Шесть судеб

Лу: А Вы… Вы верите?

Гийо (улыбается грустно): Я пастор. Я должен верить. Но иногда, когда я смотрю на таких, как вы… я понимаю, что вера – это не ответы. Это вопросы. И вы задаёте правильные вопросы. Приходите. Будем искать вместе.

Петербург, кабинет Гийо. 1878—1880 годы

Гийо и Лу сидят за одним столом. Перед ними раскрытые книги – Кант, Гегель, Шопенгауэр. За окном сменяются времена года: снег, зелень, золотая осень, снова снег.

Гийо (закрывая книгу): Вы знаете, Лу… я уже не учу вас. Я просто говорю с вами. Как с равной.

Лу (поднимает глаза от страницы): Равной? Вы так думаете?

Гийо: Я так чувствую. Ваш ум растёт быстрее, чем мои уроки. Иногда мне кажется, что через год вы будете учить меня.

Лу (улыбается – впервые за два года улыбка её стала другой, взрослой): Я никогда не смогу научить вас, герр пастор. Но я могу быть вам благодарна. Вы дали мне главное – язык, на котором я могу думать о себе.

Гийо смотрит на неё, и в его взгляде – нежность, которую он уже не в силах скрыть.

Петербург, кабинет Гийо. Весна 1880 года

Окна распахнуты. В комнату врывается свежий ветер с Невы, шевелит страницы книг. Лу сидит за столом, дописывая что-то в тетради. Ей девятнадцать. За два года она стала ещё стройнее, ещё спокойнее, ещё красивее той тревожной тишиной, которая поселилась в ней после смерти кошки и отца.

Гийо стоит у окна, спиной к ней. Слишком долго стоит. Слишком напряжённо молчит.

Лу (поднимая голову): Герр пастор, я закончила. Хотите взглянуть?

Гийо (не оборачиваясь): Лу… (Пауза.) Лу, я должен сказать вам то, что носил в себе слишком долго.

Лу замирает. Что-то в его голосе заставляет её внутренне собраться, как перед ударом. Она вспоминает тот первый

разговор, три года назад, когда она, шестнадцатилетняя, сидела здесь и говорила о больной кошке. Тогда он был её спасителем. Теперь…

Гийо (оборачивается, и она видит его глаза – в них боль, надежда и отчаяние одновременно): Вы не просто ученица для меня. Вы стали… всем. Я думал, что смогу быть только учителем. Что смогу смотреть на вас и не желать большего. Но я – человек. И я люблю вас. Не как дочь, не как ученицу. Как женщину.

Лу медленно встаёт. Тетрадь падает на пол, но она не замечает.

Гийо (делает шаг к ней): Я готов оставить всё. Приход. Семью. Детей. Я готов уехать с вами куда угодно. Только скажите «да».

Тишина. Слышно только, как ветер шелестит страницами. Лу смотрит на него долго, очень долго. И в этом взгляде – прощание.

Лу (тихо, но твёрдо): Вы помните, герр пастор, о чём я говорила вам в день нашей первой встречи?

Гийо (хрипло): о кошке. О Боге. О сделках.

Лу: Да. Я боялась тогда, что, если кошка умрёт, я потеряю последнее. Она умерла. И я не потеряла себя. Я стала сильнее. А теперь… теперь вы хотите, чтобы я снова поставила всё на одну карту? На вас?

Гийо: Я не карта, Лу. Я человек, который любит тебя.

Лу: Вы – мой учитель. Вы открыли мне мир мысли. Вы научили меня честности. И я буду честна с вами. (Она делает шаг назад, увеличивая расстояние.) То, чему я поклонялась, вышло из моего сердца и стало чужим. Вы хотите запереть меня в клетку брака? Сделать меня вещью, функцией, чьей-то женой? Нет. Я не для этого искала Бога. Я не для этого училась думать.

Гийо бледнеет. Он хочет что-то сказать, но она останавливает его жестом.

Лу: Я уезжаю. Мать увозит меня в Цюрих, в университет. И знаете… (Губы её дрожат, но голос не срывается.) Благодаря вам я знаю, что буду там делать. Искать. Но искать – себя. Не Бога. Не мужа. Себя.

Она подходит к нему, берёт его руку и, к его изумлению, целует её – как целуют руку священнику, прощаясь навсегда.

Лу: спасибо вам за всё. За ту первую встречу. За кофе. За Канта. За честность. Вы дали мне крылья, герр пастор. Не запирайте их в клетку. Прощайте.

