Юность командиров

Под сильным телом Дроздова заскрипели пружины, он лег, положив руки под голову, глядя в темноту.

– Я тоже помню его, – тихо сказал Алексей.

И внезапно все то, что было прожито, пережито и пройдено, обрушилось на него, как обжигающая холодом волна, и это прошлое показалось ему таким неизмеримо великим, таким огромным, беспощадным, что невозможно было представить: прошел все, десятью смертями обойденный… И тут же с замиранием подумал о той школьной милой жизни до войны – о Петергофском парке, о горячем песке пляжа на заливе, о прозрачной синеве ленинградских белых ночей, о Неве с дрожащими огоньками далеких кораблей – «Адмирала Крузенштерна» и «Товарища», – о том, что было когда-то и ушло совсем, навсегда.

Утром взвод был выстроен. Холодное зимнее солнце наполняло батарею белым снежным светом.

– Курсанты Дмитриев и Брянцев, выйти из строя!

– Курсант Дроздов, выйти из строя!

«Зачем же вызвали Дроздова?»

– Вот вам, курсант Дроздов, записка об аресте, возьмите винтовку, пять боевых патронов. Вам ясно? Курсанты Дмитриев и Брянцев! Снять ордена, погоны и ремни!

Они сняли ордена, погоны, ремни, а когда Алексей передавал все это Дроздову, у того дрогнула рука – на пол, зазвенев, упал орден Красного Знамени. Алексей быстро поднял его, стиснув зубы. В сорок третьем он получил этот орден за форсирование Днепра: погрузив орудия на плоты, два расчета на рассвете переплыли на правый берег, закрепились там на высоте и двумя орудиями держали ее до вечера…

– Отвести арестованных на гарнизонную гауптвахту!

– До скорого свидания, ребята, – сказал Алексей.

– Не унывай, братва, – поддержал Гребнин из строя. – Перемелется – мука будет.

В шинелях без ремней, без погон они спустились по лестнице, миновали парадный вестибюль, вышли на училищный двор. Над розовеющими крышами учебного корпуса поднималось в морозном пару январское солнце. Тополя цепенели в тяжелом инее. Искрилась в воздухе изморозь. Под ногами металлически звенел снег. Алексей вдруг вспомнил, как в Новый год он провожал Валю по лунным переулкам, как она шла рядом, опустив подбородок в мех воротника, и посмотрел на Бориса: тот шагал, засунув руки в карманы, зло глядя перед собой.

Потом они шли через весь город, по его немноголюдным в этот ранний час улицам. На них оглядывались; сухонькая старушка остановилась на тротуаре, жалостливо заморгала глазами на сумрачного Дроздова.

– Куда ж ты их ведешь, сердешных?

– В музей веду, мамаша, – серьезно ответил Дроздов.

Прошли мимо госпиталя – огромного здания, окруженного инистой белизной деревьев. У ворот – крытые санитарные машины: должно быть, в город прибыл санитарный поезд. От крыльца к машинам бежали медсестры в белых халатах: там начали сгружать носилки.

«Они туда, а мы на гауптвахту… Тысячу раз глупо!» – подумал Алексей, отворачиваясь.

Глава четвертая

Во всем учебном корпусе стояла тишина; после перерыва пахло табаком; желтые прямоугольники дверей светились вдоль длинного коридора, как обычно в вечерние часы самоподготовки.

Курсант Зимин, худенький, с мелкой золотистой россыпью веснушек на носу, вскочил со своего места и тоненьким обиженным голосом проговорил:

– Товарищи, у кого есть таблицы Брадиса? Дайте же!

– В чем дело, Зимушка? Почему волнуешься? – солидно спросил до синевы выбритый Ким Карапетянц, поднимая голову от тетради. – Чудак-человек! – заключил он и протянул таблицы. – Зачем нервы тратишь?

Зимин с выражением отчаяния отмахнулся от него, схватил таблицы, зашелестел листами, твердя взахлеб:

– Вот наказание… Ну где же эти тангенсы? С ума можно сойти!..

Рядом с Зиминым, навалясь грудью на стол, в полной отрешенности, пощипывая брови, курсант Полукаров читал донельзя потрепанную книгу. Читал он постоянно – в столовой, на дежурстве, даже в перерывах строевых занятий; пухлая его сумка была всегда набита бог знает откуда взятыми романами Дюма и Луи Буссенара; от этих книг, от пожелтевших, тронутых тлением страниц веяло обветшалой стариной и пахло мышами; и когда Полукаров, развалкой входя в класс, увесисто бросал свою сумку на стол, из нее легкой дымовой завесой поднималась пыль.

