Полная версия
Счастью быть! Уютное чтение для тех, кто любит подглядывать в замочные скважины судеб
Через двадцать минут под вывеской супермаркета стоял человек. Его волосы взмокли от волнения, руки подрагивали, а коленки ходили ходуном. Зорко вглядывался он в лица потенциально голодающих товарищей, и почему-то сразу выхватил взглядом нас с Любимым.
Бросился, крича издалека:
– Я, я Трындындицкий!
– Очень приятно, – ответил вежливый Любимый и протянул руку для приветствия.
– Держите, – и я протянула руку, держащую чехол с документами.
– Как быстро Вы меня нашли, – сказало ожившее с прав лицо.
– Места надо знать, – ответила я ему.
А Любимый посмотрел на меня встревоженным взглядом, явно сомневаясь, действительно ли это надо и кому. Потому что сам он места другие знает.
Домовитые.
Жемчужина души моей
Неожиданное для меня место.
Где Яндекс-такси никуда тебя не увезет, а таксиста надо вызывать через диспетчера, звоня по телефону Престиж-такси. Где один из пяти имеющихся на весь город таксистов сразу становится тебе другом и искренне рассказывает «останавливает меня, сует ко мне свою морду и интересуется „как самочувствие?“ А я ему говорю – „охренительно“. Стоят собаки владимирские, создают аварийную ситуацию, тормозят всех подряд, нюхают. То же мне, ГИБэДэДэ».
Где дороги не знают песка и уборочной техники, а тротуары никогда не видели ни лопат ни соли, поэтому – гололед и идти надо рядом с тротуаром по сугробу либо ползти ползком.
Где самый высокий дом – двухэтажный.
Где стоят белокаменные палаты семнадцатого века – целых семь из двух десятков рассыпанных по всей России.
Где раскиданы домики с причудливыми окнами, деревянными русалками и разноцветными фасадами.
Где женщину, которая продаёт пиццу в самом популярном в городе кафе на шесть столиков, важно называют барменом, хотя кафе безалкогольное. И только от нее, бармена зависит, сможешь ли ты сесть за свободный столик в соседнем зале, если в основном полная посадка, или тебе скажут, что соседний зал не для тебя.
Где за прогулку по набережной не встретишь ни души. Где от единения с суровой зимней Клязьмой твои мысли уносятся куда-то на тот берег, где стоит действующий женский монастырь, монахини из которого ходят в город по хрупкому льду.
Где если ты зашёл в один из множества монастырей и поздоровался с проходящей мимо женщиной, она открывает для тебя храм, просит войти в него и показывает изразцовую печь девятнадцатого века.
Где в сувенирной лавке интересуются твоим именем, продавая тебе куклу-берегиню и плотницкую игрушку – розового коня на колесиках, и подробно рассказывают что они живые.
Где древняя, почти совсем слепая бабушка-соседка, выходя из дверей, говорит «надень шапку дочка, на улице холодно».
Где собака трётся о твои колени, словно просит не уезжать.
Где все это вызывает такую щемящую любовь, что ты уверен, что вернёшься сюда обязательно, и на полном серьёзе говоришь дому как человеку «подожди, я вернусь, я тебе обещаю».
Вернусь.
В город, где нет суеты.
Где есть душа.
Твоя.
Найденная здесь.
И колокольный звон.
В город Гороховец.
Про Лёвчика
В Гороховце туристам сдается Дом. Местные жители смотрят на него с опаской и что-то тихо шепчут про домового, который в нем толи жил, то ли живет, а то ли приходит без спроса и всех от Дома отваживает.
Серые бревенчатые стены Дома давно вросли в землю и неискушенным зрителям внушают трепет, но лихой деревянный кот на столбе так задорно приветствует хвостом и усами, что мы заселились не раздумывая.
Первым делом уселись за стол на кухне и тут же стали закусывать. Весело болтая, отправляли в рот куски пиццы один за другим, запивали задорно булькающей газировкой и пребывали в самом благодушном настроении.
Изрядно подкрепившись, Глава нашей веселой семьи пошел в комнату и через минуту вылетел оттуда обратно на кухню с бешено вытаращенными от удивления глазами.
– Где часы? – спрашивал Глава, – кто их снял со стены?
