Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II

По прибытии назад, все расспрашивали: «Как все прошло? Какой вблизи Владимир Владимирович?», рассматривали медаль и часы. Я чувствовал себя странно и повторил историю около десяти раз, всякий раз умалчивая о некоторых деталях, о которых не хотел рассказывать командирам.

– Вот что, Абрек… – серьезно сказал мне Гонг, когда я приехал в Зайцево. – Помнишь, когда ты меня раньше спрашивал «какой у нас план?», что я тебе всегда отвечал?

– Что ты тут, в Зайцево, чай пьешь и бублики кушаешь, а я на передке и могу сам принимать решения. Потому что мне там виднее. Но я не забывал советоваться с тобой.

– Правильно. А теперь давай и ты тут будешь, в Зайцево? Хватит тебе уже там воевать. Навоевался, – твердо сказал Гонг. – Будешь мне тут помогать. Должность я тебе найду.

– А кто там командовать ребятами будет? – опешил я.

– Да я там уже назначил. Старые наши бойцы из компании. Викинги, помнишь у вас были?

– Помню, – грустно ответил я, представляя, как я сижу в тылу и перебираю бумажки. – Ну ладно, – нехотя согласился я, – раз вы так решили.

– Вот и славно! Вот и хорошо! – обрадовался Гонг.

Через два дня я, используя благовидный повод передачи дел, надел свою броню с каской, взял автомат и быстро выдвинулся в Опытное. На месте выяснилось, что ребята были сильно недовольны новым командованием и очень ждали моего возвращения. Я вышел на Гонга, спокойно доложил сложившуюся обстановку и получил добро на то, чтобы до конца своего контракта оставаться на передке.

– Здесь, в Опытном, до самого крайнего дня, пока Абрек у нас, старший направления только Абрек. И неважно, сам он физически в Опытном или нет. Старший направления – Абрек. Всем ясно? – вышел на связь с группами Гонг.

– Да.

– Принято!

– Ясно.

– Плюс!

Заработали рации всех командиров групп и точек.

17. Парижан. 1.9. Крайняя позиция

Как и на предыдущей позиции мы стали обустраивать быт, предполагая, что тут мы можем подзадержаться надолго: стащили в южные, наиболее защищенные, комнаты диваны и матрасы и заварили чайку. Наш дом находился по адресу: Украинская улица, 4 и был зажат с двух сторон еще двумя такими же домами. Мне необходимо было разработать логистику подвоза и выноса. Самым простым путем было наладить пути сообщения с Маркьятом или пробить южный торец дома, чтобы можно было выходить к стоявшему сзади дому Маверика.

– Маркьят – Парижу? Как погода?

– Плохо. В такую погоду лучше сидеть дома, – ответил Маркьят.

«Значит, снайпера работают», – перевел я наш секретный сленг на русский. Если бы он сказал «классно», то это означало бы, что можно передвигаться и перепрыгивать из дома в дом.

– Ладно, пока сидим дома. Конец связи.

В моей группе было достаточное количество человек, чтобы расставить фишки в сторону севера и обследовать дом, который нам достался. В подвале обнаружилось множество кладовок, где жители хранили закатки и съестные припасы, и большая комната, по которой было видно, что тут раньше была тайная комната подростков.

– Смотри, Парижан! – подсветил мне Крепленый надпись на стене. – «Опасная зона! Взрослым не входить!»

– Везде все одно и то же… – улыбнулся я. – Хоть в Брянске, хоть в Бахмуте.

– А что это?

– Ты что, Санек, в детстве по подвалам не шкерился? Дети.

– Точно! Я уже и забыл, что это такое…

До украинских домов было триста метров, между которыми находилось открытое, ничем не застроенное, пространство. Понимая, что основная опасность может прийти только с севера, мы заминировали подходы противопехотными минами и оборудовали безопасные выходы с южной стороны. Забаррикадировав север, мы решили, что будем заходить туда только для работы по противнику, чтобы минимизировать наши потери. После этого стали пробивать в подвале переходы между подъездами. Стянув все свои вещи и БК в подвал под средним подъездом и оборудовав там печку, мы окончательно освоились на 14-ой точке.

Утром к нам пришел посыльный от Флира, потрепанного вида боец преклонного возраста, лет около пятидесяти, с позывным Планшет.

– Привет, Парижан.

– Здорово, дед. Ты чего пришел? – недоумевал я, для чего Флир прислал мне этого пенсионера.

