Игры империй

– Была, была, – закивал босс, – красивая… Кричала сначала, плакала, но потом вроде смирилась…

Лучше бы он этого не говорил. Из белого невидящего глаза на Магаласа взглянул хищник. Тихо, Стрижатка, тихо…

– Все уходим! – поднялся Клюв, – ничего отсюда не брать! Уходите, я догоню.

Он спрятал заточку и вынул широкий и острый, как лезвие, нож. Повернулся к Магаласу. Тот сразу всё понял…

– Я дам золото! – истошно заверещал он, переходя на истеричные повизгивания, – много золота, кучу золота!

Стрижатка скосил взгляд на заляпанные кровью свитки:

– Только это «золото» меня интересует.

– Я их выкуплю! Я всех освобожу!… Нет, не надо… – плакал, размазывая слюни и сопли Магалас.

– Они кричали. Теперь покричишь ты. – нехорошо улыбнулся лицом-шрамом страшный посетитель.

Беспризорники покидали роскошную, утонувшую в крови, виллу, ныряя по-змеиному в узкий лаз. Стрижатка, уходя, обернулся – в глубине кабинета, копошилась, путаясь собственных кишках, бывшая гроза всего теневого мира столицы Эоссии, а, возможно, и доброй половины обитаемого мира.

– Никто не уцелеет, – хмуро проговорил Клюв. А на добротном, дорогом столе осталась одиноко лежать крысиная голова.

Жители трущоб говорят, что если ад существует, то городские руины – это его самая жëсткая версия, а им самим бояться нечего, они и так уже живут в филиале ада на земле.

Запах дыма от догорающего костра смешивается с плотной вонью канализации. Лучи заходящего солнца скользят по стене сквозь многочисленные проломы и трещины. Сырые стены почти полностью покрыты угольной росписью – нарисованы карты, планы, схемы передвижения. В центре помещения худой подросток в рваном грязном плаще сортирует своë нехитрое имущество, приговаривая:

– Две дымовые, одна хлопушка… Яд. Яд, яд, куда я дел яд?

Клюв вышел из тени. Ободряюще похлопал Алхимика по плечу и ткнул заточкой в карту:

– Завтра с утра девка опять пойдёт на рынок. С ней будут двое: старый хромой ветеран и молодой щëголь. – бросил взгляд единственного глаза на тоненькую фигурку в капюшоне, точившую кинжал, – ты уверена, Тень?

Та отложила точильный камень, проверила качество заточки, приложив лезвие к ногтю и ответила:

– Следила три дня. Каждый раз одни и те же: хромой старик-ветеран и молодой. Молодой меч носит, но не точно, что умеет пользоваться…

– Считаем, что умеет, – перебил Клюв, потирая висок, горящий, словно раскалëнный гвоздь вставили. Кое-как сросшиеся кости черепа начинали пульсировать в такт ударам сердца. Он сжал заточку так, что острые грани впились в живую плоть и лишь сосредоточение на этой новой боли помогло удержаться от крика и балансировать на грани потери сознания.

– Клюв, может настойку мака? – обеспокоенно спросил Алхимик, заметивший его состояние.

Стрижатка отмахнулся.

– Нет. Мне нужна ясность. – он ткнул заточкой в карту, – вот здесь, в рыбных рядах, – он перевëл заточку на самого младшего и тощего беспризорника, который сидел на брëвнышке и отчаянно дрожал то ли от холода, то ли от страха, – Воробей, ты подойдëшь к хромому и спросишь дорогу… К цирюльнику. Отвлечëшь. Скажешь, у мамы зуб болит или ещё что придумаешь. В это время, Тень, ты подрежешь сумку у девки, так чтобы её травы рассыпались. Когда она наклонится, вот, – он бросил ей мешочек, – знаешь, что делать.

Девушка поймала мешочек и понюхала:

– Мандрагора?

– Да, – нахмурился Клюв, – долго не держи – выключишь. Не убъëшь. Наверное. – он перевëл взгляд, – в это время Алхимик бросает свою хлопушку и дымовуху, а Громила поджигает лоток с сетями. И помогают тащить девку.

– Так, – Громила, самый старший из них, в былом подмастерье кузнеца, поднялся, разминая свои могучие плечи, – а, если молодой рванëт за ней?