– Как это? – не поняла семья и побежала смотреть на стену комнаты.
На которой до ужина висели часы. Которые, впрочем, не несли никакой смысловой нагрузки, потому что стояли. Вернее, висели и совершенно не шевелили стрелками.
А теперь на стене торчал гвоздь. Большой и одинокий. Для часов.
В некотором смятении семья вернулась к столу. Закусила еще немного. Запила уже чаем, внимательно присматриваясь к пустой бутылке от газировки.
И тут Глава вдруг шепчет:
– Он мне говорит «Я их в шкаф поставил».
Второй главный в семье спрашивает, волнуясь и немного даже заикаясь, потому что не так-то и просто говорить с отпавшей челюстью:
– Андрей, Андрей, кто, кто тебе это говорит?
– Домовой! Говорит, что в этом доме раньше жил кот, с которым Домовой дружил, только я не очень понимаю, потому что он быстро говорит, волнуется. Просит починить розетку. Рядом с утюгом. А то дом сгорит. Еще сильнее волнуется.
Семья отбросила недоеденную пиццу и дружно втянулась в комнату. К шкафу. Открыла дверь и увидела на полке часы. Припертые к задней стенке шкафа стоя.
Я осторожно протянула загребущие тонкие запястья в шкаф, не торопясь и до сих пор не веря своим глазам, взяла часы. И они проснулись. Стрелки пустились то ли в пляс, то ли в ход – не понятно, потому что для нас время пошло в каком-то другом измерении.
Вернули часы на гвоздь. Стрелки остановились.
Искали утюг. Чтобы найти розетку рядом.
Обшарили прихожую, кухню, оба этажа Дома.
Утюг не нашли. Решили, что утро вечера мудренее и улеглись спать.
Видели чудесные сны.
Утром побежали кататься с гор, смотреть монастыри, слушать колокола, бродить по реке, прикидываться нормальными и всячески развлекаться, как и полагается приличным туристам.
Вечером нашли утюг.
Естественно, раскрутили розетку рядом с ним. В которой голый земляной провод почти коснулся фазы. Починили.
Закусили, чем послал Городецкий Бог. Опять пиццей. Запили чаем.
Глава семьи сказал:
– Он опять здесь. Но молчит, видимо выдохся вчера, пока до меня докричался. Говорит только «Лёвчик» почему-то. А какой я ему Лёвчик, даже обидно?
– Ничего и не обидно, ты похож на Лёвчика, вон какие волосы у тебя, будто грива, и щетина сейчас такая, как львиная бородка, – заступалась за Домового не такая главная в семье.
В полночь пошли спать. На второй этаж.
Кровать стояла на прежнем месте, часы висели на стене и тоже стояли, а постель на кровати почему-то вздыбилась горбом.
«Что это случилось?» – со вздохом подумала не главная в семье и полезла поправлять матрас.
Откинула простынь.
Под ней лежал зверек. Игрушечный. Улыбался.
Лёвчик.
Что едят домовые
Снежные дни сменялись ласковыми весенними. Солнце припекало, птицы гомонили, сирень цвела, черемуха расточала ароматы, а жемчужина души моей звала к себе московских туристов. Сопротивляться не было сил, и в прекрасные праздничные майские выходные созвонились с хозяйкой Дома с котом, она сказала «милости просим», не подозревая о том, что в прошлый приезд мы там сотворили ремонт кухонным ножом.
Приехали под вечер, голодные, как обычно, и веселые.
Зашли в единственное в городе кафе, работающее до девяти вечера. Сказали «А вот и мы, дайте нам пиццы с собой и еще картошки фри положите», потом встретили с вечерней Ласточки прилетевшую вторую часть нашей компании и сели за гостеприимный стол Дома. С котом, но без него.
Застолье тянулось долго. Мы тыкали в фотографии, показывая, как во Владимирской области сидят на яйцах чайки, вторая часть нашей компании делилась, как лихо мчится Ласточка из Москвы и ничего не видно в окна.
Домовой слушал. И молчал. Как партизан.
Разошедшаяся я кричала ему «Ау, Домовой, ну почему же ты молчишь, у нас отвертка есть» и «Андрей, Андрей, ну поговори с товарищем».