Она уходит. Гийо остаётся один. Ветер с Невы гасит свечу. Страницы книг шелестят, словно перелистывают главу, которая никогда не будет дописана. Он подходит к столу, поднимает упавшую тетрадь. На первой странице – её почерк: «О природе веры».

Рим, салон Мальвиды фон Мейзенбух. Март 1882 года

В гостиной на виа де-ла Полверьерра горит камин. За окнами – прохладный римский вечер. Мальвида фон Мейзенбух, пожилая дама с благородными чертами и прозрачной шёлковой косынкой на голове, принимает гостей.

Лу сидит в кресле у камина. Ей двадцать один год. Мать рядом – настороженная, готовая в любой момент увезти дочь обратно в Петербург.

Раздаётся звонок. Мальвида выходит и возвращается не одна – с молодым человеком, у которого выразительный профиль и умные, слегка усталые глаза.

Мальвида: Дорогая Лу, позвольте представить вам моего давнего друга – Пауль Рё, философ. Он только что из Монте-Карло, где… (Она закашливается, подбирая слова.) …где у него были небольшие приключения.

Пауль Рё (с лёгкой усмешкой, целуя руку Лу): если быть точным – я проиграл всё до последнего су и примчался в Рим занимать деньги у Мальвиды, чтобы вернуть долг человеку, который меня спас. Не самое блестящее начало знакомства.

Лу смотрит на него с любопытством. В его глазах она видит то, что редко встречала раньше – иронию, смешанную с добротой.

Лу: Вы проиграли в карты?

Пауль: Я проиграл в рулетку. Это даже менее почётно, но гораздо быстрее.

Лу: и теперь вы будете жить в долг?

Пауль: Я буду работать. Писать книги. Философствовать. А пока… пока Мальвида меня кормит.

Она смеётся – впервые за долгое время легко и открыто.

Лу: знаете, герр Рё, мне кажется, мы подружимся.

Глубокой ночью. Улицы Рима залиты лунным светом. Лу и Пауль медленно идут от виллы Мальвиды к пансиону, где живёт Лу с матерью. Позади – многочасовой разговор, который не хотелось заканчивать.

Пауль: Вы необыкновенная, Лу. Я встретил в жизни много умных женщин, но, чтобы девушка двадцати одного года рассуждала о Канте и Спинозе, как профессор…

Лу: это заслуга моего учителя. Пастора из Петербурга. Он научил меня думать.

Пауль: и теперь вы хотите учиться дальше? В Цюрихе?

Лу: Мать хочет увезти меня обратно. Но я не поеду. (Она останавливается, смотрит на него в упор.) У меня есть план. Безумный план. Я хочу снять квартиру – большую, с отдельными комнатами. Чтобы там жили молодые люди, которые хотят учиться, думать, работать. Как брат и сестра. Никакой любви. Только интеллект. Только свобода. Что вы скажете?

Пауль смотрит на неё, и в его глазах – восхищение пополам с ужасом.

Пауль: Вы понимаете, что общество назовёт это скандалом?

Лу: Общество всегда называет скандалом то, чего не понимает.

Пауль: а если я скажу, что люблю вас? Что хочу не братства, а брака?

Лу (мягко, но твёрдо): Пауль, я буду честна с вами, как учил меня мой пастор. Я не создана для брака. Я не создана для того, чтобы принадлежать кому-то одному. Я хочу быть свободной. Но я могу быть вашим другом. Самым верным другом на свете. Этого достаточно?

Пауль молчит долго. Луна освещает его лицо – в нём борьба, смирение и, наконец, согласие.

На следующий день. Лу сидит за маленьким письменным столом в своей комнате. Перед ней – письмо от Гийо, которое она перечитывает уже в пятый раз. Она берёт перо и начинает писать ответ.

Лу (пишет, иногда останавливаясь, подбирая слова):

«Дорогой учитель,

Я перечитала Ваше письмо пять раз и до сих пор не понимаю, чем я Вас огорчила. А ведь я думала, Вы похвалите меня! Вы пишете, что я ставлю себе маленькие цели, только чтобы перейти к следующим. И что если за этими целями стоят другие, ради которых придётся отказаться от самого главного, – тогда да, Вы правы. Потому что самое главное, самое трудное, что можно получить на земле, – это свобода. И если мои будущие цели потребуют от меня отказаться от свободы, я лучше навсегда останусь на этой «переходной ступени». Свободу я не отдам ни за что. Я сейчас так счастлива, как никогда в жизни. Надеюсь, Вы это поймёте.