Был Полукаров из студентов, однако в институте с ним случилась некая загадочная история, вследствие чего он ушел в армию, хотя и острил мрачно насчет того, что армия есть нивелировка характеров, воплощенный регламент, подавление всякой и всяческой индивидуальности. Сам же Полукаров был небрежен и неуклюж в каждом своем движении. Только вчера батарею обмундировали, подгоняли по росту шинели, гимнастерки, сапоги, но он выбирал недолго, пренебрежительно напялил первую попавшуюся гимнастерку, натянул сапоги размером побольше (на три портянки – и черт с ними!), мефистофельски усмехаясь, глянул на себя в зеркало: «Мне не на светские балы ездить! Сойдет!» – и выменял у Гребнина «вечный» целлулоидный подворотничок, чтобы непроизводительно не тратить времени на армейский туалет.

На самоподготовках, для отдохновения от дневных занятий, Полукаров запоем читал французские приключенческие романы, но читал их по-особому – так было и сейчас: изредка он менял позу, ворочался с неуклюжестью просыпающегося медведя и, тряся большой головой, стучал огромным кулаком по столу, рокочущим баритоном во всеуслышание комментировал прочитанное:

– Остроумно и прелестно! «Скажите, сударь, над чем вы смеетесь, и мы посмеемся вместе!» Мо-ло-дец! Умел загибать старик. Уме-ел! – И опять в восторженном изнеможении погружался в чтение, шелестя страницами, не замечая вокруг никого.

– Да что ж это такое? Только сосредоточился! – возмутился Зимин. – Все время мешают!

Весь распаренный, с вспотевшим от волнения носом, он случайно сломал кончик карандаша, разозлился еще больше, отшвырнул линейку, крикнул Полукарову:

– Замолчи, пожалуйста! Тоже мне Дюма! Майн Рид несчастный!

– Ба-алван! – громогласно возмутился Полукаров чему-то в книжке и тяжеловесно хлопнул ладонью по столу. – Упустил!..

В классе засмеялись. Дроздов сказал внушительно:

– Не бредишь? У тебя всегда так в это время?

– Ничего не получается! Ужас!.. – воскликнул Зимин, и таблицы Брадиса полетели обратно на стол к Карапетянцу.

Тот аккуратно положил таблицы поверх сумки, осуждающе проворчал:

– Не кидай вещами.

– Ты сам болван! – с негодованием объявил Зимин Полукарову. – Курица жареная!

Вокруг Зимина зашумели, а Полукаров, будто проснувшись, фыркнул ноздрями и заговорил, не обращаясь ни к кому в отдельности:

– Ах, ну и книга, братцы мои! Погони, выстрелы, прекрасные глаза леди, шпаги… Умел, умел старик закручивать: дым коромыслом, скачут, убивают, любят, как леопарды… И что удивительно: старик наляпал столько романов, что количество их до сих пор не подсчитано! Но умер в бедности, трагически. Последние дни зарабатывал тем, что стоял манекеном в магазине. Вот вам и Дюма. Пентюхи необразованные! Кто там сказал, что я – курица жареная? Я прощаю всех милых младенцев!

– Тише! – оборвал его Дроздов. – Восторгайся про себя!

А в это время Гребнин и Луц сидели за последним столом, сбоку окна, и разговаривали вполголоса. В самом начале самоподготовки Гребнин не стал решать задачи вместе со взводом: взял свою фронтовую сумку и, презрев тангенсы и косинусы, уныло поплелся в конец класса, чтобы написать «конспект на родину», то есть письмо домой. Здесь, в углу, было так уютно и тепло от накаленных батарей и так по-разбойничьи свистел, гудел ветер за окном в замерзших тополях, что Гребнин задумался над чистым листком бумаги, рассеянно покусывая кончик карандаша. Тогда Луц, увидев его насупленное лицо, медленно встал и направился к нему. Когда перед столом возникла его нелепо длинная фигура, Гребнин с досадой сказал:

– Чего приперся? Письмо не дадут написать.

– Письмо? – кротко спросил Луц. – Пиши себе на здоровье. Ходят усиленные слухи, что у тебя табак «вырви глаз». Давай скрутим на перерыв. Почему ты уединился, Саша, утяпал от взвода в гордом одиночестве?

– А что мне там делать? Хлопанье ушами никому не доставляет удовольствия. Вот, например, абсцисса. – Он с насмешливо-удрученным видом поднял палец. – Абсцисся! А що цэ такэ? Ничего не понимаю! Вот и хлопаю ушами, как дверью на вокзале!