– Так я за мопедом. Флир сказал прийти, наладить и отогнать в тыл. Им там он зачем-то нужен.

– Ясно, – кивнул я Планшету. – Но скутер мы оставляем себе.

– Эээ… Гонг сказал и ружья забрать у вас еще. Охотничьи, – с виноватым видом, как будто он отнимал у нас сокровенное, промычал он. – Две штуки.

– Это да. Я обещал подогнать Гонгу. Двустволка и нарезное одно.

Мы достали из полуподвала мопед и привязали к нему ружья, чтобы Планшету было удобнее. Там же, в подвале, находилась канистра с бензином. Дед довольно быстро осмотрел мотор и, что-то подкрутив и почистив свечи, завел его.

– Работает дырчик! – радостно заявил он, газуя.

– Осторожнее, смотри, старый.

– Сейчас прогрею и погоню.

Мы попрощались с Планшетом, и я пошел по своим делам внутрь дома.

Через час группа эвакуации привела к нам пополнение, которое мне давно обещали – пулеметчиков Зигу и Фенело.

– Братан, у вас там двухсотый валяется у подъезда, – с ходу заявил Зига. – Что за человек?

– Да ладно? – удивился я. – Кто?

Привыкнув к постоянному шуму войны: выстрелам, прилетам и взрывам, я давно не обращал внимание на эти звуки. И, по всей видимости, даже не слышал, как стреляли. Я аккуратно выглянул в окно кухни, которое выходило на подъезд, и увидел Планшета, лежащего в нелепой позе поверх мопеда. Глаза его были открыты, а изо рта текла кровь.

– Судя по крови изо рта, снайпер, – предположил я.

– Странно, что он по нам не стал стрелять, сука, когда мы бежали, – обрадованно процедил Фенело.

– Вот, дед… Погиб за мопед, – выглядывая через мое плечо, произнес молодой боец не из моей группы.

– Ага. Жадность фраера сгубила, – кивнул второй, стоявший с ним рядом.

– Вы, бля, о чем? – напрягся я. – И, кто вы?

– Я – Сливки. А это Сасиген. Мы за мопедами пришли.

– Так Планшет же за ним пришел? – ничего не понимая, жопой почувствовал я что-то мутное.

– Дело было как? – начал Сливки. – Мы себе намутили мопед с Блондином, – кивнул он на своего напарника, – вообще у него позывной Сасиген, но я его Блондином зову, по зоновскому погонялу, – улыбнулся он.

– А Планшет при чем?

– Тут приходит чувак на эвакуацию, говорит: «Мы там в доме два мопеда нашли…» Я у Флира попросился сюда сбегать с Блондином, забрать их. А тут Планшет: «Я тоже хочу мопед! Один мой, один ваш». И, пока мы там собирались, Планшет уже сюда побежал.

– А мне сказал, что Флир его послал.

– А что он еще скажет? – грустно улыбнулся Блондин. – Это же Планшет. Он со строгого.

– Мы приходим на эту позицию, смотрим, он уже мотоцикл выкатывает. Мы ему говорим: «Давай поможем». Он говорит: «Давайте, шагайте дальше!» И стоит, мучается, не может его спустить по ступенькам. Мы стоим, смотрим на него. Он одуплился и заднюю врубил. Говорит: «Малолетки, помогите мотоцикл выкатить», – Сливки опять заулыбался. – Я самый младший во всем взводе, вот он меня малолеткой и называл.

– Да, для Планшета все малолетки. Ему лет-то за полтинник.

– Мы ему говорим: «Куда выкатить? На улицу? На открытку?» Он говорит: «Да». Мы ему говорим: «Гонишь, что ли? Давай мы тебе поможем его укатить. Пока ты будешь заводиться, по тебе могут и артиллерию навести». А он испугался, что мы у него мопед его отожмем, и не согласился.

По итогу, мы ему его выкатили, пошли второй мопед смотреть, но он бесполезным оказался – большой и без ключей. Назад выходим, а тут вы… И он…

– Как доставать будем? – спросил командир эвакуации.

Час мы пытались зацепить Планшета кошкой, чтобы подтащить поближе к выходу из подвала, но тот был грузным и зацепился за мопед броником. Отчаявшись это сделать, эвакуация решила забирать его на рывок. Мы выстрелили из ракетницы в землю, метрах в десяти от Планшета, чтобы ослепить снайпера, и кинули две дымовухи. Как только они разгорелись, один из бойцов из эвакуации подбежал к Планшету и затащил его в подвал. В последний момент, когда они уже загружали его в подвал, боец положил руку на бетонную плиту, и снайпер тут же попал ему в нее выше локтя. Уколов трофейный обезбол, я стал перетягивать ему руку.