Ваша маленькая ученица, Лу»

Она запечатывает конверт и долго смотрит в окно на римские крыши. Там, за ними, – Петербург, прошлое, учитель, который её не понимает. А здесь – будущее, свобода, новые друзья.

Рим, базилика Святого Петра. Апрель 1882 года

Орган. Торжественная фуга заполняет пространство под куполом, дробится о мраморные колонны, улетает ввысь. В потоке света, падающего из высоких окон, стоят трое.

Лу, Пауль Рё и приближающийся к ним стремительной походкой человек с невероятно пышными усами и глазами, которые, кажется, видят не лицо, а саму суть.

Это Фридрих Ницше.

Ницше (голос его звучит громко, нарушая благоговейную тишину базилики): С какой звезды упали мы сюда, чтобы встретиться?

Несколько голов поворачиваются. Лу не смущается. Она смотрит на него спокойно, чуть приподняв бровь.

Лу: С той же, что и вы, герр Ницше. С той, где правду ищут в одиночестве, а находят – в диалоге.

Ницше смеётся – резко, каркающе, но искренне. Он поворачивается к Паулю.

Ницше: Пауль, ты не говорил мне, что твоя подруга – философ.

Пауль: Она больше, чем философ, Фридрих. Она – воплощение свободы.

Вечером того дня. Терраса с видом на Рим. Ницше, Лу и Пауль сидят за столиком с вином. Солнце садится, окрашивая город в золото.

Ницше (глядя на Лу в упор): Пауль рассказал мне о вашем плане. Жить вместе как брат и сестра. Интеллектуальная коммуна. Вы действительно думаете, что это возможно?

Лу: А вы думаете, что невозможно?

Ницше: Я думаю, что вы не представляете, какую бурю вызовете. Общество не прощает таких попыток. Особенно когда женщина…

Лу (перебивая): особенно когда женщина позволяет себе иметь голову на плечах? Я знаю, герр Ницше. Мне уже говорили.

Ницше смотрит на неё с растущим интересом.

Ницше: Вы знаете, что я пишу книгу? О новом человеке. О том, кто откажется от стадных предрассудков и пойдёт за своей волей.

Лу: и как вы назовёте этого нового человека?

Ницше: Заратустра.

Лу задумывается, пробуя слово на вкус.

Лу: Заратустра… Хорошее имя. А он будет одинок?

Ницше: Он будет одинок, потому что он свободен.

Лу: тогда я хочу познакомиться с вашим Заратустрой, когда он родится.

Ницше молчит. Потом говорит тихо, почти самому себе:

Ницше: может быть, он уже родился. И сидит сейчас передо мной.

Пауль переводит взгляд с одного на другого. В его глазах – ревность, которую он пытается скрыть.

Рим, фотоателье. Несколько дней спустя

Фотограф расставляет антураж. В углу – небольшая декоративная повозка, какие бывают в итальянских парках.

Ницше (оживлённо): надо сделать не просто скучный портрет. Надо придумать что-то экстраординарное.

Пауль: например?

Ницше: Лу, забирайся в повозку. А мы с Паулем впряжёмся в оглобли. Ты будешь нас погонять.

Лу (поднимает бровь): Вы хотите, чтобы я погоняла двух философов кнутом?

Ницше: хочу, чтобы эта фотография стала символом. Символом того, что мы готовы служить свободе. Даже если свобода держит кнут.

Лу смеётся, но в глазах её мелькает что-то серьёзное. Она забирается в повозку. Ницше собственноручно украшает кнут веточкой сирени – ироничный жест, смягчающий дерзость метафоры.

Фотограф: Небывалое дело! Мадам погоняет двух философов! Прошу улыбнуться!

Вспышка магния. Мгновение застывает.

Ницше (тихо, пока фотограф меняет пластинки): Лу, я должен сказать вам то, что сказал уже Паулю. Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Лу медленно опускает кнут. Смотрит на него долго, потом переводит взгляд на Пауля, который стоит рядом с опущенными глазами.

Лу: Фридрих, я скажу вам то же, что сказала Паулю. Я не создана для брака. Не создана для того, чтобы принадлежать кому-то одному. Я могу быть вашим другом. Самым верным другом. Но не женой.

Ницше: а если я скажу, что без вас моя философия потеряет смысл?

Лу: тогда ваша философия была недостаточно сильной. Ницше, вы – гений. Вы напишете книги, которые переживут века. А я.. я

буду только тенью на вашей фотографии, если соглашусь стать вашей женой. Не забирайте у мира гения ради женщины.