Он сказал это не без горечи, но до того спокойно глядели на него карие улыбающиеся глаза Луца, так невозмутим был его певучий голос южанина, что Гребнин спросил вдруг:

– Ты вроде из Одессы?

– Да, эта королева городов – моя родина. Какой город – из белого камня, солнца и синего моря. И какие чайки там!..

– Ну, чайки хороши и на Днепре. Подумаешь – чайки!

– Сравнил! Речные чайки – это те же жоржики, что надели тельники и играют под морячков.

– А шут с ними!.. А мать и отец где?

– Мать и отец у меня были цыгане, умерли от холеры. Я жил с тетей и дядей в Киеве. Собственно, не родные тетя и дядя, а так, усыновили.

– Эвакуировались?

– Ушли пешком. Тетя с узлом, а я сзади плетусь. Потом тетю потерял под Ганьковом во время бомбежки… вот, а меня подобрала какая-то машина, потом – на Урал. Там в подручных на заводе работал, а потом – в спецшколу… Ну ладно, биографии будем рассказывать после отбоя. У меня к тебе серьезный вопрос: почему тебе невесело?

– Откуда ты взял, что невесело? – Гребнин в раздумье покосился на инистые папоротники темного окна. – Не то сказал.

– Прости, если обидел. Решил выяснить обстановку. Если хочешь побыть один и писать стихи, я могу уйти.

– Нашел великого поэта! Сиди и давай разговаривать. Эх, что там с моим Киевом? Я жил на улице Кирова, рукой подать до Крещатика, там растут прекрасные каштаны. Рядом – Днепр, шикарные пляжи. Эх, Мишка! Забыл даже, какой номер трамвая ходил по набережной! Забыл!

– А я на Островидова, – глубоко вздохнул Луц. – Тоже улица! Но ездили купаться в Аркадию. Трамвай останавливался на кольце, слезаешь и идешь к морю…

Они помолчали. Ветер жестокими порывами корябал снаружи холодной лапой стекла, снежная пыль летела с крыши, неслась мимо фонарей на плацу.

– Снег… – сказал Луц грустно. – Ты, Саша, ходил в такую погоду в разведку? Холодно было?

– Нет, ничего… Полушубок, валенки. И водки немножко. Сто граммов.

– «Языков» приводил?

– Не без этого. – Гребнин послушал, как дребезжат стекла от навалов ветра, и вполголоса продолжал: – Однажды вот в такую погоду вышли в разведку. Вьюга страшная. Ползли и совершенно потеряли ориентировку. Вдруг слышу: скрип-скрип, скрип-скрип. Ничего не могу сообразить. Ресницы смерзлись – не раздерешь. Присмотрелся. Сбоку, метрах в пяти, проходят двое. К нашим окопам. Потом еще трое. Что такое? Встречная немецкая разведка. Троих мы живьем взяли… – Он взлохматил на затылке белокурые волосы, спросил: – А ты почему вдруг о разведке?

Луц задумчиво погладил ладонью край стола, сказал ласково:

– Убедительно тебя прошу, Саша, выкладывай, как на тарелке, что тебе неясно в артиллерии. Разберемся. Идет? Вот тебе прямой вопрос: что такое оси координат? Думай, сколько тебе влезет, но спокойно и без паники.

– У нас так в Киеве говорили в сорок первом: спокойно, но без паники, – добавил Гребнин и не очень уверенно ответил, что такое оси координат.

– Правильно, ты же прекрасно соображаешь! – воскликнул Луц, с преувеличенным восторгом вытаращив глаза.

– Без комплиментов. Лучше свернем «вырви глаз», – уклончиво проговорил Гребнин, отрывая листок от газеты. – У меня сейчас в голове, как в ночном бою. А дело в том, что стереометрию я в свое время осилить не успел. Ушел в ополчение, когда немцы были под Киевом. Не закончил девятого. А в училище меня послали, видать, за боевые награды…

Где-то в глубине коридора пропел горн дневального, оповещая конец первого часа занятий.

– Встать! Смирно! – скомандовал Дроздов. – Можно покурить, после перерыва на второй час не запаздывать!

– В армии четыре отличных слова: «перекур», «отбой», «обед», «разойдись», – пророкотал Полукаров, захлопывая книгу и потягиваясь всем телом. – Братцы, кто даст на закрутку, всю жизнь буду обязан!

Во время перерыва в дымной, шумной, набитой курсантами курилке к Гребнину подошел Дроздов и, улыбаясь, подув на огонек цигарки, обрадованно объявил:

– Завтра освобождают хлопцев. Уже готова записка. Видел у комбата. Два дня чертей не было, а вроде как-то пусто без них! Как они там, а?