Избушка на краю себя. 24. Исход

Марина Баранцева

Избушка на краю себя. 24. Исход

КНИГА «ИСХОД»

Избушка на краю себя. Книга двадцать четвёртая.

ПРОЛОГ: «Тишина, в которой гаснут звёзды»

В ту ночь избушка не спала.

Не потому что бодрствовала – потому что слушала.

Воздух стал густым, как мёд, но не липким – прозрачным. Сквозь него каждый звук проходил медленно, тяжело, будто нёс на себе груз, которого раньше не было. Даже дыхание Котофея, обычно ровное и глубокое, теперь звучало иначе – с лёгким, едва уловимым перекатом, как дальний гром за горизонтом.

Агата проснулась оттого, что тишина стала петь.

Она села на лежанке. В избе было темно, но темнота эта была не пустой – она светилась изнутри. Не глазами – кожей Агата чувствовала: здесь кто-то есть. Много «кто-то». Тысячи невидимых присутствий заполняли пространство, и каждое из них было тихим, вежливым, ждущим.

– Котофей, – позвала она шёпотом.

Кот не ответил. Он сидел на подоконнике, глядя в окно, и его силуэт был напряжён, как струна. Агата встала, подошла к нему, выглянула наружу – и замерла.

Небо умирало.

Нет, не в страшном смысле – оно гасло. Звёзды, которые всегда горели ровно и вечно, одна за другой теряли свет. Не падали, не срывались вниз – именно гасли, как свечи, которые кто-то невидимый тушил мягким, бережным движением.

И в этом угасании не было трагедии. Было величие.

– Что это? – прошептала Агата.

– Тишина, – ответил Котофей. Голос его звучал негромко, но в нём слышалось эхо, которого раньше не было. – Та самая, в которой гаснут звёзды.

– Звёзды не гаснут, – возразила Агата, хотя сама видела обратное.

– Звёзды – да. Но эти не звёзды. – Кот повёл ухом в сторону неба. – Это души. Те, кто завершил. Те, кто сейчас уходит.

Агата всмотрелась в темнеющий небосвод. И вдруг поняла: там, где только что горел свет, теперь оставалась не пустота – оставался след. Тонкое, едва заметное свечение, которое не исчезало, а медленно, очень медленно впитывалось в небо, как вода в сухую землю.

– Куда они уходят? – спросила она.

– Не знаю. – Котофей впервые за долгое время признался в незнании. – Я вижу это впервые. Но чувствую… – Он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Чувствую, что они идут туда же, откуда пришли. Замыкают круг.

За их спинами скрипнула половица. Агата обернулась.

На пороге избы стояла Бабушка-Пряха. Не такая, как всегда, – прозрачная. Почти невесомая. Сквозь неё просвечивали стены, полка с ключами, спящая печь.

– Ты… – начала Агата.

– Я ещё здесь, – улыбнулась Пряха. – Но уже одной ногой там. Пришла попрощаться.

У Агаты перехватило дыхание.

– Ты уходишь?

– Все уходят, – просто сказала Пряха. – Даже те, кто прядет нити. Даже те, кто кажется вечным. Просто мой черёд подошёл.

Она вошла в избу – легко, не касаясь пола. Села за стол, положила перед собой веретено. Оно было тёмным, безжизненным, впервые за всё время знакомства.

– Я пряла всю жизнь, – сказала Пряха. – Нити судеб, нити выборов, нити переходов. А теперь моя нить дошла до конца. И я хочу, чтобы ты знала: то, что ты видишь сейчас в небе – это не смерть. Это возвращение.

– Возвращение куда?

– Туда, откуда всё начинается. В тишину. В ту самую, из которой однажды прозвучал первый Зов.

Агата смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, тёплое, горькое и сладкое одновременно.

– Я не готова тебя отпустить, – сказала она.

– Ты никогда не готова, – улыбнулась Пряха. – Никого не готовы отпускать. Но это не отменяет ухода.

