоминая.

– Ничего особенного. Песок, камни, груз от буйка. Тело лежало ровно, будто его положили. Снаряжение целое. Баллоны пустые.

– Пустые, – повторил Тавров. – Это да. Эксперты сказали: вентили открыты на полную. Воздух стравили. Не сами собой, не от удара. Кто-то открыл.

– Значит, убийство.

– Похоже на то.

– А что полиция?

Тавров развел руками.

– А что полиция? Начальник из Симферополя звонил, велел спустить на тормозах. Несчастный случай, турист, нарушение техники безопасности, сам виноват. Дело закроют через неделю.

– А вы не хотите закрывать?

– Я? – Тавров усмехнулся. – Я хочу дожить до пенсии. Мне полтора года осталось. Но… – Он понизил голос. – Но Роберта я знал. Тридцать лет знал. Мы вместе в школе учились, вместе в футбол гоняли. Он хороший был человек. Чудак, конечно, со своими стариками, но хороший. И не полез бы он на глубину с пустыми баллонами. Ни за что.

Горелов молчал.

– Я понимаю, – сказал Тавров. – Вы здесь отдыхать приехали. От себя, от прошлого. Я не имею права просить. Но если вдруг… если увидите что-то странное, услышите – дайте знать. Неофициально. Как коллега коллеге.

Он протянул визитку – мятый картонный прямоугольник с номером мобильного.

– А сами? – спросил Горелов. – Почему сами не копаете?

Тавров долго молчал, глядя на море.

– Потому что боюсь, – сказал он наконец. – Боюсь, что копнешь – и такое вылезет, что и пенсии не видать. Или вообще ничего не видать. Знаете, как у нас говорят? Крым – место маленькое. Здесь все друг друга знают. И если кто-то убил Роберта, то это не приезжий. Это свой. А свои… с ними сложнее.

Он поднялся, одернул пиджак.

– Спасибо за чай. Извините, что потревожил.

– Погодите, – Горелов тоже встал. – А дети? У него есть дети?

Тавров остановился.

– Есть. Дочь, Алёна. В Москве живет, учится. Мы уже сообщили. Завтра должна приехать.

– Скажите ей… – Горелов запнулся. – Скажите, что я соболезную. И если нужна будет помощь…

– Скажу. – Тавров кивнул и пошел к лестнице.

Горелов смотрел ему вслед, пока мятный пиджак не скрылся за поворотом. Потом вернулся в кресло, взял остывший чай. Море внизу было спокойным и синим.

Он думал о том, что сказал Тавров. «Если кто-то убил Роберта, то это не приезжий. Это свой».

Свои не убивают просто так. У своих всегда есть причина.

День тянулся медленно.

Горелов пытался читать – открыл Набокова, пробежал глазами страницу, другую, поймал себя на том, что не понимает ни слова. Мысли возвращались к утру. К телу на дне. К пустым баллонам. К разговору с Тавровым.

Он заставил себя выйти из дома, спуститься в поселок. Ноги сами принесли на набережную. Здесь было людно – курортный сезон в разгаре. Матери с детьми, пожилые пары, компании молодых людей с пивом. Горелов лавировал между ними, чувствуя себя чужим.

Он нашел дом с магнолией. Двухэтажный, старый, с облупившейся штукатуркой. Калитка была закрыта на висячий замок. Горелов постоял минуту, разглядывая окна. За шторой мелькнула тень.

Не показалось. В доме кто-то был.

Он хотел уже уйти, когда калитка скрипнула. На пороге стоял мужчина – лет пятидесяти, плотный, лысоватый, в тренировочных штанах и майке-алкоголичке. Смотрел настороженно.

– Вы к кому?

– Я ищу хозяев. – Горелов показал на дом. – Слышал, здесь жил Роберт Львович.

– Жил. – Мужчин поджал губы. – А теперь не живет. Утоп.

– Я знаю. Я тело нашел.

Мужчина изменился в лице. Отступил на шаг, пропуская.

– Заходите.

Дом внутри оказался музеем. Стены были увешаны старыми фотографиями, морскими картами, барометрами. На полках – книги, статуэтки, обломки амфор, проржавевшие якоря. Пахло сыростью и табаком.

– Я сосед, – сказал мужчина, усаживая Горелова на скрипучий диван. – Петрович. Царствие небесное Роберту, хороший был мужик. Вы по делу?

– Просто хотел узнать… какой он был человек.

Петрович вздохнул, почесал лысину.

– Чудак был. Всю жизнь по дну шарился. Амфоры искал, монеты. Найдет что – в музей несет. Он говорил, что история должна принадлежать людям. А самому ничего не надо. Жил бедно.

– У него были враги?

Петрович усмехнулся.

– Враги? У Роберта? Да он мухи не обидел. С детьми возился, экскурсии для школьников проводил. Показывал им свои находки. Деньги с родителей не брал – себе в убыток.

– А в последнее время? Не замечали ничего странного?

Петрович замялся.

– Странного… Не знаю. Люди к нему приходили. Недели две назад. Двое. На машине, иномарка черная. Долго сидели, разговаривали. Я в огороде был, слышал – голоса громкие. Роберт потом вышел сам не свой.

– Кто такие?

– Не знаю. Не наши. Приезжие. Один молодой, второй постарше. Оба в костюмах, при галстуках. Не курортники.

– Что говорили?

– Не слышал. Только Роберт потом сказал: «Отстаньте от меня, ничего я не знаю». А они еще приходили. На следующий день. И еще через день.

– А после?

– После перестали. А через неделю Роберта нашли.

Горелов помолчал, переваривая информацию.

– А дочь? Она знает?

– Алёнка? – Петрович улыбнулся. – Хорошая девка. Отцом гордилась, хоть и редко приезжала. Учится в Москве, на историка. Роберт хотел, чтобы она дело продолжила. Музей открыть мечтал.

– Она завтра приедет?

– Должна. Я ей звонил, сказал. Плакала в трубку. – Петрович вздохнул. – Тяжело ей будет. Отца потерять.