Домовой не откликался.
– Не хочет общаться, а, может, вообще покинул Дом с котом, – вынес вердикт слышащий потустороннее и одновременно самый адекватный из нас Андрей, – пойдемте спать.
– Уходим огородами, закройте дверь, – сказала вторая часть нашей компашки и удалилась в другую съемную квартиру.
– Ну как же так, мы приехали, а Он молчит, – расстраивалась я, намывая чашки после пира.
А Любимый ничего не говорил.
Молча взял он блюдце, положил на него кусочек пиццы, три картошки фри, и зачем-то унес это в предбанник.
– Проверю дверь, и спать, – позевывая начала я, вышла в коридор и…
– Андрей, Андрей, срочно сюда, – раздался вопль в ночном тихом городе почти матом.
Потому что на блюдце лежало только пол-куска пиццы и никакого картофеля. А между подношением и съеданием прошло не больше полутора минут.
– Вот это скорость, – одобрительно сказал Андрей, рассматривая укусы на пицце, – а ты говоришь – чудес не будет.
Цветущие коровы
Гороховец разделяет на две стороны река. Клязьма. Довольно широкая в черте города.
У города имеется собственная набережная, на которой нет ни души, и понтонный мост. По которому не рекомендуется ехать на седане, но можно идти пешком. В место, где душ совсем мало.
Гороховчане ходят. С крупными псами, которые выгулявшись на той стороне реки, потом добросовестно несут службу, глухим рычанием предупреждая нежданных гостей, что сюда без приглашения лучше не надо.
Редкие туристы тоже ходят. В монастырь, единственные постройки которого располагаются на той стороне реки. Посреди леса. Потом пишут отзывы о том, что монашки имеют весьма строгий устав, нелюдимы, недружелюбны, замкнуты и запросто могут отругать.
– В Знаменском монастыре делают вкуснейший сыр, – рассказывала нам хозяйка снятого дома в наш прошлый приезд в жемчужину души моей. Тогда понтонный мост не работал, и дойти до монастыря можно было только по тонкому льду, но мы были не настолько смелы.
В этот раз пошли с роскошеством – по мосту. Начитавшись отзывов. И заранее боясь монашек.
Перешли, постояли на берегу реки, посмотрели на красивейший открыточный город издалека, потом я потерла лоб, вмассировала в глазницы их штатное содержимое, и глаза вновь вылезли на лоб.
Коровы. Они паслись в загоне, были чисты, довольны жизнью, и…
– Смотрите, смотрите, у них что, цветы в рогах? – в восторге заорала я, забыв о том, что в монастыре, ограда которого, кстати, отсутствовала, все строго.
– Ого, коровы в венках! – от обалдения наша слаженная компания опять позабыла куда шла.
Любовались долго.
Искали в стаде быков, как дикие тыкали в них пальцами, спорили, правильно ли сделан у них подпил рогов и почему, собственно, быков не украсили хотя бы листьями.
Вдруг опомнились и с решительностью шаровой молнии зашагали к монашкам.
Я шла в платке и юбке, поэтому не боялась стоящих там бабуль с хворостинами.
– Сыр? Вам туда, – галдели они.
– Да нет, не туда, а туда, в трапезную, – говорили другие тети в длинных юбках и со светлыми очами.
– Ну что ты, матушка, туда вон надо, в ту дверь идите, – направляли другие женщины в платках и тоже с очами, от которых светло.
И смотрели лучистыми взглядами, по-доброму, по-матерински. И жирные коты, подняв хвосты, ластились к ногам, внушая, что будьте добры и нам сыру.
Сыр, кстати, был наивкуснейший. Как и свежеприготовленный медовик. И все два дня, которые мы провели в Гороховце, мы ходили в монастырь по понтонному мосту.
Потому что доброта и приветливость монашек, звенящая тишина воздуха, витающие ароматы черемухи и коров не отпускали туристов, умеющих себя вести в чужом монастыре.
Следующей ночью, кстати, отрезала Домовому сыр. Из монастыря.
Но Домовой не стал. То ли потому что я подносила, то ли монастырского не хотелось.
А может, просто светиться не захотел, а то что-то мы зачастили. В жемчужину души моей.
