Квалиа. Невыразимый вкус бытия

Таким образом, память и воображение – не две разные способности, а две стороны одной медали. И та и другая демонстрируют, что наше сознание не пассивно отражает реальность, а активно её конструирует. Мы не столько вспоминаем прошлое, сколько каждый раз заново его создаём; не столько предвидим будущее, сколько проецируем на него конструкции из прошлого опыта. Эта конструктивистская природа сознания ставит под вопрос многие наши привычные представления об истине и реальности.

2.5. Комната Эймса

Восприятие глубины и размера объектов кажется нам непосредственным и автоматическим. Мы смотрим на человека, стоящего в дальнем конце комнаты, и «видим», что он такого же роста, как и человек рядом с нами, просто находится дальше. Наш мозг бессознательно корректирует восприятие, учитывая перспективу.

Однако эта корректировка может быть обманута, если нарушить обычные правила перспективы. Блестящую демонстрацию этого факта предложил американский художник и психолог Адельберт Эймс-младший в 1940-х годах. Сконструированная им комната (получившая название «комната Эймса») имеет искажённую геометрию: пол и потолок наклонены, задняя стена расположена под углом, окна имеют трапециевидную форму.

Однако благодаря искусному использованию линейной перспективы, текстурного градиента и других монокулярных признаков глубины, наблюдатель, смотрящий в комнату через специальное отверстие, видит совершенно нормальную прямоугольную комнату. Иллюзия настолько сильна, что сохраняется даже тогда, когда человек знает о её природе.

В этой комнате происходят поразительные вещи. Два человека одинакового роста, помещённые в левый и правый углы дальней стены, воспринимаются как великан и карлик. На самом деле один из них находится значительно дальше от наблюдателя (из-за скошенной задней стены), но поскольку комната кажется нормальной, мозг интерпретирует разницу в размере ретинального изображения не как разницу в расстоянии, а как разницу в физическом росте людей. Если люди меняются местами, они словно «растут» и «уменьшаются» на глазах.

Комната Эймса демонстрирует фундаментальный принцип работы восприятия: наш мозг не просто регистрирует сенсорные данные, а интерпретирует их на основе бессознательных предположений о структуре мира. В данном случае ключевое предположение – что комната имеет обычную прямоугольную форму. Это предположение настолько сильно, что перевешивает всё остальное.

Философское значение комнаты Эймса выходит далеко за рамки психологии восприятия. Она показывает, что наш перцептивный опыт не является простым отражением реальности. Между стимулом и ощущением стоит сложный процесс бессознательного умозаключения. Мы видим не то, что есть «на самом деле», а то, что наш мозг считает наиболее вероятной интерпретацией сенсорных данных.

Это ставит под сомнение наивный реализм в эпистемологии. Если наше восприятие может быть систематически обмануто даже в таком фундаментальном параметре, как размер и расстояние, то насколько мы можем доверять своим чувствам? И где гарантия, что наше обычное восприятие не является столь же иллюзорным, просто мы не имеем независимого способа это проверить?

Комната Эймса также иллюстрирует то, что философы называют «теоретической нагруженностью наблюдения». То, что мы видим, зависит от наших теорий (пусть и бессознательных) о том, как устроен мир. Если бы у нас не было предположения о прямоугольности комнат, мы бы видели её искажённую форму непосредственно. Но это предположение настолько глубоко укоренено, что мы не можем от него отказаться даже тогда, когда знаем об иллюзии.

2.6. Практические способности человека: желания и воля. Эксперименты Б. Либета

Ни один вопрос философии сознания не вызывает такого общественного резонанса, как вопрос о свободе воли. Интуитивно каждый из нас убеждён, что мы свободны в своих решениях: мы можем выбрать, поднять руку или не поднимать, пойти налево или направо. Эта интуиция лежит в основе наших представлений о моральной ответственности, вине и заслуге.

Однако в 1980-х годах американский нейрофизиолог Бенджамин Либет провёл серию экспериментов, которые, казалось бы, нанесли по этой интуиции сокрушительный удар. Он измерял электрическую активность мозга участников с помощью электроэнцефалографии (ЭЭГ) и просил их совершать простые произвольные движения – например, сжимать пальцы или сгибать запястье – в любой момент, когда им захочется. Испытуемые также смотрели на специальные часы с быстро движущейся точкой и отмечали момент, когда они впервые осознали своё намерение совершить действие.

Результаты оказались поразительными. Либет обнаружил, что за 0,5—1,5 секунды до того, как человек осознавал своё намерение, в мозге возникала характерная электрическая активность – так называемый «потенциал готовности» (Bereitschaftspotential). Эта активность была зафиксирована ещё в 1960-х годах немецкими исследователями Корнхубером и Дееке, но Либет впервые сопоставил её с субъективным временем осознания.