– Остановим его. Я буду рядом.

– Стражу я, если что уведу, – тоже поднялась Тень, пряча кинжал в складки плаща, – а, если щëголь, выхватит меч? Ты уверен, что не резать?

– Не его кровь мне нужна, – вновь сжал свою заточку до белых костяшек Клюв, – этих только оглушать.

– А, если… – подал дрожащий голосок Воробей, – а, если меня схватят?

Стрижатка вновь перевëл на него остриë заточки. Малыш неосознанно вздрогнул и отшатнулся.

– Ты беги к канализации за мясными рядами. Помнишь, как от Собачника убегал?

Тот, сглотнув, кивнул.

– Помню…

– Вот. И встретимся здесь. После захвата девки, уходим через люк у кожевника. Алхимик там бросит едкие дымовухи, уйдëм. Всё, теперь всем спать. На рассвете выходим.

Солнце движется к зениту, предвещая довольно знойный полдень, но под пологами, натянутыми над торговыми рядами, сохраняется полумрак. Запах рыбы, кажется, пропитал всё пространство. Рыба свежая, солëная, жареная, маринованная, сушëная, копчëная, чего здесь только нет. Навалена кучами на прилавках, утрамбована в бочки, висит ожерельями на верëвочках. И везде стаями вьются жирный наглые мухи, создавая непередаваемую какофонию звуков, вкупе с гомоном разноголосой многочисленной толпы, криками торговцев, зазывающих к своим прилавкам, руганью покупателей, бранью грузчиков и щелчками плетей надсмотрщиков рабов. Под ногами хлюпающая грязь, смешанная с рассолами, маринадами и кровью от разделки тушек.

Клюв пристроился у входа в ряды, возле стеночки, бросив перед собой тюбетейку и изображая нищего слепого. Капюшон Тени мелькал иногда в толпе, но на считанные мгновения, тут же растворяясь в людском море. Громила стоял возле прилавка с рыболовными сетями, с видом скучающего зеваки делал вид, что изучает товар. В одной руке он держал склянку с рыбьим жиром, который якобы купил только что. Нужен жир для того, чтобы облить прилавок перед поджогом. Так лучше займëтся пламя и даст много вонючей копоти – как раз то, что нужно. Под накидкой висело привязанное на шнурок огниво. Алхимик, пряча пол плащом дымовую шашку, схоронился между бочек с сельдями. Воробей, дрожа от страха и внутреннего напряжения, замер возле лавки с копчëностями. Остальные беспризорники распределились равномерно по рынку, на случай подстраховки, если у основном группы что-то пойдëт не так.

Мимо Клюва, как галеры, чинно прошествовали две дородные тëтки с корзинками:

– А Магаласа-то нашего убили, – сказала одна.

– Да ты что?! – округлила глаза вторая, – а кто?

– Неизвестно, но люди говорят, видели, как человек-птица спустился ночью с неба, перебил всех и улетел обратно.

– И поделом ему, кровопийце…

Совсем рядом с Клювом крупная серая крыса, методично обгладывала рыбину.

«Мы как они, – подумал Стрижатка, – проклятые, но свободные».

Ласлава появилась в сопровождении двух воинов. Как и говорила Тень, её сопровождал седовласый хромающий ветеран, опирающийся при ходьбе на посох, но с цепким взглядом матëрого волка. На поясе короткий торенский меч. И юнец с недавно пробившимся пушком над верхней губой. Стало понятно почему Тень назвала его щëголем – вырядился в позерскую кожаную безрукавку с металлическими бляшками, на руках кожаные наручи и перчатки, на ногах яркие синие шерстяные штаны и начищенные сапожки, а меч висит в, украшенных разноцветными лентами, ножнах. Взгляд гордый, будто ему доверили охранять самого императора, рука лежит на навершии меча. Как бы этакий бывалый воин на ответственном задании.

Клюв два раза ухнул совой. Так делали старшие в степи, подавая друг другу сигналы. И Воробей бросился к хромому, хватая его за плащ:

– Дядька, дядька! Где цирюльник? Помоги, дядька, – скороговоркой затараторил он, – у мамки зуб, где цирюльник, дядька? Он поможет?