Жизнь на позиции потекла размеренно-военная. По нам работала арта, минометы, птички скидывали ВОГи. Снайпер продолжал охотиться за нами и группами эвакуации, и мы с Фенело, бурятом, который в Чечне был снайпером, решили вычислить его. Я нашел длинную тонкую трубку и стал вставлять в нее сигареты, чтобы спровоцировать его на выстрелы. Мы долгое время не могли понять, где его позиция, но Фенело засек небольшой домик в частном секторе, откуда предположительно он щелкал по нам. Мы вышли на наших тяжей и развалили этот дом до основания. Судя по тому, что на какое-то время работа снайпера прекратилась, Фенело его вычислил.

То ли от сырости, то ли от переутомления и истощения нервной и защитной систем организма пацаны стали болеть. Это было похоже на КОВИД, который охватывал все тело и весь организм целиком. Все начиналось с бронхита и кашля, следом поднималась температура под сорок, и боец становился почти недееспособным. Я переживал, что в таком состоянии кто-то нестойкий словит глюк и наделает делов, как те бойцы, у которых не выдерживали нервы, и они совершали необдуманные поступки. Пару таких историй мне рассказали во время посиделок. Тело одного из таких пацанов нашли заминированным на самой крайней позиции, которую заняли Юнайтин и Виват. Пацан не выдержал напряжения и в одиночку пошел в накат на хохлов. Что им двигало, мы уже никогда не узнаем, но такие случаи происходили и со стороны украинцев, и с нашей. Другой боец, выжив после прилета мины, во время которого погиб весь его расчет, засунул гранату под броник и подорвал сам себя.

Больше всех в моей группе болел Крепленый. Как человек ответственный, он сразу переехал в отдельную комнатушку, чтобы не заразить нас, и утеплился вещами, которые нашел в доме, чтобы не сильно мерзнуть. Я старался его не трогать, пока он не придет в норму, и на какое-то время даже забыл, что он есть.

Мы сидели с Сальником и как обычно трепались за чаем о чем-то и ни о чем конкретном, когда в комнату вошел гражданский в пальто и старинной норковой шапке. Я инстинктивно схватился за автомат.

– Парижан, ты чего? – сказал гражданский знакомым голосом. – Это же я, Крепленый!

– Бля! Санек? А я уже хотел бежать пизды фишкарю выписывать, что пропустил сюда мирняк.

– Не-не! Это я.

– Тьфу, дурак! Что ж ты шубу-то нацепил?

– Холодно! Болею!

– Ладно, иди отдыхай.

Крепленый налил себе кипятку и шаркающей походкой пенсионера удалился в свои покои.

Хохлы, неожиданно для нас, больше обстреливали не северную сторону нашей позиции, а южную, которая была от них дальше. Хотя логика их действий была понятна. Через юг заходили наши группы подноса и эвакуации. За которыми те и охотились вместо того, чтобы попусту тратить БК, разрушая голые стены.

Мы по-прежнему в основном занимались обстрелом «Ешек». Бывали дни, когда мы выстреливали по ним десятки зарядов РПГ, усиленных пластидом и мелким железным мусором. Это приводило к контузиям, и, порой, отстреляв несколько десятков гранат, я начинал блевать. Вместе со мной работал Ваня, с позывным Герой – парень кавказской национальности, который, как и я, был фанатом РПГ. Я приставил к нему Вилладжа, тот заряжал ему морковки, а Ваня без перерыва обстреливал те позиции, которые нам указывали Тельник и Флир.

– Работаем по позиции «Г-1». Одинокий домик в леске перед частником. Там еще окопы. Видишь? – корректировал меня Флир.

– Вижу. Ваня, новая цель! – только успевал я выдать ему команду, как он тут же принимался за дело.

– Сколько морковок осталось, Парижан?

– Штук семьдесят.

– Мало! Очень мало! – смеялся он. – Нам нужно двести! Закажи еще!