Интерпретация Либета была радикальной: мозг начинает подготовку к действию раньше, чем человек осознаёт своё намерение. Сознательное решение не является причиной действия; оно само – следствие бессознательных мозговых процессов. Свобода воли в её классическом понимании оказывается иллюзией.

Однако эксперименты Либета и их интерпретация вызвали ожесточённые дискуссии, которые не утихают до сих пор. Было высказано множество критических замечаний.

Во-первых, сомнению подверглась точность временны́х измерений. Испытуемые должны были запомнить положение точки на циферблате в момент осознания намерения и затем сообщить его экспериментатору. Этот процесс сам требует времени и может искажать результаты. Более поздние эксперименты с использованием более точных методов частично подтвердили, частично скорректировали данные Либета.

Во-вторых, сам Либет не считал свои эксперименты опровержением свободы воли. Он указывал на то, что после появления потенциала готовности, но до самого действия есть небольшое «окно» (около 100—200 миллисекунд), в течение которого человек может «наложить вето» на действие, заблокировать его. Именно эту способность к вето Либет считал проявлением подлинной свободы воли.

В-третьих, критики указывали, что простые движения, изучавшиеся Либетом, могут не иметь отношения к сложным моральным решениям, которые мы обычно имеем в виду, говоря о свободе воли. Решение поднять палец – это не то же самое, что решение жениться или выбрать профессию.

В-четвёртых, нейробиолог Василий Ключарев и его коллеги из НИУ ВШЭ в 2023 году провели эксперименты, которые частично опровергли выводы Либета, показав, что предсказательная сила потенциала готовности может быть переоценена.

Несмотря на критику, эксперименты Либета остаются важнейшей вехой в дискуссии о свободе воли. Они заставили философов и учёных серьёзно отнестись к возможности того, что наши интуиции о собственном сознании могут быть ошибочны. Как замечает Василий Ключарев, многие современные исследователи, включая известного приматолога Роберта Сапольски, уверены, что свободы воли не существует по определению: любое решение имеет причину (генетику, воспитание, среду, текущее состояние организма), и при тех же самых причинах результат был бы тем же самым.

Это приводит к сложным этическим вопросам. Если свободы воли нет, то как наказывать преступников? Один из возможных ответов предложил Стивен Пинкер: наказание должно быть не возмездием, а инструментом социальной защиты и коррекции поведения. Если у человека с рождения уменьшена миндалина (область мозга, связанная со страхом наказания), то он хуже учится на своих ошибках, и, возможно, его нужно не жалеть, а наказывать строже – не потому что он «виновен», а потому что более суровое наказание может быть единственным способом повлиять на его поведение. Этот подход радикально переворачивает традиционные представления о справедливости.

2.7. Эксперимент «Обратная связь»

В контексте исследований сознания особое место занимают эксперименты, изучающие влияние осознанного намерения человека на физические системы. Эти исследования проводятся на стыке психологии, физики и философии и вызывают как большой интерес, так и ожесточённую критику.

Одним из наиболее известных проектов такого рода является Глобальный проект по изучению сознания (Global Consciousness Project), начатый в 1998 году в лаборатории PEAR Принстонского университета под руководством Роджера Нельсона. Идея проекта заключается в том, чтобы изучать корреляцию между крупными мировыми событиями, вызывающими массовый эмоциональный отклик, и поведением генераторов случайных чисел (шума), разбросанных по всему миру.

Генераторы производят данные с известным теоретическим распределением (200 бит в секунду). В обычных условиях отклонения от этого распределения носят случайный характер. Однако исследователи обнаружили, что во время событий, вызывающих сильные эмоции у больших масс людей (например, похороны принцессы Дианы или матери Терезы), распределение данных отклоняется от ожидаемого статистически значимым образом.

Примечательно, что характер отклонения зависел от эмоционального настроя: во время похорон принцессы Дианы, которые сопровождались массовой истерией, дисперсия увеличивалась; во время похорон матери Терезы, сопровождавшихся молитвами, дисперсия уменьшалась.

Другое направление исследований в этой области – эксперименты с визуальной обратной связью. Испытуемым предлагается волевым усилием влиять на поведение какого-либо физического устройства, например маятника, при этом они видят результаты своего воздействия на экране в реальном времени. Исследования показывают, что оператор эффективнее воздействует на датчики при полной концентрации внимания, повышенном психоэмоциональном тонусе и в состоянии «субъективного времени» – погружённости в процесс.