А настоящие сокровища под носом не видим.
Арзамас – город церквей. И немного гусей
Первый раз мы оказались в Арзамасе зимой. Мы скользили по безлюдным улицам мимо закрытых строительными лесами домов и удивлялись, где же люди.
Люди были в монастыре в центре города.
Где сестра-монахиня рассказывала про животворящую икону. Люди стояли вокруг нее, слушали, раскрыв рты, и, конечно, мы тоже встали. Раскрыли рты и…
сестра-монахиня посмотрела на меня, я посмотрела на икону…
икона отозвалась …и закружилось.
Монахиня продолжала экскурсию, не сводя с меня взгляда, как будто мы одни в церкви.
Я продолжала слушать, не сводя взгляда с иконы по соседству, как будто мы одни в мире.
Икона по соседству, не сводя взгляд с меня и монахини, плакала, потому что была изрублена топором. Давно. После чего на темном фоне иконной доски проступили глаза.
Монахиня пела акафист.
Я стояла пригвожденная к одному месту.
Любимый молчал, понимая, что что-то происходит.
Потом монахиня произнесла «А вы сюда ещё вернётесь из своей Москвы» и ушла.
И мы возвращаемся.
Приезжаем уже третий раз и любуемся ожившим городом. Строительные леса сняты и город явил свою патриархальную уездную красоту, необыкновенно аутентичную, милую, добрую.
Местные жители поговаривают, что скоро Арзамас внесут в Золотое кольцо России. Чему я лично буду очень рада.
Здесь воздух – гуще, взгляды – внимательнее, звуки – мягче.
И как будто сразу понятно: здесь не торопятся. И ты тоже можешь перестать.
«Значит, нам туда дорога»
Я взяла дамскую сумочку, положила в нее паспорт, косметичку, телефон и очки. Солнечные. От близорукости надела на нос.
Собрала походный рюкзак Любимого. Положила в него женские узкие джинсы, расклешенные брюки персикового оттенка, кардиган и жакет нейтрального цвета, приталенный.
В чемодан Любимого положила мини-юбку, юбку-карандаш и юбку миди, блузку и два объемных свитера. Платье не брала. Вместо него взяла мужские носки и мужскую футболку. Чемодан оказался не так уж и велик.
Потом хлопнула входной дверью, и мы с Любимым покинули наш дом.
Я шла налегке, весело помахивая дамской сумочкой.
Андрей, невесело покряхтывая, тащил свой рюкзак с чемоданом.
Мы уезжали дня на четыре, не больше.
Остался вопрос – зачем Андрею столько вещей?
Отлет
Максима друзья зовут Шаманом.
У него оранжевые дреды на волосах и странный браслет на запястье.
Если взять этот браслет и надеть на свою руку – может шибануть и поносить по пространствам.
Поэтому к Максу мы прислушиваемся. Внимательно. С уважением.
– Мне надо в этот храм, – безапелляционно заявил он нам, показав на сиреневые купола на въезде в Палех.
– И мне, и мне, – радостно откликнулся главный суетолог, узрев прямо напротив храма памятник вечно молодому Владимиру Ильичу.
– Странно, этот-то тут зачем, – пробормотал Любимый и остановил авто на парковке для инвалидов. Другой почему-то не было.
– Через две минуты Храм закрывается на обед, – приветствовала нас женщина в платке и очках на входе.
Немного обалдели от гостеприимства. Нигде и никогда прежде не видели, чтобы церкви закрывались на обед, а тут – здравствуйте, какая неожиданность.
– Мне надо деньги посчитать, свечи убрать и перекусить успеть, – объясняла нам женщина в платке и очках, – так что приходите через полчаса и гуляйте хоть до четырех.
Против аргументов не попрешь. Пошли любоваться Лениным и Храмом снаружи.
Ленин был так себе – не в полный рост, просто бюст, на оборотной стороне надпись «Н. Дыдыкин, 1955 г.».
– Не верь глазам своим, никакой это не Дыдыкин, точно Ленин, зуб даю, – сказал озадаченной мне Любимый и увел от греха подальше. К храму – поближе.