Она протянула руку, и на её ладони появился ключ. Не такой, как те, что лежали на полке. Этот ключ был соткан из света – прозрачного, переливающегося, живого.

– Возьми, – сказала Пряха. – Это ключ от моего перехода. Когда придёт время – ты поймёшь, что с ним делать.

Агата взяла ключ. Он был тёплым, почти горячим, и в нём пульсировал ритм – медленный, глубокий, как дыхание спящего леса.

– Я увижу тебя ещё? – спросила она.

– Увидишь, – пообещала Пряха. – Но уже по-другому. Не как Бабушку-Пряху – как часть той тишины, в которую я ухожу.

Она встала, подошла к порогу. Обернулась.

– Ты знаешь, что тебе делать дальше, – сказала она. – Вопросы уже зреют в тебе. Ответы придут. И помни: каждый уход – это не конец. Это настройка частоты перед новым входом.

И она растворилась.

Не исчезла – именно растворилась, как тают облака на рассвете, как гаснут звёзды в предчувствии утра.

Агата осталась стоять на пороге, сжимая в руке прозрачный ключ.

В небе одна за другой продолжали гаснуть звёзды.

– Их много, – тихо сказал Котофей. – Очень много. Тех, кто уходит сегодня.

– И тех, кто войдёт завтра, – отозвалась Агата.

Она посмотрела на ключ в своей руке. Он пульсировал в такт её сердцу.

Где-то там, в Зале Эха, миллионы душ только что начавших свой путь, ждали, когда их услышат. А здесь, на пороге избушки, одна женщина готовилась услышать их всех.

Запись в гримуаре Агаты (утренняя, наспех, дрожащей рукой):

«Этой ночью небо гасило звёзды. Я видела это своими глазами. Они уходили тихо, без боли, без крика – просто переставали светить, оставляя после себя тёплый след.

Бабушка-Пряха ушла. Впервые за всё время я осталась без неё. Она дала мне ключ – прозрачный, как слеза, и тёплый, как живая ладонь. Сказала, что это ключ от её перехода. И что каждый уход – это настройка частоты перед новым входом.

Я не понимаю до конца. Но чувствую: начинается что-то огромное. Что-то, о чём мы никогда не говорили вслух. О том, как мы уходим. О том, что забираем с собой. И о том, как наше последнее дыхание становится первым словом новой песни – для тех, кто ещё ждёт своего часа.

Котофей сказал, что этой ночью он слышал, как поют уходящие. Не жалобно – торжественно. Как хор перед финалом великой симфонии.

Я положу ключ Пряхи на полку. Рядом с берестяной колыбелькой. Рядом с ключом Нади. Рядом с ключом моей внучки. Теперь здесь будет храниться не только память о тех, кто вошёл, но и память о тех, кто вышел.

P.S. Котофей сказал: „Если Пряха ушла, значит, скоро начнётся самое интересное. Она всегда уходила вовремя, чтобы дать место новому". Я спросила, откуда он знает. Он сказал: „Я кот. Я знаю такие вещи. И вообще, у меня есть подозрение, что моя следующая жизнь будет не кошачьей". Я не стала спрашивать, что это значит. Боюсь ответа».

ГЛАВА 1. ТЕ, КТО СТОИТ НА ПЕРРОНЕ

Утро после ночи угасающих звёзд было непохожим на все предыдущие.

Солнце взошло, но светило как-то иначе – мягче, словно извиняясь за то, что вообще посмело взойти после такой ночи. Птицы молчали. Даже ветер, вечный непоседа, затаился где-то в кронах и не шевелил ветви.

Агата вышла на крыльцо с кружкой чая и замерла.

Лес изменился.

Он был всё тем же – сосны, ели, берёзы, – но между деревьями висела дымка. Не туман, не испарения – именно дымка, полупрозрачная, чуть светящаяся, и в ней, как в воде, плавали тени.