Ветеран отмахнулся от мальца:

– Пшëл прочь.

Воробей отшатнулся и пока соображал, как поступить дальше – бежать или продолжать, его схватил за руку щëголь:

– А ну стой, – сказал молодой воин, его смутила бледность Воробья и его дрожание, как у листа на ветру, – ты откуда взялся, крысëныш?

Воробей захлопал глазами, стремительно наполняющимися слезами и задëргался, пытаясь высвободиться.

– Пусти!

– Попался.

Тут из толпы тенью выплыла Тень, проходя за спиной щëголя звонко «обронила» горсть медяков, переместилась в сторону и, обходя Лаславу по кругу, заточенным до остроты бритвы, кинжалом срезала ремень её сумки.

Услышав сову и отсчитав десять ударов сердца, Громила выплеснул рыбий жир на прилавок и чиркнул огнивом, высекая сноп искр.

Толпа бросилась собирать «обронëнные» монеты, толкаясь и гомоня, чем не преминул воспользоваться Воробей. Когда щëголя толкнули в спину и его хватка на какое-то мгновение ослабла, он сумел извернуться и скользнул ужом прямо по грязи между ногами многочисленных посетителей рынка. Ласлава охнула, пытаясь поймать сумку, но та кулем шлëпнулась на мостовую, вывалив ценные травы и снадобья в слякоть.

Алхимик поднялся и швырнул «хлопушку». Беспризорники заранее закрыли глаза и уши, и вспышка ослепила всех остальных, а оглушительный хлопок стал началом паники и давки в торговых рядах. Следом Алхимик бросил «дымовуху», чей дым смешался с копотью от горящих снастей и создал плотный, плохо проницаемый туман. Торговцы уже бегали, пытаясь тушить начинающийся пожар, покупатели изо всех сил стремились покинуть опасную территорию. Шум, гомон, давка, паника.

– Пожар! Пожар! – заорал Клюв, подогревая толпу, – мы все умрëм!

Ласлава наклонилась, пытаясь собрать свои рассыпавшиеся покупки и тут, совсем рядом взорвалась «хлопушка». Девушка оглушëнно присела, ничего не видя перед собой, только светлый фон и слабо угадываемые очертания. Вдруг её обхватила сильная рука и прижала к лицу мешочек с мандрагорой. Она вскрикнула, дëрнулась, инстинктивно набирая полные лëгкие воздуха и обмякла, повисая на чужих руках.

Клюв уже рядом и помогает Тени тащить потерявшую сознание Лаславу. Молодой воин из её сопровождения, стоя на четвереньках, надрывно кашлял от едкого дыма. А ветеран, прикрыв глаза ладонью и наскоро проморгавшись, уже всё видел. Он коротко размахнулся посохом, как алебардой сверху вниз ударил Клюва по голове.

Мир вокруг расцвёл яркими искрами, закружился хоровод из разноцветных звëздочек, один миг и мир стал белым. А невыносимая боль взорвала череп изнутри.

– Нет! – услышал Стрижатка собственный крик, – только не сейчас.

Он осознал себя лежащим на мостовой, захлëбывающимся пеной. Из невидящего глаза уже выглядывал на мир хищник.

– Нет! Нет! Нет! – закричал Клюв, обхватив голову руками. А хромой солдат уже заносил посох для повторного удара.

Спас его Алхимик, ударом ноги опрокинувший бочку с сельдью под ноги ветерана. Тот потерял равновесие из-за удара скользких рыбин и рухнул навзничь с высоты своего роста.

Тень бросила Лаславу, возвращаясь на помощь Стрижатке, но он оттолкнул её с криком:

– Девку, девку тащи! – а его самого уже подхватывали под руки Громила и Алхимик, устремляясь к точке эвакуации – лавке кожевника. Позади пыхтела Тень под тяжестью пленницы.

Молодой воин, откашлялся и потянул меч из ножен, левой рукой вытирая слëзы от дыма. В густом сером тумане он отчëтливо увидел серый плащ, волокущий Лаславу. Он прыгнул вперëд и, отточенным движением, как на многочисленных тренировках сделал выпад, нанося колющий удар, способный пробивать доспехи.