На лицевой стороне собора была надпись. Автограф строителя. Мы читали и слева направо, и наискосок. Потом я незаметно слазила в интернет и голосом вещуньи произнесла: «Сей храм Воздвижения Честнаго Креста Господня мастер Егор Дубов». Уважение снискала, аплодисментов не дождалась.
Дождалась открытия дверей.
Зашли… и унеслись.
Прямо туда, в 1762-ой.
Зависли, рассматривая, любуясь, улавливая.
Пол. Чугунная плитка с ажурным орнаментом, сердцами по углам и солнечным цветком в центре.
Роспись. Не запомнилась.
Запомнился раскрытый рот и тихое любование ею. Поклонение. Единение. Восторг.
Душу вынули, промыли, напитали красотой и поставили на место.
Выйдя, посмотрели на часы. Отсутствовали пару часов, забежав на десять минут.
– Поехали, – отчего-то шепотом сказала я.
Дошли до парковки, сели в машину.
Не все. Максим прошел мимо бодрым шагом. Очищенный, без телефона и документов.
Еле поймали.
Потому что гуманность выражает осознанное и сопереживаемое отношение к человеку как к высшей ценности.
Едем, едем в соседнее село на дискотеку
У огромных динозавров механическим движением управлял спинной мозг. И если бегущий диплодок вдруг лишался башки, откушенной плотоядным ящером, то не сразу падал, а еще какое-то время продолжал мчаться, потому что перестановкой ног у него рулил мозжечок.
У меня тоже иногда отключается головной мозг. Но под управлением спинного мозга я продолжаю движение, обычно – пассажиром.
***
Мы ехали в Палех.
– А давайте проедем чудесатой дорогой, всего на 9 км длиннее, но зато через лес. Распахнем окна и будем дышать черемухой, – голосом искреннего Хрюши из «Спокойной ночи, малыши» сказала я.
– А давайте, – согласились со мной остальные туристы, не подозревая, что у командующего парадом отключен головной мозг.
– Алиса, в Палех! – скомандовала я навигатору, прибавив, – той, длинной дорогой, обозначенной значком «неровная»!
И Алиса, весь день терявшая пароли и явки на своей навигаторской Яндекс-карте, проложила маршрут.
Той, длинной дорогой.
***
Дождь лил как из ведра.
Мы любовались лесом сквозь залитые ливнем окна, распахивать которые никто не решился.
Асфальт в лесу сменялся щебенкой, щебенка- грунтовкой, грунтовка – грязью. Размытой дождем.
Километров через пять неожиданно встретили жилье. Четыре дома ютились вдоль дороги, и около них сиротливо жались автомобильные «Нивы».
– Может развернемся, я уже надышалась ароматами, – тут же робко воззвала я.
– Проедем, у нас же покрышки хорошие, да и немного осталось, всего-то три километра, – ответил Любимый и поднажал на газ.
И мы проехали.
Сначала одну лужу, потом другую.
Лужи становились все глубже, человеческое жилье все дальше, дождь усиливался, ветер свистал, апокалипсис в отдельно взятом лесу приближался.
Не знаю, какую по счету лужу мы уже не проехали.
Колеса крутились. Пассажиры молились. Водитель молчал. Седан утопал.
И даже лопата в багажнике седана не лежала. Был только чемодан. С юбками.
***
Тем временем…
В отдельно взятой деревне из четырех домов мужики уже пожарили мясо.
Мясной дух витал вокруг дома и кружил голову сторожевому псу, когда он увидел двух вышедших из леса мужчин. Мужчины были по уши заляпаны грязью, насквозь промокшие, с их голов лилась вода, а в пижонских кроссовках хлюпали озера.
– Гав, – приветственным басом сказала собака и с глухим рыком стала приближаться к мокрым людям.
Из дома вовремя вышел мужчина.
Сухой. С рюмкой в руках.
– Заходите, мы только сели, – сказал он.
– В другой раз, а сейчас просьба -дерните нас, мы в лесу застряли, – сказал мокрый мужчина.
***
Тем временем…
В отдельно взятой машине сидели две хрупкие барышни.
Связь у них не ловилась, они боязливо смотрели в окна, греясь от включенной печки.
– А еще у нас бензина мало, – говорила одна из них, которая была я.
– А аккумулятор-то у вас нормальный? – спрашивала вторая.