Тени были разными. Одни – отчётливые, почти плотные, другие – едва заметные, тающие на глазах. Они не двигались целенаправленно – скорее текли, как рыбы в аквариуме, повинуясь неведомому течению.

– Это они, – раздался голос за спиной.

Котофей сидел на перилах, вцепившись когтями в дерево так, будто боялся упасть в эту дымку и раствориться сам.

– Кто? – спросила Агата.

– Те, кто вчера ушёл. Они ещё здесь. Прощаются.

– С кем?

– Со всем. – Кот обвёл лапой горизонт. – С лесом, с небом, с запахами. С жизнью, которую прожили.

Агата всмотрелась в ближайшую тень. Она была похожа на старуху – сгорбленную, с клюкой, но клюка эта была не настоящей, а сотканной из той же дымки, что и всё вокруг. Старуха стояла под старой сосной и гладила её кору – долго, бережно, будто прощалась с самым родным существом.

– Бабушка-Пряха, – выдохнула Агата.

– Нет, – покачал головой Котофей. – Та была другой. Это просто… одна из ушедших. Их много. Очень много. Целое море.

Агата спустилась с крыльца и сделала шаг в дымку.

Воздух стал плотным, почти осязаемым. Он обтекал тело, как тёплая вода, и в нём слышались звуки – не ушами, а кожей. Шёпоты, вздохи, обрывки мелодий, чьи-то негромкие голоса, перебирающие прожитое, как чётки.

– Здравствуй, – сказала она вслух.

Тени замерли. Повернулись к ней. У них не было лиц, но Агата чувствовала – на неё смотрят. Тысячи невидящих, но видящих всё глаз.

– Ты их слышишь? – шёпотом спросил Котофей, который всё-таки спрыгнул с перил и прижался к её ноге.

– Да.

– И что они говорят?

– Ничего. Они просто… есть.

Самая плотная тень – та, что напоминала старуху, – отделилась от сосны и шагнула к Агате. Подошла близко, почти вплотную. И вдруг заговорила.

Голос был тихим, скрипучим, как половица в старом доме, но в нём слышалась такая глубина, что у Агаты перехватило дыхание.

– Ты видишь нас, – сказала тень. – Это хорошо. Значит, пора.

– Пора – что?

– Провожать. Мы уходим не сразу. Сначала мы прощаемся. Ходим по местам, где жили, дышим воздухом, который вдыхали, смотрим на тех, кого любили. А потом… – она запнулась. – Потом приходит время идти дальше. Но без провожатых нельзя. Можно заблудиться. Застрять между.

– И вы ищете провожатых?

– Мы ищем тех, кто видит. Ты видишь. Значит, ты – проводник.

Агата вспомнила ключ Пряхи. Он лежал на полке, тёплый, пульсирующий, и теперь его пульсация совпадала с биением её сердца.

– Я не умею, – честно сказала она.

– Научишься, – ответила тень. – Все проводники сначала не умели. А потом учились. Потому что кто-то должен.

Она протянула руку – прозрачную, почти невесомую – и коснулась ладони Агаты.

Холод. Но не ледяной – тот особенный холод, который бывает в горах на рассвете, когда солнце вот-вот взойдёт, но ещё не взошло, и воздух звенит от предчувствия.

– Запомни меня, – сказала тень. – Я – Анисья. Жила в этих лесах восемьдесят лет. Родила четверых, похоронила троих, любила одного. Всю жизнь. Теперь иду.

– Куда?

– Не знаю. Туда, где меня ждут. Или не ждут – всё равно. Главное – идти.

Она отпустила руку Агаты и поплыла дальше, к другим теням, к другим соснам, к другим прощаниям.

Агата стояла в дымке, и слёзы текли по её щекам. Она не знала, почему плачет – от холода, от красоты, от величия этого момента.

Котофей ткнулся носом в её ногу.

