Квалиа. Невыразимый вкус бытия

Развитие нейронаук и их влияние на философские вопросы. Параллельно с этими теоретическими дискуссиями стремительно развивались эмпирические исследования мозга. Ключевым событием стало появление в 1950—1960-х годах новых методов исследования. Электроэнцефалография (ЭЭГ) позволила регистрировать суммарную электрическую активность мозга. Методы стимуляции мозга во время нейрохирургических операций (знаменитые опыты Уайлдера Пенфилда) показали, что стимуляция определённых участков коры вызывает у пациентов яркие воспоминания и ощущения. Чуть позже, в 1970—1980-е годы, появились методы нейровизуализации – позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ) и функциональная магнитно-резонансная томография (фМРТ), которые позволили наблюдать за работающим мозгом в реальном времени.

Эти технические достижения привели к накоплению огромного массива данных о корреляциях между психическими процессами и мозговой активностью. Философы оказались перед необходимостью осмыслить эти данные. Что означают эти корреляции? Означают ли они, что сознание просто тождественно мозговым процессам? Или же мозговые процессы – лишь необходимое условие для сознания, но не само сознание? Как объяснить тот факт, что одни и те же ментальные состояния могут соответствовать разным мозговым процессам у разных людей?

Особенно важную роль в возвышении философии сознания сыграли исследования пациентов с «расщеплённым мозгом» (комиссуротомией), проведённые Роджером Сперри и Майклом Газзанигой в 1960—1970-е годы. У этих пациентов было перерезано мозолистое тело – пучок нервных волокон, соединяющий правое и левое полушария. Эксперименты показали, что каждое полушарие у таких пациентов может обладать собственным сознанием, собственными восприятиями и даже собственными желаниями, не всегда согласованными с другим полушарием. Это поставило глубокие философские вопросы о единстве личности, о том, что такое «я» и может ли у одного человека быть два сознания.

Другим важным направлением стали исследования Бенджамина Либета в 1980-е годы. Либет измерял время между возникновением мозговой активности (так называемый потенциал готовности) и осознанным решением человека совершить действие. Оказалось, что мозговая активность, предшествующая произвольному движению, возникает за несколько сотен миллисекунд до того, как человек осознаёт своё намерение двинуться. Эти эксперименты вызвали ожесточённые дискуссии о свободе воли. Если решение уже принято мозгом до того, как мы его осознали, то какую роль играет само сознание? Является ли оно лишь пассивным наблюдателем?

Все эти исследования показывали, что интроспективная картина сознания, которой люди руководствуются в повседневной жизни, глубоко ошибочна. Мы не являемся прозрачными для самих себя. Мозг делает огромную работу, о которой мы даже не подозреваем. Философия сознания, опираясь на данные нейронаук, получила возможность строить теории, которые соответствуют эмпирическим фактам, а не только нашей интуиции.

Однако важно подчеркнуть, что нейронауки не заменили философию, а, напротив, сделали её более востребованной. Сами по себе данные о корреляциях между мозгом и сознанием ничего не объясняют. Их нужно интерпретировать, встраивать в концептуальные схемы, связывать с другими областями знания. Эту интерпретационную работу и выполняет философия сознания. Более того, философия ставит вопросы, которые нейронауки сами по себе никогда не поставят: что такое субъективный опыт? Почему он вообще существует? Как возможна ментальная каузальность? Эти вопросы лежат за пределами эмпирического исследования и требуют именно философского анализа.

1.5. Возникновение новейшей философии сознания

К 1970—1980-м годам философия сознания оформилась в самостоятельную дисциплину со своим кругом проблем, своим понятийным аппаратом и своим сообществом исследователей. Этот период можно считать временем возникновения новейшей философии сознания, которая продолжает развиваться и сегодня.

От теории тождества к функционализму и далее. Первой зрелой формой материалистической философии сознания стала теория тождества, предложенная Смартом, Плейсом и Фейглом в 1950-е годы. Однако, как уже отмечалось, она столкнулась с проблемой множественной реализуемости. Решением стал функционализм – теория, предложенная Хилари Патнэмом и развитая Джерри Фодором.