И они задумчиво смотрели в окно.
Ждали.
***
Минут через много в заднем окне показалась синяя «Нива», в переднюю дверь ворвался Любимый, открылся багажник, достался веревочный трос, прицепился к «Ниве», и…
«Нива» рычала, ее колеса крутились как бешеные, пока… не порвался трос.
А синий седан в грязи даже не шелохнулся.
Нива сделала лихой разворот и… укатила.
В синей тойоте остались сидеть четверо мокрых и грязных пассажиров.
– Интересно, он вернется? – горестно спрашивал самый тревожный пассажир, то есть я.
– Подождем полчаса, если что – опять пойдем, – отвечал мне менее тревожный пассажир, то есть Любимый.
***
А через полчаса…
в заднем окне показался синий трактор.
– О, да вас тут целая компания, – радостно приветствовал нас веселый тракторист в резиновых сапогах. – Добро пожаловать на Ивановскую землю! Сидите, сидите, сейчас поедем.
Взял нас на свой крюк и мы поехали.
За трактором по Ивановской земле. Где живут такие отзывчивые люди. И стоят такие красивые избы. В которые можно войти. Но в другой раз.
Скандально-подхалимажное
В отпуске мне раздался тревожный звонок.
От Раисы Алексеевны, местного Жириновского нашего дачного злачного, официально именовавшегося СНТ «Искра».
– Лена, почему Вас нет на даче? – сходу ворвалась в мой разум Раиса Алексеевна, откинув всякие нежности типа «Здравствуйте, какая великолепная погода».
– Здравствуйте, Раиса Алексеевна – начала намеками отвечать я.
– Это позор! Это безобразие! Ты что, уехала? – без всяких брудершафтов перескочила на «ты» Раиса Алексеевна и продолжила, – Одни воры кругом!
«Господи, у нас ни разу воровства не было», – понеслось в моей голове, – «А вдруг на этот раз нас обокрали? Всё, всё, что нажито непосильным трудом… Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных… Куртка замшевая! Три»
– Что случилось, Раиса Алексеевна? – уже дрожащим голосом спрашивала я телефонную трубку.
– Опять в Правление этого Димку выдвинули, а он вор! И еще Анжелку, а она воровка и жулька! Продала мне пульт от ворот за тысячу рублей, а он сто рублей стоит, я узнавала, и смеялась мне прям в лицо своими губищами. И отец у нее вор, столько денег за дорогу взял, а дорога вся в ямах. И еще Димка лестницу хочет купить, а я ему говорю, денег не дам, а он говорит, сдавайте, Раиса Алексеевна, членские взносы. Ты представляешь, какой нахал, и тоже смеется прям мне в лицо своими усищами. А еще…
– Я в роуминге (на самом деле – нет), Раиса Алексеевна, – попробовала прервать я поток сознания, поняв, что в Багдаде все спокойно, а в нашем СНТ по-прежнему идут дожди.
– В каком таком еще роуминге, когда они тут собрание проводят? – кричала в трубку разбушевавшаяся Раиса Алексеевна, – напиши мне доверенность, я за тебя проголосую, чтобы тебя в Председатели выбрали.
– Я очень далеко, ооочень, – отставляя трубку от лица, кричала я, – алло, алло, Вас не слышно, алло!
– А ты человек грамотный, умный, честный, порядочный, работала управляющим банком, – продолжал звучать из трубки взволнованный голос Раисы Алексеевны, – поэтому я им сказала, чтобы тебя в Председатели…
– Алло, алло, не слышу – надрывалась я в откинутый на расстояние вытянутой руки телефон.
Завершила вызов. Повспоминала свой нелегкий трудовой путь – котом управляла, мужем тоже, дочерью пыталась, банком – нет, не управляла.
– Вот я банком, говорят, руководила, – начала подъезжать к Любимому, – так что можешь передать мне свои деньги..
– Вам все льстят, Елена Прокофье… тьфу, Витальевна, – почему-то ответил Любимый.
А я посмотрела на переписку в чате нашего дачного злачного и поняла – To Be Continued.
Предвыборное
Атака продолжалась.
«Раиса Алексеевна, ахтунг!» – подсветил буквами свою трель телефон.