– Их много, – сказал он. – Очень много. И с каждым днём будет больше.

– Почему?

– Потому что мир меняется. Потому что пришло время. Потому что мы стоим на пороге чего-то, чего никогда не видели.

– И что нам делать?

– То же, что всегда. – Кот посмотрел на неё жёлтыми глазищами. – Светить. Ждать. Провожать. И записывать. Чтобы другие знали.

Они вернулись в избу. Агата села за стол, открыла гримуар. Перо дрожало в руке.

– С чего начать? – спросила она.

– С начала, – сказал Котофей. – С того, что видела. С той, что назвалась Анисьей. С дымки, в которой плавают тени. И с вопроса, который ты теперь носишь в себе.

– Какого вопроса?

– Откуда мы знаем, что пора? И как не заблудиться между?

Агата кивнула и начала писать.

Запись в гримуаре Агаты:

«Сегодня я впервые вошла в дымку. Там плавали тени – те, кто ушёл этой ночью. Они ещё здесь, прощаются с лесом, с небом, с жизнью.

Ко мне подошла одна – назвалась Анисьей. Сказала, что я теперь проводник. Потому что вижу. Потому что пора.

Я не знаю, как это делается. Но знаю, что отказываться нельзя. Потому что кто-то должен.

Самое странное: они не плачут, не жалуются, не просят о помощи. Они просто… есть. И ждут. Чего? Может быть, того самого момента, когда дымка рассеется и откроется проход.

Ключ Пряхи на полке пульсирует сильнее. Он греет мне спину, даже когда я сижу к нему спиной. Он зовёт.

Я боюсь. Но это не тот страх, от которого хочется бежать. Это тот страх, от которого хочется идти вперёд. Потому что за ним – что-то очень важное.

P.S. Котофей сказал, что дымка пахнет сметаной. Я сказала, что у него навязчивая идея. Он сказал, что у котов не бывает навязчивых идей, бывают только правильные приоритеты. Поспорили. Я проиграла. Пришлось дать ему сметаны».

ГЛАВА 2. ТЕ, КТО НЕ УСПЕЛ

Они пришли на закате.

Не тени – живые люди. Двое: женщина лет сорока и старик, которого она вела под руку. Женщина была напряжена, как струна, старик – наоборот, слишком расслаблен, будто ему было всё равно, куда и зачем его ведут.

– Вы Агата? – спросила женщина, переступая порог. – Мне сказали, вы помогаете.

– Кто сказал?

– Не важно. – Женщина махнула рукой. – Важно, что мы не знаем, что делать.

Она усадила старика на лавку. Тот сел, уставился в одну точку и замер. В его глазах не было ни боли, ни страха, ни радости – только бесконечная, мутная пустота.

– Это отец, – сказала женщина. – Егор. Восемьдесят три года. У него деменция. Последняя стадия. Он уже не говорит, не ест почти, не узнаёт никого. Врачи сказали – дни сочтены. Но он… – голос её дрогнул. – Он не уходит. Третий месяц мучается. И мы мучаемся. Я не знаю, что делать. Молиться, чтобы умер? Стыдно. Держать его любой ценой? Жестоко.

Агата подошла к старику, села рядом. Всмотрелась в его глаза.

Они были пустыми. Но в этой пустоте, на самом дне, что-то мерцало. Едва заметно, как дальняя звезда в самую тёмную ночь.

– Он не здесь, – тихо сказала Агата.

– Где же он?

– Не знаю. Но не здесь. Тело здесь, а он… ушёл. Или почти ушёл. Застрял на пороге.

Котофей спрыгнул с печи, подошёл к старику, понюхал его руку. И вдруг зашипел – тихо, предупреждающе.

– Что? – обернулась Агата.

– Он не просто застрял, – сказал кот. – Он боится.

– Чего?

– Того, что там. Он видит что-то такое, от чего волосы дыбом встают. И не хочет идти. Поэтому держится за тело. Даже пустое.