В первую неделю января мы с хохлами в основном перестреливались и копили силы для дальнейшей войны. Трехсотметровая открытка, которая разделяла наши позиции, не давала нам предпринимать лобовую атаку, поэтому командование приняло решение заходить с правого фланга. Наша группа пошла на штурм домика в лесу, который одиноко маячил посреди поля и был окружен окопами. Судя по тому, что я слышал в рацию, там погибло и было ранено много наших товарищей. Часть группы запрыгнула в украинские окопы, которые были затоплены, и всю ночь просидела там по пояс в воде. Пацанов крыли минометами, птички сбрасывали ВОГи, а оттянуться им оттуда не было никакой возможности. Они перли, и своими телами пробивали дорогу вперед, в частник. А мы продолжали поддерживать их огнем из РПГ и пулеметов.

– Братан, что у тебя с глазами? – обеспокоенно спросил меня Вилли.

– А что с ними?

– Кровь идет. Капилляры полопались. Хватит тебе стрелять.

– Охренеть!

Я чувствовал, что из-за напряжения и постоянной ответственности за группу и позицию со мной происходит что-то неладное. Постоянные обстрелы, невозможность нормально поспать больше двух часов истощили меня, но отпустить контроль я был не способен. Это была ловушка. Я переживал за себя, еще больше я переживал за пацанов и свой авторитет командира. Параллельно я слышал все переговоры о штурмах, крики, мат и непрерывную информацию о потерях. «Как же это выдерживают Гонг и другие командиры?» – спрашивал я себя, понимая, что у них еще больше ответственности. При этом мне некому было рассказать об этом, и я подавлял это в себе…

Одиннадцатого января мы нашли странную дверь, бронированную и наглухо закрытую решеткой. Мы заложили пластид и взорвали ее. За дверью оказалась элитная квартирка, забитая брендовым шмотьем, парфюмерией и зарубежной техникой. На стене висела двухметровая плазма с приставкой, а по полкам были расставлены коробки с кроссовками и стопками сложены вещи и банки с тушенкой.

– Нихера себе! – присвистнул Труе. – Сто процентов, барыга жил!

– Возможно… Если найдем наркоту или алкоголь, сразу отдаем в штаб! – предупредил я всех, испугавшись, что мы не выдержим соблазна. – Я уже три месяца тут, и мне в ДРГ не хочется.

– Хорошо, – согласились со мной пацаны.

Было странно сидеть в этой ВИП-квартире, рассматривать всю эту роскошь, брызгать на свое вонючее тело дорогой парфюм и слышать разрывы снарядов и мин за стеной. Слышать, как где-то идет бой, и кто-то кричит в рацию: «У нас тяжелый триста! Нужна срочно эвакуация!»

Обступившая меня реальность богатой мирной жизни и звуки снаружи были настолько несовместимы между собой, что во мне поднялась волна злости, тут же сменившаяся печалью и болью за себя, пацанов и вообще, черт знает, за что. Эта комната была как мираж, как неосуществимая мечта, к которой каждый из нас стремился прийти к концу контракта. Хотелось остаться в ней навсегда и больше не выходить наружу, где был ужас, лишения и смерть. Каждый из нас мог надеть свои грязные, давно не мытые тела в лучшие одежды, которые мы только могли себе представить. Надеть чистые трусы и белые носки, стоящие больших денег. Свитера и брендовые кроссовки. Напялить на себя все, о чем мы даже не мечтали, но это никак бы нас не защитило. Поверх всего этого дорогого барахла нам бы пришлось надевать броники и каски. Я даже себе представил мысленно эту картину, как мы в шмотках самых модных европейских брендов идем в накат, пугая своим видом и своих, и хохлов. Вещей было так много, что можно было бы одеть и соседние позиции. Мы разобрали самое необходимое: трусы, носки, свитера и подштанники.

– Кроссовки кому-то нужны? «Лакоста» или «Премиаты»? – важно спросил Множитель.

– Да ну нахер, – усмехнулся я горько. – В этих белых кроссовках тебя снайпер просто из принципа убьет.

– Давай мне! – схватил кроссовки Сальник.

– А это я заберу! – потянул руки Вазуза.

В моей голове щелкнул какой-то тумблер. Этот мир роскоши и беззаботной мирной жизни умножился на голоса из рации, где пацанам в открытых окопах приказывали держать позиции под огнем и обстрелом «Градов», и я взорвался:

– Блять! Прекратите эту мародерку! Там за стенками наши пацаны погибают! Их там сейчас в куски рвет! Они там в грязи и воде мерзнут! А мы тут носки, сука, делим и дольчегаббаны! – орал я. – Хватит!

От моей истерики все замерли и странно смотрели на меня, не понимая, можно ли продолжать или нужно остановиться. Повисла неловкая пауза.