Функционализм возник как ответ на трудности как бихевиоризма, так и теории тождества. От бихевиоризма он унаследовал идею о том, что ментальные состояния определяются через их роль в поведении, но добавил к этому внутренние состояния (вычисления), связывающие стимулы и реакции. От теории тождества он унаследовал материализм, но отказался от жёсткой привязки ментальных состояний к конкретным типам мозговых процессов.

Функционализм предложил компьютерную метафору сознания: мозг – это «железо» (hardware), а сознание – «программа» (software). Одна и та же программа может быть запущена на разных компьютерах (множественная реализуемость), точно так же одно и то же ментальное состояние может быть реализовано разными нейронными структурами у разных существ. Эта метафора открыла путь для исследований в области искусственного интеллекта и когнитивной науки, которые стали активно развиваться в последней трети XX века.

Однако функционализм тоже столкнулся с серьёзными трудностями. Главная из них была сформулирована Джоном Сёрлом в его знаменитом мысленном эксперименте «Китайская комната» (1980). Сёрл показал, что компьютерная программа, даже идеально имитирующая понимание китайского языка, не понимает его по-настоящему. У неё нет семантики, нет интенциональности – направленности на объект. Она манипулирует символами, но не знает, что эти символы означают. Этот аргумент стал серьёзным вызовом для сторонников сильного искусственного интеллекта и стимулировал развитие альтернативных подходов.

Ключевые фигуры и поворотные моменты второй половины XX века. В ответ на кризис функционализма в 1980—1990-е годы возникло несколько новых направлений.

Во-первых, это биологический натурализм самого Сёрла, согласно которому сознание – такое же биологическое свойство мозга, как фотосинтез – свойство растений. Мозг порождает сознание так же, как желудок порождает пищеварение. Эта позиция пытается сохранить материализм, но избежать редукции сознания к вычислениям. Сознание, по Сёрлу, обладает субъективной онтологией (существует только с точки зрения первого лица), но при этом является вполне реальным природным феноменом.

Во-вторых, это элиминативный материализм Пола и Патриции Черчленд, которые утверждают, что наши обыденные представления о сознании («народная психология») настолько ошибочны, что должны быть отброшены целиком, подобно тому как современная наука отбросила понятие ведьмы или флогистона. Сознание, каким мы его себе представляем (как нечто внутреннее, субъективное, качественное), просто не существует; есть только сложные процессы в мозге, которые со временем будут описаны нейронаукой на языке нейронных сетей и их состояний. Патриция Черчленд активно развивает нейрофилософию – программу, в рамках которой философские проблемы сознания решаются на основе данных нейробиологии.

В-третьих, это натуралистический дуализм Дэвида Чалмерса, который в 1990-е годы предложил различать «лёгкие» и «трудную» проблемы сознания. Лёгкие проблемы – это объяснение когнитивных функций (внимания, памяти, поведения), и они доступны науке. Трудная проблема – это объяснение субъективного опыта (квалиа). Чалмерс утверждает, что физикализм не в состоянии решить трудную проблему, и предлагает рассматривать сознание как фундаментальное свойство мира, наряду с массой и зарядом. Эта позиция, известная как дуализм свойств, вызвала оживлённую дискуссию и привела к возрождению интереса к панпсихизму – идее о том, что сознание в той или иной форме присуще всей материи.

В-четвёртых, это мистерианство Колина Макгина, который утверждает, что проблема сознания принципиально неразрешима для человеческого интеллекта. Подобно тому как собака не может понять теорему Пифагора, наш мозг, возникший в ходе эволюции для решения практических задач выживания, не способен постичь связь между мозгом и сознанием. Это не значит, что связи нет, – она есть, но она лежит за пределами наших когнитивных способностей.