Но тут ему на спину стремительно вскочило что-то яростно визжащее и впилось зубами в правую руку. От неожиданности и боли, юноша вскрикнул, удар ушёл немного в сторону. Он развернулся, стряхивая с себя напавшего и рубанул мечом наотмашь.

– Ах ты, крысëныш! – выругался он, глядя вслед теряющемуся в дыму Воробью. Только кровавая дорожка на грязной мостовой осталась. Но нужно спасать Лаславу. И юноша помчался в сторону, куда ушли с ней беспризорники. Едва не свалился в открытый люк, из которого валили густые клубы едкого дыма.

– Я вас достану, крысы! – прошептал он, стряхивая кровь с меча.

Глава Четвëртая. Крысы и совы

Империи. У каждой империи своя судьба и предназначение. И свой путь. Как у человека. От момента рождения и до последнего этапа в её истории. Будь то гибель или перерождение во что-то новое. Но что такое судьба отдельно взятого человека глазами империи? Мгновение. Пыль. Муравей под ботинком, которого никто даже не заметит.

Тело лежало на носилках прямо посреди тронного зала. Рядом с задумчивым видом стоял протосеваст Соларха Кириад Феоктент. Сам Соларх восседал на троне и, подперев голову, вопросительно смотрел на своего помощника.

– И для чего здесь «это»? – поморщившись, наконец спросил правитель Эоссии.

Кириад скинул покрывало и показал небольшую ранку, как просто царапину, подмышкой.

– Солнцеликий, это тот самый раб, который подал тебе алтейский свиток. Мы долго его искали, думали сбежал, а он, оказывается, всё это время был совсем рядом. Нашли по запаху в подсобке, – Феоктент почесал переносицу, – я говорил с нихтиархонтом, по его словам, убить таким ударом способны только его лучшие силентиарии. И то таких мастеров кинжала всего несколько человек в империи. А рядом с телом нашли это. – Он с лëгким поклоном передал Соларху золотую монету с профилем алтейского императора.

Правитель повертел в пальцах монету, отметив царапину в виде полумесяца.

– Нас пытаются столкнуть лбами, – сказал он.

– Да, Солнцеликий, – согласился Кириад, – монета алтейская, эта царапина – символ агентуры Хузгарда, раб убит прямо во дворце под носом у стражи. Они подобрались слишком близко.

– Найди того, кто это сделал.

Феоктент склонил голову.

– И ещё, – побарабанил Соларх пальцами по подлокотнику трона, – кто убил этого… как там его… Магаласа? Алтейцы?

– Уверен, что нет, – возразил Кириад, – не их почерк. Возможно акция устрашения Хузгарда, но вряд ли. Магалас был нужен им. Через него шëл нелегальный поток рабов в обе стороны.

– Кто-то из наших? Тайный мститель?

– Нам убирать его тоже не выгодно – проще контролировать одного Магаласа, чем десяток отморозков, режущих друг друга. Месть – такой вариант рассматривается, но не как основной. Думаем, что просто их внутренние разборки.

– Разберись с этим. – приказал повелитель, – мы должны гарантировать безопасность жителей Райского Сада. Это залог стабильности государства.

Кириад поклонился. Ему было плевать на криминальные разборки, но его, как и повелителя тревожило, что это всё произошло в элитном районе города и никто ничего не заметил, не видел, не слышал. Так нельзя. Так к кому угодно могут прийти в следующий раз. Этот случай требовал показательного ответа неповоротливой, но могучей машины империи.

Гибель же раба встревожила и лично его. Оказалось, что чужой убийца спокойно хозяйничает на их территории, в святая святых. Под следующим ударом может оказаться даже он сам.

Однако маховик войны уже запущен. И отыграть назад не получится. Ни у Эоссии, ни у Алтеи. Весь вопрос лишь в сроках. И ещё бóльший вопрос: кому это выгодно?

Подземные тоннели дышали сыростью и затхлостью. Где-то капала вода, где-то бежала ручейками прямо по чëрным стенам и сливалась в центре с нечистотами, мерно текущими в сторону руин. В дрожащем свете факела настороженно мелькали попискивающие серые тени потревоженных крыс.