Агата закрыла глаза и попыталась услышать.

Сначала было тихо. Потом – далёкий, едва уловимый шум. Потом – голоса. Много голосов, кричащих, плачущих, зовущих. И среди них – один, самый громкий, самый страшный.

Голос, полный гнева.

– Ты слышишь? – спросила она старика.

Тот не ответил. Но его рука, лежавшая на колене, дрогнула.

– Он слышит, – сказал Котофей. – Он всё слышит. И боится.

Агата открыла глаза и посмотрела на женщину.

– Расскажите, – сказала она. – Всё. Как он жил. Кого любил. Кого ненавидел. С кем не простился.

Женщина заплакала.

– Он был злым, – сказала она. – Всю жизнь злым. На маму, на меня, на весь мир. Ругался, кричал, никого не жалел. Мама ушла от него, когда мне было десять. Я осталась – жалела. А он… он так и не простил её. И меня не простил, что я похожа на неё.

– Он умер в гневе?

– Он ещё не умер, – всхлипнула женщина. – Но он всё ещё злится. Даже сейчас, когда не говорит и не двигается, я чувствую эту злость. Она из него так и прёт.

Агата вспомнила свой сон. Вокзал. Души, получающие пропуска. Хранитель, говорящий: «Если ты умер в гневе – ты услышишь гневные песни и пойдёшь на них».

– Он потому и не уходит, – сказала она. – Он знает, что там, за порогом, его ждёт эхо его собственной злости. Он боится услышать то, что сам накричал за жизнь.

– И что же делать? – спросила женщина. – Как ему помочь?

– Простить.

– Кого?

– Его. Себя. Ту, что ушла. Всех, на кого он злился. Простить – и попросить прощения. Даже если он не слышит.

Женщина смотрела на неё с ужасом.

– Я не могу, – прошептала она. – Я сама на него зла. За всё детство, за все слёзы, за то, что не был отцом.

– Тогда он останется здесь, – сказала Агата. – Навсегда. Застрянет между мирами и будет мучиться вечность. А ты будешь мучиться рядом.

В избе повисла тишина. Только старик дышал – редко, тяжело, с хрипом.

Женщина встала, подошла к отцу, села перед ним на колени. Взяла его безжизненные руки в свои.

– Папа, – сказала она. – Я… я прощаю тебя. За всё. За детство, за злость, за то, что не любил. Просто… прощаю. И ты меня прости, если сможешь. За то, что не смогла любить тебя таким.

Слёзы текли по её лицу, падали на его руки, но он не реагировал.

И вдруг – вздох.

Не тот, которым дышат, а тот, которым прощаются.

Глубокий, долгий, последний.

Старик открыл глаза. Впервые за много дней – открыл и посмотрел на дочь. Не пустотой – теплом. И улыбнулся.

– Машенька, – сказал он. – Прости меня.

И закрыл глаза.

– Он… – женщина не договорила.

– Ушёл, – сказала Агата. – Услышал.

Она подошла к окну. Там, в дымке, которая сгущалась с каждой минутой, плыла новая тень. Мужская, сгорбленная, но уже не злая – удивлённая. Она плыла в сторону леса, оглядываясь на избу, и в её очертаниях угадывалась благодарность.

– Смотри, – сказала Агата Котофею.

– Вижу, – кивнул кот. – Успел.

– Благодаря ей.

– Благодаря любви, – поправил Котофей. – Которая сильнее злости. Даже запоздалой.

Запись в гримуаре Агаты:

«Сегодня ко мне пришли дочь с умирающим отцом. Он застрял на пороге, потому что боялся уйти в ту частоту, которую сам создал – частоту гнева. И она, его дочь, смогла его отпустить. Прощением.

Я увидела, как это работает: если человек уходит, не простив и не простившись, он попадает не в тишину, а в эхо собственной злости. И это эхо становится его тюрьмой. Он слышит только крик – и идёт на него, снова выбирая такую же жизнь, такую же боль.