Наконец, в последние десятилетия активно развиваются подходы, пытающиеся преодолеть разрыв между философией и эмпирической наукой. Это и нейрофилософия (Патриция Черчленд), и теория интегрированной информации Джулио Тонони, предлагающая математическую меру сознания (знаменитая фи – греческая буква φ), и исследования глобального рабочего пространства (Бернард Баарс, Станислас Деан), и коннективистские модели сознания. Философия сознания сегодня – это живая, динамично развивающаяся область, в которой идут ожесточённые дебаты и где ни одна из позиций не является общепризнанной.

***

Подводя итог первой главы, можно сказать, что философия сознания прошла сложный путь от картезианского дуализма через бихевиористское отрицание внутреннего мира к современному плюрализму теорий. Она сформировалась в лоне аналитической философии, использовавшей методы лингвистического и концептуального анализа, но сегодня всё теснее взаимодействует с эмпирическими науками – нейробиологией, психологией, когнитивистикой. Эта междисциплинарность, сложность и открытость вопросов делают философию сознания одной из самых захватывающих областей современного знания. В следующих главах мы подробно рассмотрим как экспериментальные данные, так и философские теории, которые пытаются дать ответ на главный вопрос: что такое сознание и как оно связано с миром физических вещей.

Глава 2. Экспериментальные науки о сознании. Достижения экспериментальных наук о сознании и их философский смысл

2.1. Бездна незнания человека о самом себе

Человеку свойственно полагать, что он знает о себе если не всё, то, по крайней мере, главное. Нам кажется, что мы имеем прямой и непосредственный доступ к содержанию нашего собственного сознания: мы знаем, что думаем, что чувствуем, почему принимаем те или иные решения. Эта интуиция – назовём её «прозрачностью сознания» для самого себя – на протяжении веков служила основой для философских построений, начиная с декартовского «cogito ergo sum». Декарт полагал, что наше собственное сознание дано нам более непосредственно и достоверно, чем любой внешний объект.

Однако экспериментальная психология и нейронаука XX—XXI веков нанесли по этой интуиции сокрушительный удар. Оказалось, что мы не просто не знаем многого о работе собственного мозга – мы систематически заблуждаемся относительно причин собственных действий, мотивов своих поступков и даже содержания своего текущего восприятия.

Один из самых ярких примеров этого незнания был продемонстрирован в экспериментах, которые будут подробно рассмотрены в этой главе. Мы увидим, что человек может успешно взаимодействовать с визуальной средой, не осознавая, что он её видит (феномен слепозрения). Мы можем не замечать очевидных событий, происходящих прямо перед нашими глазами, если наше внимание занято другой задачей (эксперимент «Невидимая горилла»). Наше восприятие глубины и размера объектов может быть систематически искажено особенностями конструкции помещения, в котором мы находимся (комната Эймса). Наша память не является пассивным хранилищем информации, а активно конструирует прошлое, часто искажая его.

Особенно драматично это незнание проявляется в экспериментах, связанных с принятием решений. Знаменитые опыты Бенджамина Либета показали, что мозг начинает готовиться к действию раньше, чем человек осознаёт своё намерение совершить это действие. Это ставит под вопрос само понятие свободы воли в его наивной формулировке.

Исследования пациентов с «расщеплённым мозгом» обнаружили, что наше ощущение единства собственной личности может быть иллюзорным: при нарушении связи между полушариями у человека могут формироваться два независимых центра сознания. Более того, левое полушарие, как показал Майкл Газзанига, обладает способностью конструировать правдоподобные объяснения поступков, истинные причины которых ему неизвестны, – этот механизм получил название «интерпретатор».

Все эти открытия имеют глубокий философский смысл. Они показывают, что сознание не является тем, чем оно себя наивно полагает. Оно не есть прозрачная сфера, открытая прямому усмотрению. Скорее, сознание – это сложный, многослойный конструкт, большая часть работы которого скрыта от самого субъекта. Более того, многие процессы, которые мы привыкли считать сознательными, на самом деле протекают автоматически, и лишь их результаты поступают в сферу субъективного опыта.