– Парижан… Братан… Ты чего? – стал меня успокаивать Множитель. – Мы все понимаем… Но грех не воспользоваться. Вещи-то хорошие.

– Ладно… Просто я устал, – сел я в шикарное, удобное кресло и уставился в пустой экран плазмы. – Делайте, что хотите. Только меня не подставляйте.

От того, что я проорался, и из меня вышла моя дурная энергия, я смог поспать дольше обычного и на утро почувствовал себя намного бодрее и лучше.

18. Изер. 1.6. Новая группа

Я сидел ночью на фишке и пытался вычислить какого-нибудь зазевавшегося хохла в тепловизор, вдруг услышал в переговорах, что со всех позиций собирают толковых бойцов для формирования новой непонятной группы. Всех собирали на школе у Тельника, заместителем которого стал мой знакомый Пикша. Бои, исходя из того, что я слышал, уже шли на границе между Опытным и Бахмутом, что само по себе было знаковым событием для всех. Наши закрепились в крайних домах, находящихся почти сразу за садиком, перед большим пустырем, и судя по переговорам по рации, не могли продвинуться дальше. Перед ними, как и перед нами, простирались поля, перерытые окопами и укрепами хохлов, которые пришлось бы штурмовать в лоб, что привело бы к большим потерям. Отстояв свою фишку, я уже собрался было расслабиться и отдохнуть, как на меня вышел Пикша.

– Изер, брат, нужно чтобы ты в течение пары часов прибыл в штаб, на школу.

– А что случилось? – вырвался у меня вопрос.

– Тут все узнаешь. Давай, собирайся и приходи.

– Хорошо, – ответил я и почувствовал смесь тревоги и интереса.

Я нашел Резона, передал ему суть приказа и пошел собираться. Через час я обычными нашими тропами, без особых происшествий добрался до школы и стал ждать дальнейших указаний.

Пока я сидел в подвале и наблюдал за движухой, которая тут происходила, я успел познакомиться с дядей Валерой Лэдом и посетить импровизированную часовню, которую тут организовали в одной из комнат подвала школы. Комната была чисто убрана и освещена. На стенке висело несколько икон, а справа от входа, прямо на стене, были написаны позывные пацанов, которые погибли во всех операциях разведвзвода седьмого штурмового отряда. Тут же лежал карандаш, которым я решил вписать имена Гурамыча, Чернухана и Братана в этот длинный список позывных. Немного подумав, я дописал к Братану – «футбольный фанат». Закончив дело, я автоматически перекрестился и вышел в большую комнату, где забавного вида мужичок с позывным Федот спорил с другими бойцами на философские темы.

– Вот ты говоришь, рай, ад… А кто из вас точно знает, что там будет? Каждый народ себе загробную жизнь по-своему рисует. А почему? – обращался он к хорошо экипированному бойцу в тактических наушниках.

– Ну, и почему? – нехотя спросил тот.

– Да потому что задача любой религии – преодолеть порог физической смерти! Вот почему! Это же экзистенциальный вопрос!

– Какой? – не понял боец.

– Ялома, Камю и Сартра, значит, ты не читал… Ну, ладно. Объясняю на пальцах. Жизнь любого из нас конечна. Так?

– Допустим… – осторожно кивнул его оппонент.

– Это ужасно! Но! Это заставляет людей придумывать разные смыслы, чтобы не так ссать, когда задумываешься, что тебя не станет. И каждый из нас делает это по-своему. Кто-то… Как там? – Федот поднял палец вверх. – Сажает дерево, строит дом, растит сына… То есть, тем самым, хочет приобрести бессмертие простыми способами. Я продолжаюсь в своих детях, своих постройках и своих произведениях. А кто-то идет религиозным путем. Понимаешь?

– Возможно… – так же неопределенно ответил боец. – Говори конкретно, Федот, к чему ты клонишь? Не тяни…

– Понятно… – смерил Федот его высокомерным взглядом. – То есть говорить в стиле «мама мыла раму»? Ну, хорошо… Возьмем викингов, у которых был культ воинов. Что из себя представляла Вальхалла – рай скандинавский?

– Ну, ясно что… Место, где авторитетные воины сидят за столом с богами, пируют, едят ништяки всякие, рассказывают военные байки, с валькириями и девками кайфуют, а после начинают рубиться на мечах, режут друг друга и так бесконечное количество лет, пока конец мира не наступит.