Особый интерес представляет наблюдение, получившее название «эффект самоорганизации шума»: поведение маятника, который в обычных условиях демонстрирует случайные флуктуации, при воздействии оператора становится более упорядоченным, причём этот эффект не может быть объяснён известными физическими причинами.

Философское значение этих исследований состоит в том, что они ставят под вопрос принцип каузальной замкнутости физического мира – одно из фундаментальных допущений современной науки. Если сознание действительно может влиять на физические системы без посредства известных физических взаимодействий, то это требует радикального пересмотра наших представлений о мире.

Однако следует подчеркнуть, что эти результаты остаются крайне спорными. Критики указывают на методологические проблемы, возможные артефакты, недостаточную воспроизводимость результатов. Тем не менее сам факт существования таких исследований и их многолетнего проведения в уважаемых академических институциях (Принстон, МИФИ) заслуживает внимания.

2.8. Эксперименты по расщеплению полушарий мозга М. Газзанига и Р. Сперри

В 1960-х годах нейробиолог Роджер Сперри и его тогда ещё молодой ученик Майкл Газзанига начали серию исследований, которые принесли им Нобелевскую премию и навсегда изменили наши представления о природе сознания и личности. Объектом их исследований стали пациенты, перенёсшие комиссуротомию – операцию по рассечению мозолистого тела, пучка нервных волокон, соединяющего левое и правое полушария мозга.

В то время эта операция применялась для лечения тяжёлых форм эпилепсии, не поддающихся медикаментозной терапии. Разрезание мозолистого тела предотвращало распространение эпилептического припадка с одного полушария на другое. Побочным эффектом операции становилось то, что два полушария фактически переставали обмениваться информацией. Каждое из них получало информацию только от противоположной половины поля зрения и управляло только противоположной половиной тела.

Сперри и Газзанига разработали остроумные эксперименты, позволяющие адресовать информацию строго одному полушарию. Например, испытуемому показывали изображение только в левое поле зрения (так что оно попадало в правое полушарие) или только в правое поле зрения (левое полушарие). Результаты оказались поразительными.

Когда изображение (например, куриной лапы) показывали левому полушарию, пациент мог легко назвать увиденное: «куриная лапа». Когда изображение (например, зимнего пейзажа) показывали правому полушарию, пациент говорил, что ничего не видит – ведь речевой центр находится в левом полушарии. Однако левая рука (управляемая правым полушарием) могла выбрать среди предметов лопату, соответствующую зимнему пейзажу.

В знаменитом эксперименте Газзаниги и его ученика Джозефа Леду левому полушарию показали куриную лапу, а правому – зимний пейзаж. Затем испытуемого попросили выбрать картинки, соответствующие увиденному. Правая рука (левое полушарие) выбрала курицу, левая рука (правое полушарие) – лопату. Затем последовал ключевой вопрос: «Почему вы выбрали лопату?» Левое полушарие, не имевшее доступа к информации о зимнем пейзаже, но услышавшее вопрос и видевшее выбор левой руки, мгновенно сконструировало правдоподобное объяснение: «Лопата нужна, чтобы чистить курятник».

На основе этих наблюдений Газзанига сформулировал концепцию «интерпретатора» – особого механизма, локализованного в левом полушарии, который постоянно создаёт связные объяснения нашим поступкам, даже когда истинные причины этих поступков ему неизвестны. Интерпретатор не имеет прямого доступа к бессознательным процессам, но он неутомимо ткёт нарратив, создавая у нас ощущение связности и осмысленности собственной жизни.

Философское значение этих открытий огромно.

Во-первых, они показывают, что наше ощущение единства сознания может быть иллюзорным. У пациентов с расщеплённым мозгом фактически формируются два независимых центра сознания, каждый со своим восприятием, своими желаниями и даже своим чувством юмора. Сперри пришёл к выводу, что каждое полушарие имеет свою специализацию: левое отвечает за логику, речь, анализ; правое – за целостное восприятие, пространственные задачи, эмоции.

Во-вторых, открытие интерпретатора бросает вызов нашим представлениям о самоочевидности интроспекции. Мы уверены, что знаем причины своих поступков, но эксперименты Газзаниги показывают, что эти «знания» часто являются постфактум-конструкциями, которые наш мозг создаёт, чтобы удовлетворить потребность в связности.

В-третьих, эти исследования поддерживают идеи философов (таких как Дэниел Деннет), которые рассматривают сознание не как единую сущность, а как множество параллельных процессов, конкурирующих за доступ к глобальному рабочему пространству. Интерпретатор в этой модели – не маленький человечек в голове, а функция, обеспечивающая связность нарратива.