Ницше молчит. В его глазах – боль, гнев и, кажется, восхищение.

Несколько дней спустя. Прогулка по римским холмам.

Лу и Ницше идут по тропинке среди кипарисов. Впереди – Пауль, который намеренно держится на расстоянии.

Ницше: Ты отказала мне. И Паулю. Ты вообще способна любить, Лу?

Лу (останавливаясь): а ты считаешь, что любовь – это только то, что заканчивается браком и постелью?

Ницше: А что же ещё?

Лу: Любовь – это когда позволяешь другому быть собой. Я люблю Пауля – поэтому я не выхожу за него замуж, не ломаю его жизнь бытом и обязательствами. Я начинаю любить тебя – поэтому я не хочу стать твоей женой и помешать тебе стать тем, кем ты должен стать.

Ницше (горько): Красивые слова.

Лу: это не слова. Это вся моя жизнь. С тех пор как умер мой отец и умерла моя кошка, я поняла одну вещь: всё, что мы любим, мы теряем. Но если мы превращаем любовь в клетку, мы теряем себя раньше, чем тех, кого любим.

Ницше смотрит на неё. Впервые в его взгляде нет страсти – только уважение.

Ницше: Ты будешь жить в моих книгах, Лу. Заратустра будет говорить твоими словами. Я обещаю тебе это.

Они расстанутся вскоре после этого разговора. Сестра Ницше, Элизабет, сделает всё, чтобы очернить Лу в глазах брата. Но семя уже посеяно. Через год выйдет первая часть «Так говорил Заратустра». И те, кто знал Лу, узнают её в каждой строке.

Берлин, пансион на тихой улице. Июнь 1886 года

Лу снимает небольшую комнату в пансионе недалеко от Берлинского университета. Ей двадцать пять лет. За плечами – римские годы, разрыв с Ницше, смерть Пауля Рё в горах (официально – несчастный случай, но все шепчутся о самоубийстве). Она пишет статьи, работает над книгой о Ницше и наслаждается свободой.

В том же пансионе живут турецкие офицеры, которым немецкий язык преподаёт сорокалетний профессор восточных языков – Фридрих Карл Андреас.

Он не похож на тех мужчин, что окружали её раньше. Невысокий, коренастый, с проникновым взглядом тёмно-карих глаз и густой бородой, которую он в задумчивости постоянно взлохмачивает. В нём чувствуется что-то восточное, древнее, неевропейское. И это притягивает Лу.

Комната Лу. Вечер. На столе горит свеча, разбросаны рукописи. Андреас сидит напротив. Они говорят уже несколько часов – о Персии, о суфизме, о переводе Хафиза, которым он занимается.

Андреас: Вы не представляете, Лу, как трудно передать по-немецки то, что персидский поэт вкладывает в одно слово. У нас – философия, у них – дыхание.

Лу (задумчиво): А мне кажется, я понимаю. В России тоже так. Слово «тоска» нельзя перевести ни на один язык. Оно есть только у нас.

Андреас: Вы тоскуете по России?

Лу: Я тоскую по свободе. А Россия… Россия во мне. Она никуда не уйдёт.

Андреас смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом вдруг говорит:

Андреас: Лу, я не могу больше играть в эти игры. Я не могу приходить к вам вечером, пить чай, говорить о поэзии и делать вид, что мне не нужно большего. Я люблю вас. Выходите за меня.

Лу вздыхает. Она уже слышала это столько раз – от Гийо, от Рё, от Ницше. Её ответ всегда один.

Лу: Фридрих, я уже говорила вам. Я не создана для брака. Я могу быть вашим другом. Самым верным другом. Но не женой.

Андреас (встаёт, голос его дрожит): Другом?! У меня есть друзья. Мне нужна женщина. Мне нужна ты. Вся. Целиком.

Лу (тоже встаёт, спокойно, но в глазах стальной блеск): целиком я не буду ничьей. Никогда. Если вам этого мало – уходите.

Андреас делает шаг к ней. Потом останавливается. Его взгляд падает на стол – там, среди бумаг, лежит перочинный нож, которым Лу разрезает страницы книг.

Он хватает нож.

Лу: что ты делаешь?

Но Андреас уже не слышит. Одним движением он вонзает нож себе в грудь.

Кровь мгновенно проступает на сюртуке. Он падает на колени, хрипит, но глаз не отводит – смотрит на неё в упор, с вызовом и мольбой одновременно.