– Вот! До самого Рагнарька! То, что им приносило удовольствие в жизни, они перенесли и в загробную жизнь! Будешь настоящим воином – получишь бонусы! Будешь себя вести правильно – за гробом тебя ждет награда! Именно поэтому викинги не боялись умирать и придумали эту присказку: «Быть воином – жить вечно!»

– Понятно…

– Поэтому можно верить, во что угодно. Богов, религий в истории человечества было и еще будет миллион, – уверенно сказал Федот. – Может, это тело, – он похлопал себя по бронику, – это зона или ад!

– Ха! И как же мы в ней сидим? – улыбнулся другой боец, судя по куполам, набитым на кистях рук, отсидевший много лет.

Мне стало интересно, что ему ответит Федот, я придвинулся ближе и присел, внимая местному философу.

– Да вот так! Накосячила душа перед Богом, ее раз – в тело поместили и на землю. Страдать, учиться и исправляться. Кто готов исправляться, тот работу над собой проделывает, а кто нет, тот и дальше живет по-скотски.

– А условно-досрочное бывает? – со смехом задал вопрос еще один боец.

– Конечно! Внезапная смерть, например. Или вот, война… Массовая амнистия!

– Ну ты, Федот! Умеешь! – уважительно сказал он. – Значит, долгожители – это типа сильно накосячившие перед Богом души? – ухмыльнулся он. – А где небесный Уголовный Кодекс почитать можно?

– Тут-то он тебе зачем? – отрезал Федот. – Освободишься – узнаешь, – показал он пальцем вверх.

– А раскрутиться на новый срок можно? – подвинулся ближе мужик с куполами. – Добавить могут тебе?

– Конечно… И даже в БУР попасть. Ты и так в теле, как в тюрьме, а тут еще и в зону попадаешь или рождаешься рабом каким-нибудь.

– А если умер младенцем…? Это пятнадцатисуточники? – засмеялся он в голос. – Вот ты чешешь, Федот? Как по писаному! – восхитился заряженный боец с наушниками. – Хоть записывай.

– Так и записывай! – согласился он, видимо не лишенный здорового тщеславия.

«Если так думать про жизнь, то умирать не так страшно. Целая тюремная философия вырастает», – увлекся я фантазиями Федота.

– Идея конечности бытия может пугать, а может и мотивировать. Раз мы все умрем и ничего назад не повернуть, то жизнь должна быть прожита максимально приятно или полезно, а не бессмысленно, – произнес он.

– А на войне-то как это поможет?

– А знаешь ли ты, как новгородцы Киев брали? – неожиданно с философии перешел Федот на историю Древней Руси.

– Нет, – как и я, опешил оппонент Федота. – Когда же это?

– При Ярославе Мудром. Он-то их на Киев и повел, кстати. Когда папаша его представился, его братец Святополк тут же престол в Киеве и захватил.

– Типа район влияния делили?

– Райооон… – протянул Федот. – Княжества! Чтобы объединить в государство. В будущую Русь!

– А чего же они, по-братски не смогли договориться?

– Так Святополк ни с кем договариваться и не хотел. Так бывает, когда предыдущий правитель не оставляет после себя четко посаженного преемника, – продолжал Федот голосом народного сказителя, сложив руки на груди. – Святополк сначала усмирил братьев Бориса и Глеба, а потом задумался и о Ярославе, которого хотел к рукам прибрать.

– Типа, брат на брата? По беспределу, в общем?

– Угу, – кивнул Федот. – А княжил тогда Ярослав в Новгороде Великом! Городе вольном и торговавшем с Европой. И народ в Новгороде поэтому был свободолюбивый, но Ярослава поддержал. И они, значит, пришли под Киев и, понимая, что тут нужно по-любому верх брать, переправились на ту сторону, под самые стены, и сожгли сзади себя все свои корабли.

– Это зачем? – спросил тот, что с куполами.

– А чтобы пятисотиться вариантов не было, – пояснил за Федота боец в наушниках.

– Правильно. Когда отступать некуда, и мыслей бежать нет. Все! Только вперед.

– Так взял Киев-то Ярослав?

– Конечно. И не раз. Лет через несколько после того, как Киев взбунтовался, он еще варягов привел и взял его повторно. Поэтому, Киев усмирять, когда он воду мутит, дело не новое, – усмехнулся Федот.

– Нам тоже особо отступать некуда, – подвел итог один из бойцов, слушавших Федота. – Значит, мы победим.

Я еще немного посидел с пацанами, слушая их базары, а потом нас позвали на совещание. К моему удивлению, вместе со мной пошли и тот, что с куполами, и тот, что с наушниками.