Это ставит перед философией сознания ряд фундаментальных вопросов. Какова функция субъективного опыта, если бо́льшая часть работы мозга осуществляется без его участия? Не является ли сознание эпифеноменом – побочным продуктом мозговой деятельности, не влияющим на поведение? Как возможно наше ощущение свободы и ответственности, если наши решения предвосхищаются мозговой активностью?

Экспериментальные исследования, о которых пойдёт речь в этой главе, не дают готовых ответов на эти вопросы. Но они создают ту эмпирическую базу, без которой любые философские спекуляции о природе сознания останутся пустыми. Как справедливо заметил Иммануил Кант, понятия без созерцаний пусты, а созерцания без понятий слепы. В этой главе мы сосредоточимся на «созерцаниях» – на тех экспериментальных данных, которые должен учитывать любой философ, претендующий на понимание сознания.

2.2. Феномен слепого зрения Н. Хамфри

Одним из самых удивительных открытий в нейронауке XX века стал феномен, получивший название «слепозрение» (blindsight). История его открытия полна драматизма и случайностей, что лишний раз подтверждает известный тезис о роли случая в науке.

В середине 1960-х годов молодой исследователь Николас Хамфри, которому тогда было всего 24 года, работал в лаборатории знаменитого нейропсихолога Ларри Вайскранца в Кембриджском университете. Его подопытной была обезьяна по имени Хелен, которой хирургическим путём удалили первичную зрительную кору (область V1) – зону мозга, ответственную за обработку визуальной информации. Согласно всем научным представлениям того времени, Хелен должна была быть полностью слепой. Вайскранц, основываясь на поведенческих тестах, считал именно так и, уезжая на конференцию в Базель, оставил Хамфри продолжать рутинные наблюдения.

Однако Хамфри, проявив инициативу, провёл с обезьяной дополнительные тесты – и был ошеломлён результатами. Хелен явно реагировала на зрительные стимулы! Она тянулась к предметам, обходила препятствия, следила взглядом за движущимися объектами. Хамфри немедленно отправил телеграмму Вайскранцу, но тот отказался верить в достоверность наблюдений. Лишь после того как Хамфри выслал подробные отчёты и протоколы тестов, Вайскранц признал: произошло нечто невероятное – обезьяна с удалённой зрительной корой видит.

Позднее этот феномен был подтверждён и на людях, у которых область V1 была повреждена в результате инсультов или травм. Такие пациенты сообщают, что ничего не видят в «слепой» зоне поля зрения. Однако если их попросить «угадать», что там находится – например, движется ли объект вертикально или горизонтально, – они угадывают с вероятностью значительно выше случайной. Более того, при специальной тренировке они могут научиться достаточно уверенно определять форму предметов, избегать препятствий и даже ловить мячи, при этом продолжая утверждать, что ничего не видят и действуют наугад.

Как объясняется этот феномен? Оказалось, что у человека и высших животных существует не один, а два зрительных пути. Первый – «новый», эволюционно более поздний – ведёт нервные волокна от сетчатки через таламус в затылочную зрительную кору (область V1). Именно этот путь обеспечивает наше сознательное, отчётливое зрение – то самое «видение в картинках», которое мы привыкли считать единственно возможным. Но существует и второй, «древний» путь – он ведёт к верхним бугоркам четверохолмия в стволе мозга и далее к другим подкорковым структурам. Этот путь не обеспечивает сознательного восприятия, но позволяет организму реагировать на визуальные стимулы, ориентироваться в пространстве, избегать препятствий.

Философское значение слепозрения трудно переоценить. Этот феномен стал аргументом в давнем споре о том, какую роль играет сознание в управлении поведением.