Клюв шёл впереди. До боли сжимая острые грани своей заточки, так как боль головная отдавала раскалëнным металлом, с каждым шагом впиваясь глубоко в кости черепа. За ним ковыляла Тень, прижимая руку к кровоточащему боку. Её лицо, обычно бесстрастное, кривилось в гримасе страдания. Ласлава, следуя позади со связанными руками, ловила каждое её движение взглядом.

– Всё, привал, – тяжело рухнул на сырой пол Клюв.

Беспризорники растянулись вдоль стены, выбирая наиболее сухие места.

– Зачем я вам? – тихо спросила Ласлава, – чтобы обменять меня на Рамира?

Боль будто взорвалась в голове. Клюв подскочил и с криком сильно ударил кулаком в стену.

– Будь он проклят! – закричал он, – трус! Сбежал, когда нас убивали!

Ласлава вздрогнула от неожиданности. Беспризорники тревожно переглянулись. Забегали глазами в поисках убежища.

– Кто сбежал? – не поняла лекарка, – откуда?

Твой Рамир сбежал, когда нас убивали! А потом, когда мы гнили в рабстве, расслаблялся на кораблях под охраной!

Озарение коснулось лица девушки.

– Вы из его рода? – обрадовалась она, – он искал вас…

– Врëшь! – в бешенстве указал на неё заточкой Клюв, – ты всё врëшь!

– Нет, это правда, – смело возразила Ласлава, – мы нашли его едва живого. Из-за ранения он мог потерять руку, из-за потери крови и заражения, он еле выжил. Мама смогла вылечить его. Несколько дней он не приходил в себя, бредил, звал постоянно кого-то, то Силамира, то маму, то какого-то Стрижатку…

Детское имя, прозвище, уже давно забытое даже им самим, ударило кувалдой по ушам, проникнув вспышкой боли в глубины мозга и… мир стал белым.

– Клюв! Быстрее! – выхватил из сумки флакон с обезболивающим Алхимик, но тот уже завалился на спину, забившись в судорогах. Изо рта обильно пошла пена.

– Поздно. Разбегаемся.

Но Клюв уже поднимался рваными нечеловеческими движениями. Склонил голову, по-птичьи разглядывая оставшуюся стоять перед ним Лаславу своим невидящим глазом. Видящий глаз подкатился и был почти закрыт веком. Девушка смотрела на него без страха, с жалостью. И, вдруг, она запела. Запела нежную и мелодичную колыбельную песню древичей. Точно такую же, как ей пела её мама в детстве. И сделала шаг к Клюву. Он замер, будто обомлев. Песня древичей оказалась очень похожей на песню степичей. Так пели и ему. Мама, после и старшая сестра Далила… К горлу подкатил ком…

Ласлава подошла совсем близко и протянула связанные руки к его изуродованному шрамами лицу. Стрижатка замер, как птенец в гнезде. Тепло от её рук обожгло кожу, проникая всё глубже и боль пятилась, съëживалась, и отступала, не в силах противиться этому теплу. Этому жару, изгоняющему боль, уже ставшую самоей сутью сущности Клюва.

Он вдохнул ароматный, свежий воздух родной степи, густо настоянный на травах. Впитавший в себя свет ласкового солнца и силу земли, и сделал шаг, отворив полог шатра. Дом. Мама готовит что-то вкусное у очага. Лепëшки. Она повернулась и улыбнулась ему.

– Заходи, сынок.

– Мама… – пролепетал он, как маленький, уткнувшись в её, пахнущие дымом, волосы, – мама…

Слëзы катились по щекам у обоих. И у Клюва, и у Лаславы. Беспризорники осторожно возвращались.

– Что?! Как… Как она?! – едва не споткнулся Алхимик.

– Ложись, сынок, – распахнула постель из тëплых шкур мама и Стрижатка свернулся калачиком в уюте и безопасности.

Клюв заснул прямо на полу. Впервые без кошмаров, провалившись в крепкий, целебный сон.

– Как ты это сделала? – спросила Тень.

– Он очень сильно ранен, – устало присела рядом Ласлава, – как и Рамир. И их раны не лечатся микстурами. Покажи мне свой бок.

– Не трожь. – отшатнулась девушка.