Лу не кричит. Она замирает на мгновение, глядя на него. Потом делает шаг – не к нему, а к двери. Останавливается. Поворачивается.

В комнате тихо. Только свистящее дыхание раненого и капли крови, падающие на паркет.

Лу (медленно, словно пробуя слова на вкус): Какая чудовищная сила. Какая чудовищная слабость. Ты готов умереть, лишь бы я стала твоей вещью?

Андреас не отвечает. Он теряет сознание.

Лу стоит над ним минуту, другую. Потом распахивает дверь и спокойно говорит в коридор:

Лу: Позовите доктора. Герр Андреас поранился.

На следующее утро. Комната залита солнцем. Андреас лежит на кровати Лу – его перенесли сюда, потому что в его комнате не оказалось даже подушки. Он перевязан, бледен, но жив.

Лу сидит в кресле у окна. Перед ней – недопитый кофе. Она смотрит на него, и в её взгляде нет ни жалости, ни страха. Только усталость и странное любопытство.

Андреас (хрипло): Ты… ты осталась.

Лу: Я никуда не уходила. Я просто ждала доктора.

Андреас: Ты выйдешь за меня?

Лу молчит долго. Потом говорит тихо, но каждое слово падает, как камень: Хорошо. Я выйду за тебя замуж. Но запомни это, Фридрих. Запомни и передай своим детям, если они у тебя будут. Брак останется белым. Мы никогда не будем принадлежать друг другу физически. Ни сегодня. Ни через год. Ни через сорок лет, если мы столько протянем. Это цена за твою жизнь. Плати её ежедневно.

Андреас закрывает глаза. По щеке его течёт слеза – то ли от боли, то ли от облегчения.

Андреас: Я согласен. На всё.

Лу: Я знаю. Потому что ты не представляешь, на что соглашаешься.

Они поженятся в 1887 году. И проживут вместе 43 года – до самой его смерти в 1930-м. И всё это время условие Лу будет соблюдено. Биографы, изучавшие её дневники, подтвердят: физической близости между ними действительно никогда не было.

Но жизнь возьмёт своё иначе.

Берлин, 1892 год. Прошло пять лет

Лу тридцать один год. Она уже известная писательница – её статьи печатают лучшие журналы Европы. Она вращается в интеллектуальных кругах, дружит с философами, естествоиспытателями, писателями.

В этом кругу появляется Георг Ледебур – один из основателей Независимой социал-демократической партии Германии, марксист, будущий член рейхстага. Он резок, остроумен, самоуверен. И он первым за много лет смотрит на Лу не как на «недоступную русскую загадку», а как на женщину.

Литературный салон в Берлине. Шум, споры, сигарный дым. Лу стоит у окна с бокалом вина. Ледебур подходит, нагловато улыбаясь.

Ледебур: Лу Саломе? Читал вашу статью о Ницше. Знаете, я думал, вы – мужчина. Седой профессор с трубкой.

Лу (приподнимая бровь): Разочарованы?

Ледебур: Ошеломлён. Вы пишете, как мужчина. А выглядите…

Лу: как кто?

Ледебур (в упор): как женщина, которая ничего о себе не знает.

Лу вспыхивает.

Лу: это ещё что значит?

Ледебур: то и значит. Вы строите из себя философа, прячетесь за умные книги, говорите о свободе… А сами – девочка, которая боится собственного тела.

Лу (холодно): Вы переходите границы, герр Ледебур.

Ледебур: Я их не замечаю. И вам советую. (Он делает шаг ближе.) Вы не женщина, Лу. Вы ещё девушка. И давно пора – это исправить.

Он берёт её за подбородок и целует. Лу замирает на мгновение – а потом отвечает.

Несколько недель спустя. Квартира Ледебура.

Лу лежит на смятой постели, глядя в потолок. Ледебур сидит рядом, курит.

Ледебур: ну что, философ? Поняла теперь, о чём писала свои книжки?

Лу (задумчиво): Я поняла, что двадцать лет ошибалась. Я думала, что тело – это клетка. А оно… оно просто дверь. Которую я боялась открыть.

Ледебур: и как теперь?

Лу (поворачивается к нему, улыбается – впервые по-настоящему тепло): Я жива. Впервые за всю жизнь – жива.

Но счастье длится недолго. Ледебур начинает требовать большего.

Та же квартира. Вечер. Ледебур мрачен.

Ледебур: Лу, я хочу, чтобы ты развелась с Андреасом. Мы поженимся.

Лу (удивлённо): женимся? Георг, ты же знаешь – я не создана для брака.