Но если перед уходом случается прощение – даже в последнюю секунду – частота меняется. Гнев уходит. Остаётся удивление: „Так вот оно как? Так можно было по-другому?"

Егор ушёл. Я видела его тень в дымке – она была уже не злой, а лёгкой. Он успел.

P.S. Котофей после ухода гостей долго молчал. А потом сказал: „Я вот думаю, если я умру и не допью свою сметану, я тоже застряну между мирами?" Я сказала, что сметана – не тот якорь, который держит душу. Он сказал: „Для кота – самый тот". Пришлось пообещать, что если он умрёт, я положу в его миску сметану, чтобы душа была спокойна. Он успокоился и уснул».

ГЛАВА 3. ТЕ, КТО НЕ ЗНАЛ

Они пришли на рассвете, когда дымка была самой густой.

Агата вышла на крыльцо с кружкой чая и увидела их сразу – две тени, стоявшие у старой сосны. Не такие, как вчерашние. Эти были растерянными. Они не плыли, не прощались с лесом – они просто стояли и смотрели на свои руки, на траву под ногами, друг на друга, и в их движениях не было покоя – было недоумение.

– Эти не знают, – сказал Котофей, появляясь рядом.

– Чего не знают?

– Что умерли.

Агата поставила кружку и шагнула в дымку.

Воздух сгустился, обтекая тело теплом. Тени не обернулись – они были слишком заняты собой. Агата подошла ближе и разглядела их: парень и девушка, лет по двадцать пять, в одежде, которая дымилась – нет, не дымилась, мерцала, как изображение на старой плёнке.

– Вы кто? – спросила Агата.

Парень поднял голову. Лицо у него было красивое, но какое-то… недоделанное. Будто художник не успел прописать детали.

– Я – Сергей, – сказал он. – А это Лена. Мы… – он оглянулся. – А где мы?

– Вы не знаете?

– Мы ехали на машине, – вмешалась девушка. Голос у неё звенел, как стекло. – Был дождь. Потом свет. Очень яркий. А потом… мы здесь. Что это? Больница? Мы в коме?

Агата посмотрела на их руки – сквозь них просвечивала сосна.

– Вы не в коме, – тихо сказала она. – Вы умерли.

Тишина повисла такая, что было слышно, как падают иголки с сосны.

– Этого не может быть, – сказал Сергей. – Мы просто… мы просто ехали. У нас была вся жизнь впереди. Мы хотели пожениться. Детей завести. Дом построить.

– Я чувствую, – прошептала Лена. – Я ничего не чувствую. Ни боли, ни холода. Только… пустоту. И его вижу. И тебя вижу. А себя – нет.

Она посмотрела вниз и закричала.

Тихо, без звука – но дымка вздрогнула.

Сквозь её прозрачные ноги росла трава.

– Не надо кричать, – сказала Агата. – Это не поможет. Лучше вспомните последнее, что было.

Сергей закрыл глаза. Лена прижалась к нему – сквозь неё было видно ствол сосны.

– Дождь, – сказал Сергей. – Сильный дождь. Лена спала на заднем сиденье. Я вёл машину. Потом – свет. Фары встречной. Я вывернул руль, чтобы не врезаться в неё, и мы… мы…

– В дерево? – подсказала Агата.

– Не помню. Помню только свет. И тишину. А потом мы здесь.

– И сколько вы здесь?

– Не знаем. Времени нет. Может, минута. Может, вечность.

Агата смотрела на них и чувствовала, как сердце разрывается от жалости. Такие молодые, такие живые ещё – и уже не живые. И не знают, куда идти.

– Что нам делать? – спросила Лена. – Куда идти? Я не хочу уходить. Я не готова.

– Никто не готов, – сказала Агата. – Но вы уже ушли. Теперь надо идти дальше.

– Куда?