Американский философ Нед Блок использовал слепозрение для обоснования эпифеноменализма – позиции, согласно которой сознание является пассивным побочным продуктом мозговой деятельности, не влияющим на поведение. Рассуждает Блок следующим образом. Если пациент со слепозрением может успешно взаимодействовать с миром, не имея сознательного зрительного опыта, значит, сознание не необходимо для поведения. Более того, можно гипотетически представить идеально натренированного пациента со слепозрением, который действует не хуже зрячего. Следовательно, сознание не выполняет никакой функции, оно просто сопровождает некоторые, но не все, когнитивные процессы.

Противоположную позицию занимает Джон Сёрл. Он указывает, что слепозрение, во-первых, гораздо менее эффективно, чем нормальное зрение, а во-вторых, требует длительной тренировки. Сознательное зрение даёт организму огромные эволюционные преимущества – оно позволяет гибко реагировать на новые ситуации, планировать действия, интегрировать информацию из разных модальностей. То, что существуют рудиментарные бессознательные пути обработки зрительной информации, не доказывает, что сознание бесполезно – оно просто дублирует и дополняет эти пути на более высоком уровне.

Слепозрение ставит и практические этические проблемы. Если согласиться с Блоком и признать, что сознание не связано с поведением, то мы лишаемся возможности определить, обладают ли сознанием пациенты в вегетативном состоянии или глубокой коме. Их поведение минимально, но это не означает отсутствия субъективного опыта. Как же тогда принимать решение об отключении таких пациентов от систем жизнеобеспечения?

Сам Хамфри, открывший этот феномен, в своих поздних работах предложил оригинальную эволюционную теорию. Он различает два типа сознания: «феноменальное сознание» (чувствование, квалиа) и «когнитивное сознание» (способность к обработке информации, целеполаганию, решению проблем). Феноменальное сознание, по Хамфри, – относительно позднее эволюционное приобретение, ограниченное, возможно, лишь млекопитающими и птицами. Когнитивное сознание возникло гораздо раньше и широко распространено в животном мире. Многие животные – например, пчёлы или осьминоги – могут обладать когнитивным сознанием в «зомбиподобном» виде: они решают задачи, планируют действия, но не имеют внутреннего, субъективного переживания.

Возвращаясь к своим старым фильмам о Хелен, Хамфри обратил внимание на деталь, которую раньше не замечал: обезьяна колебалась перед принятием решения, как будто «рассматривала варианты». Хамфри теперь считает это проявлением именно когнитивного, но не феноменального сознания – зомбиподобного осознания, которое упорядочивает работу мозга, разрешает конфликты, придаёт согласованность мыслям и действиям, но не сопровождается субъективным переживанием.

2.3. Эксперимент «Невидимая горилла». Особенности зрительного восприятия человека

В 1975 году американские психологи Дэниел Симонс и Кристофер Чабрис провели серию экспериментов, ставших классикой когнитивной психологии. Они предложили участникам посмотреть видео, на котором две команды – в белых и чёрных майках – перебрасываются баскетбольными мячами. Задача испытуемых была простой: считать количество пасов, сделанных командой в белой форме.

В середине видео происходило нечто неожиданное: по площадке проходил человек в костюме гориллы. Он останавливался в центре кадра, бил себя в грудь и уходил. Казалось бы, такое событие невозможно не заметить. Однако результаты эксперимента поразили самих исследователей: примерно половина участников (в разных сериях от 40 до 60 процентов) совершенно не заметили гориллу.

Этот феномен получил название «слепота невнимания» (inattentional blindness). Когда внимание человека полностью поглощено выполнением определённой задачи (в данном случае – подсчётом пасов), он может не замечать очевидных событий, происходящих прямо перед его глазами. Наш мозг не обрабатывает всю визуальную информацию целиком – он выборочно фокусируется на том, что считает важным в данный момент, и отфильтровывает остальное.

Эксперимент с невидимой гориллой имеет глубокие философские последствия. Он показывает, что наше восприятие мира не является пассивным отражением реальности. Мы не видим мир таким, какой он есть «на самом деле», – мы активно конструируем свой визуальный опыт, исходя из текущих задач, ожиданий и установок. То, что мы осознаём в каждый момент времени, – лишь малая часть доступной сенсорной информации, прошедшая сложный процесс отбора и интерпретации.