Концепция интерпретатора находит подтверждение и в повседневной жизни. Каждый из нас постоянно создаёт истории о себе и своих мотивах. Мы не помним, почему выбрали ту или иную профессию, того или иного партнёра, но наш интерпретатор неустанно заполняет пробелы, создавая убедительный, хотя и не всегда истинный, нарратив. Как пишет один из комментаторов: «Мы на постоянной основе создаём порядок из хаоса. Этот процесс не остановить, мы пользуемся модулем интерпретации на протяжении всего дня, левый мозг жульничает».

Эксперименты Сперри и Газзаниги подводят нас к важнейшему философскому выводу: наше «я» – не устойчивая субстанция, не гомункулус, сидящий в голове, а процесс, функция, постоянно творимая множеством мозговых систем, главная из которых – система интерпретации. Мы не столько познаём себя, сколько выдумываем себя заново в каждый момент времени.

***

Подводя итог второй главе, можно сказать, что экспериментальные исследования сознания открыли перед нами картину, радикально отличающуюся от наших повседневных представлений. Мы не знаем о себе почти ничего важного: наши решения готовятся без нашего ведома, наше восприятие выборочно и конструктивно, наша память постоянно переписывает прошлое, наше ощущение единства – иллюзия, поддерживаемая неутомимым интерпретатором в левом полушарии. Эти данные не решают философских проблем сознания, но они задают эмпирические рамки, в которых любое философское решение должно быть правдоподобным. В следующих главах мы увидим, как философы пытаются осмыслить эти вызовы и построить теории, согласующиеся с экспериментальными данными.

Глава 3. Философский анализ сознания. Структура философии сознания

3.1. Периферийная часть философии сознания – междисциплинарная область

Философия сознания не существует в вакууме. Подобно тому как философия физики немыслима без знания физических теорий, а философия биологии – без знания эволюционной теории, философия сознания с необходимостью опирается на результаты целого ряда эмпирических дисциплин. Эту область можно назвать периферийной частью философии сознания – не в смысле её второстепенности, а в смысле её пограничного положения, на стыке собственно философского анализа и конкретно-научного исследования.

Связь с психологией является наиболее очевидной и исторически первой. Философия сознания и психология долгое время существовали как единая дисциплина – достаточно вспомнить Вильгельма Вундта или Уильяма Джеймса, которые были одновременно и философами, и психологами. В XX веке произошло размежевание, но связь не прервалась. Экспериментальная психология поставляет философам эмпирический материал: данные о восприятии, внимании, памяти, принятии решений. Без этих данных философские рассуждения о природе сознания рискуют остаться пустыми спекуляциями.

Связь с нейронаукой стала особенно тесной во второй половине XX века с развитием методов нейровизуализации. Философы сегодня обязаны учитывать данные о нейронных коррелятах сознания, о пластичности мозга, о последствиях локальных поражений. Возникла даже особая дисциплина – нейрофилософия, развиваемая Патрицией Черчленд и другими исследователями, которая стремится решать философские проблемы сознания на основе данных нейробиологии.

Связь с исследованиями искусственного интеллекта стимулировала развитие функционализма и компьютерной метафоры сознания. Работы Алана Тьюринга, Джона фон Неймана, а позднее – специалистов по машинному обучению поставили вопрос: может ли машина мыслить? Если да, то что это говорит о природе человеческого сознания? Если нет, то почему? Эти вопросы невозможно решить без глубокого понимания того, как работают реальные вычислительные системы.

Связь с лингвистикой восходит к лингвистическому повороту в философии и работам позднего Витгенштейна. Исследования языка, семантики, прагматики непосредственно связаны с пониманием ментальных состояний – ведь наши мысли выражаются в языке, а понимание языка предполагает определённые ментальные способности. Кроме того, анализ того, как мы говорим о ментальных состояниях (так называемая «народная психология»), стал важным направлением философских исследований.

Таким образом, периферийная часть философии сознания – это пространство интенсивного междисциплинарного диалога. Здесь философы выступают не как законодатели, диктующие учёным, что и как исследовать, а как равноправные участники совместного поиска, задающие концептуальные рамки и интерпретирующие полученные результаты.

3.2. Срединная часть философии сознания – исследования сущностной структуры и механизмов работы сознания

Если периферийная часть философии сознания обращена вовне – к другим наукам, то срединная часть обращена внутрь, к самому феномену сознания. Здесь исследуются фундаментальные характеристики ментального, те свойства, которые делают сознание тем, что оно есть. К числу таких свойств относятся прежде всего интенциональность, квалиа и единство сознания.