– Туда, где свет. Не тот, от которого вы ослепли в машине, – другой. Тихий, тёплый, зовущий.

– Я не вижу никакого света, – сказал Сергей.

– Закрой глаза.

Он закрыл.

– А теперь слушай. Не ушами – всем, что осталось. Там, далеко, есть мелодия. Очень тихая. Она ждёт.

Сергей молчал долго. Потом его лицо изменилось.

– Слышу, – прошептал он. – Как будто… как будто мама поёт колыбельную.

– Это оно. Иди на этот звук.

– А Лена? Я без неё не пойду.

– Она тоже услышит. Если захочет.

Лена закрыла глаза. Но через минуту открыла – в ужасе.

– Я не слышу, – сказала она. – Там только шум. Много шума. Крики, плач, кто-то зовёт на помощь. Я боюсь.

Агата вздрогнула.

– Ты боишься не просто так, – сказала она. – Ты уходила не в покое. Ты уходила в страхе. Последнее, что ты помнишь, – страх. И он остался с тобой.

– Что же мне делать?

Агата вспомнила вчерашнего старика. Прощение. Но здесь другое. Здесь не прощать – здесь отпускать страх.

– Вспомни что-то хорошее, – сказала она. – Самое хорошее, что было в твоей жизни.

Лена зажмурилась.

– Он, – сказала она. – Серёжа. Наша первая встреча. Он подарил мне ромашку, глупую, полевую, а я её до сих пор храню. Засушенную.

– Вспоминай дальше. Подробно. Как пахло, как светило солнце, как он улыбался.

Лена вспоминала. И по мере того как она вспоминала, её тень становилась плотнее, теплее, а дымка вокруг неё светлела.

– Я слышу, – вдруг сказала она. – Ту же мелодию. Мамину. Но это не мама. Это… это любовь.

– Иди, – сказала Агата. – Вдвоём. Вы теперь одно.

Сергей взял Лену за руку. Сквозь их пальцы проходил свет.

– Спасибо, – сказали они одновременно.

И растворились.

Не исчезли – именно растворились, как тает утренний туман под лучами солнца. Только тёплое, золотистое свечение ещё висело в воздухе несколько мгновений, а потом впиталось в дымку.

Агата стояла под сосной и плакала.

Котофей подошёл, ткнулся носом в её ногу.

– Тяжело? – спросил он.

– Тяжело, – призналась Агата. – Они такие молодые. У них была вся жизнь.

– У них была вся жизнь, – согласился кот. – Они её прожили. Кто сказал, что жизнь измеряется годами? Она измеряется любовью. Посмотри – они ушли вместе, держась за руки. Не все, кто живёт до ста, так уходят.

Агата вытерла слёзы.

– Ты прав. Но как же те, кто уходит в страхе? Кто слышит только шум?

– Для того ты здесь, – сказал Котофей. – Чтобы напоминать им о ромашках.

Запись в гримуаре Агаты:

«Сегодня я встретила двоих, кто не знал, что умер. Молодые, влюблённые, они разбились на машине и застряли между мирами, потому что не поняли, что случилось.

Она уходила в страхе и слышала только шум – крики, плач, чьи-то зовы о помощи. Он уходил в заботе о ней и слышал тихую мелодию.

Я научила её вспоминать. Вспоминать самое светлое, что было в жизни. И страх отступил, потому что любовь оказалась сильнее.

Они ушли вместе. Держась за руки.

Я думаю о том, сколько таких „не знающих" бродит сейчас в дымке. Тех, кто умер внезапно, во сне, под наркозом, в беспамятстве. Они не понимают, что случилось, и мечутся, не находя выхода. Их души становятся теми самыми „застрявшими", о которых говорят старые легенды.

Теперь я знаю: им нужно не прощение – им нужно напоминание. Напоминание о любви, которая была в их жизни. Даже самой маленькой. Даже давней. Любовь – это компас, который всегда показывает домой.