Это ставит под вопрос наивный реализм – убеждение, что наши ощущения непосредственно и точно представляют нам внешний мир. Мы склонны думать, что видим всё, что находится перед нашими глазами, подобно видеокамере. Но эксперимент Симонса и Чабриса демонстрирует, что это иллюзия. Наше сознательное зрение подобно узкому лучу прожектора, освещающему лишь небольшой фрагмент сцены, тогда как бо́льшая часть остаётся в темноте.

Особенно интересно, что участники, не заметившие гориллу, искренне удивлялись, когда им показывали видео повторно. Многие отказывались верить, что пропустили такое заметное событие. Это указывает ещё на одну особенность нашего сознания: мы не только не осознаём большую часть происходящего, но и не осознаём самого факта этого неосознавания. Нам кажется, что наш перцептивный опыт полон и непрерывен, тогда как на самом деле он фрагментарен и избирателен.

Эксперимент нашёл практическое применение в самых разных областях – от авиационной безопасности (пилоты, увлечённые приборами, могут не заметить другой самолёт на взлётной полосе) до социальной рекламы, предупреждающей водителей о «слепых зонах» внимания.

2.4. Познавательные способности человека: память и воображение

Наивное представление о памяти рисует её как своего рода хранилище или архив, в котором аккуратно сложены наши прошлые переживания. Мы «записываем» события в память, а затем при необходимости «извлекаем» их оттуда, подобно тому как достаём книгу с полки. Однако современные исследования когнитивных психологов и нейроучёных показывают, что эта метафора глубоко ошибочна.

Память – не хранилище, а конструктивный процесс. Каждый раз, когда мы вспоминаем какое-либо событие, мы не извлекаем его неизменную копию, а заново собираем его из фрагментов, дополняя недостающие детали на основе общих знаний, ожиданий и текущего контекста. Более того, сам акт воспоминания изменяет след памяти – мы запоминаем не столько само событие, сколько последнее воспоминание о нём.

Один из ярких экспериментов, демонстрирующих этот феномен, провела Элизабет Лофтус в 1970-х годах. Она показывала участникам видеозапись автомобильной аварии, а затем задавала вопросы. Если в вопросе использовалось слово «разбились» (smashed), участники оценивали скорость автомобиля выше и с большей вероятностью «вспоминали» разбитое стекло, хотя на самом деле его не было. Простая замена глагола меняла содержание воспоминания.

Ещё более поразительный эксперимент был проведён с так называемыми «ложными воспоминаниями». Исследователям удалось внушить взрослым участникам, что в детстве они потерялись в торговом центре (или даже что на них напала злая собака), и многие начинали «вспоминать» эти события в деталях, хотя ничего подобного не происходило. Наша память не просто ошибается – она способна конструировать целые сцены, которых никогда не было в реальности.

Это имеет прямое отношение к философии сознания. Если наша память так ненадёжна, то на чём основывается наше ощущение непрерывной идентичности во времени? Мы считаем себя теми же самыми людьми, что и десять, двадцать, тридцать лет назад, во многом благодаря памяти. Но если память постоянно переписывает прошлое, то наше «я» оказывается не устойчивой субстанцией, а непрерывно творимым нарративом.

Сходные проблемы возникают и с воображением. Долгое время считалось, что воображение – это способность создавать образы того, чего нет в реальности. Но современные исследования показывают, что воображение и память используют одни и те же нейронные механизмы. Когда мы представляем будущее, наш мозг перекомбинирует фрагменты прошлого опыта. Это означает, что наша способность планировать и предвидеть неразрывно связана с нашей способностью помнить. Более того, пациенты с амнезией, потерявшие память о прошлом, часто теряют и способность представлять будущее – их воображение оказывается пустым.