Интенциональность – это способность сознания быть направленным на объекты, репрезентировать их, иметь содержание. Когда я думаю о Париже, моя мысль направлена на Париж; когда я боюсь грозы, мой страх направлен на грозу; когда я желаю яблоко, моё желание направлено на яблоко. Эта направленность, или «о-чём-ность», и есть интенциональность.

Понятие интенциональности восходит к средневековой схоластике, но в современную философию его ввёл Франц Брентано в конце XIX века. Брентано полагал, что интенциональность является отличительным признаком ментальных феноменов: «Каждый ментальный феномен характеризуется тем, что в средневековой схоластике называлось интенциональным (или ментальным) внутренним существованием объекта, и что мы можем назвать, хотя и не совсем точно, референцией к содержанию, направленностью на объект… В представлении нечто представляется, в суждении – утверждается или отрицается, в любви – любится, в ненависти – ненавидится, в желании – желается и так далее».

Из этого определения следует важное различие: интенциональность не следует путать с интенцией (намерением). Интенция – лишь один из видов интенциональных состояний (наряду с убеждениями, желаниями, надеждами, страхами). Интенциональность же – всепроникающая черта многих различных состояний сознания.

В XX веке проблема интенциональности разрабатывалась в двух основных традициях – феноменологической (Гуссерль, Хайдеггер, Сартр) и аналитической (Райл, Чизом, Серл, Деннет). Особое место занимает теория интенциональности Джона Сёрла, который связывает её с проблемой речевых актов и предлагает натуралистическое объяснение: интенциональность – это биологическое свойство мозга, такое же, как пищеварение или фотосинтез.

В последние десятилетия интенциональность всё чаще сближается с проблемой квалиа. Оба понятия выражают способность сознания быть обусловленным субъективной компонентой, хотя их нельзя отождествлять. Интенциональность отвечает за направленность на объект, квалиа – за качественную сторону переживания.

Квалиа (мн. ч. от лат. «quale» – качество) – это те субъективные, качественные аспекты наших переживаний, которые составляют внутренний мир субъекта. Когда я вижу красное, у меня есть определённое ощущение красноты; когда я чувствую боль, у меня есть определённое ощущение боли; когда я нюхаю розу, у меня есть определённое ощущение её аромата. Эти ощущения и есть квалиа.

Квалиа обладают рядом важных характеристик. Во-первых, они приватны – непосредственно доступны только тому субъекту, который их переживает. Я могу описать вам свою боль, но вы никогда не сможете пережить её так, как переживаю её я. Во-вторых, они невыразимы – никакое словесное описание не передаст качественной стороны переживания. В-третьих, они интроспективно доступны – мы имеем к ним прямой доступ с позиции первого лица.

Именно квалиа образуют то, что философы называют «феноменальным сознанием» – в отличие от сознания как бодрствования или самосознания. Проблема квалиа, как мы увидим далее, является одной из центральных в современной философии сознания. Некоторые философы (Деннет, Черчленд) пытаются отрицать их существование или сводить к чему-то иному, но большинство признаёт, что квалиа ставят наиболее трудные вопросы перед материалистическими теориями сознания.

Единство сознания – третья фундаментальная характеристика ментального. Наш сознательный опыт дан нам как единый, связный, интегрированный. Мы не воспринимаем отдельно цвет, форму, запах и звук – мы воспринимаем единый объект, обладающий всеми этими свойствами. Более того, наше «я» переживается как единый центр, в котором сходятся все ощущения, мысли и желания.

Проблема единства сознания имеет несколько аспектов. Во-первых, это симультанное единство – как различные сенсорные модальности интегрируются в единый опыт. Во-вторых, это диахроническое единство – как различные моменты времени связываются в единый поток сознания. В-третьих, это единство личности – как различные содержания связываются с одним и тем же «я».

Эксперименты с расщеплённым мозгом, о которых шла речь во второй главе, показали, что это единство может нарушаться. У пациентов с перерезанным мозолистым телом фактически формируются два независимых центра сознания. Это ставит глубокие вопросы: что обеспечивает единство в норме? Является ли единство необходимым свойством сознания или лишь эмпирической регулярностью?

3.3. Функционализм. Компьютерная метафора сознания

Функционализм стал доминирующей теорией сознания во второй половине XX века. Он возник как ответ на трудности как бихевиоризма (игнорировавшего внутренние состояния), так и теории тождества (не справившейся с проблемой множественной реализуемости). Основная идея функционализма заключается в том, что ментальные состояния определяются не их внутренней природой и не их физическим субстратом, а их каузальной или функциональной ролью.