Муромские фантасмагории. Часть 2

Я вспомнил тот двор: его фасад был предельно мрачен, вышеупомянутая выцветшая двухэтажка, окна в ней были либо плотно занавешены, либо заколочены, в остальных, в костяке деревянных ветхих рам, никогда не брезжил свет. Я полагал, что дом заброшен, но то лишь иллюзия, стоит зайти во двор и вашему взгляду предстанут дивные по своим краскам и уходу палисадники, множество цветов, аккуратные дворы и подстриженный газон. Когда мы с Романом туда пришли, превозмогая детский страх, он сказал, указывая на все это: «Смотри, Америка». И действительно словно врата в иной мир, где жизнь отдыхает, а не рвется отдохнуть. Теперь понятно, почему столь отталкивающий вид у первого дома, той горгульи, что самое место предварять кладбищенскую ограду, но она стоит на посту в рай. Если бы я мог остаться навечно в одном из мест, я бы выбрал Старый Южный, если бы я был объективен – улицу Энергетиков.

Точнее не улицу, но двор из нескольких двухэтажных коробок на манер южных. Я это место никогда не поминал, оно жило исключительно в моем детстве. Меня с ним ничего не связывало ранее. У меня не было там ни друзей, ни знакомых, лишь одна неразгаданная тайна. Я побоялся войти во двор, боясь обрезать ту малую нить разгадки. Как всегда где-то по стеклу пустить трещину, надорвать страницу или капнуть на новую скатерть.

Завтра я приду туда же, когда все вновь будет в цвету и птичьем пении, и обязательно навещу тех самых нежданных гостей с ответным визитом. И не гроза, а солнце будет со мной эмиссаром.

Проходя крыльцо своего дома я заметил на дверях множества бумаг с объявлениями: продам, сниму, сдам – все с отрывными номерами. Здесь были и рекламы лотереи, новых магазинов и распродаж. Было и одно молебное: пропала девочка Таша. Довольно давно, прилагалась и фотография. Просьба оказать помощь в розысках.

Объявление старое, бумага выцвела и уже пожелтела, но в отличие от остальных, оставалось нетронутым срывом соседских рук – ценителей голой дверной красоты. Как-то ее судьба сложилась?

Я стаскивал с себя влипшие в меня вещи, когда услышал степенный звонок в мою гостеприимную дверь, звонок обстоятельный и деловой из троекратных коротких с одинаковыми промежутками между ними. Конечно, на такой солиднейший звонок я открыл дверь, ибо если не открыть ее сейчас, не следовало бы впускать и первых со звонками хаотичными, а то и вовсе с наглым стуком.

Вошел осанистый господин с пшеничными бакенбардами.

– МоррИс, – глядел он прямиком в мои глаза, в его же – сверкало зеленое пламя, – именно МоррИс, а не МОррис.

– Входите, – пригласил я его робея по-рабски перед превосходительством в классе, а затем, – присаживайтесь, чему могу быть полезен?

Моррис обнюхался, и так поняв, что их звериные повадки довольно страны, я предложил ему стул вместо кресла.

– У Вас уже сегодня были гости, не так ли? – глупо было отрицать очевидные для его чутья вещи, – так где Вы их прячете?

Он стал бесцеремонно ходить по квартире, открывая шкафы, заглядывая под кровать.

– Они все ушли, – пытался я сохранить самообладание, – все вместе, по одному, вдвоем.

– Где они? – не вопрос, но пристальная пытка.

Я уже хотел выдать все, что знал, но через пару вздохов лишь сказал:

– Страшный Вы человек Моррис.

Я думал, что буду разорван на месте. И тогда уже будут предавать, а пока еще хватает духу искать украдкой ножи.

Но Моррис переменился, присел на кухне нога поперек ноги и закурил, предложил мне, я не отказался. Более того, расхваливал сигарету, которую еле сдерживал в легких, боясь зайтись в кашле, так и держал позыв в себе, пока он не скопил достаточный для прорыва импульс, когда я уже не в состоянии был терпеть. И я закашлялся.

– Вы не курите, – всмотрелся в меня Моррис с непониманием, – зачем же взяли сигарету?

– В такие моменты принято курить вдвоем.

Свою Моррис уже добивал. В нем были семейные звериные черты, но значительно более растворившиеся в человеческом облике.

– Знаете, – начал успокоившись он, – пусть остаются там, где они прячутся, лишь бы не выходили в этот мир. Не знаю, что уж Вам обо мне наговорили, но у меня опасаться их оснований не меньше, чем у них опасаться меня.

Я любовался его статью, великолепно сложенной в грациозных движениях, будто сам милорд. Элегантно одет и дорого надушен, в сравнении с этим джентльменом Альфред – отребье.

– Ничего страшного нет, чтобы они освежались в грозу раз в год, – уже деловито теоретизировал он, – однако Вы же читали Писание? И явится антихрист из кровосмесительного чрева и будет он внешне красив, как ангел, и кроток, как агнец, но приведет он с собой уродов страшных и прокаженных, чуму, войну и голод.

В проповедях он был тверд.

– Но пока они не принесли страшный приплод, пусть живут себе на здоровье. Помните, апокалипсис начинается с рая.

Он направился к выходу столь широким шагом, что я еле поспел за ним, опасаясь, что он вынесет дверь.

– Одумайтесь, – сказал его профиль через плечо, – миры пересекаться не должны.

Померкли впечатления ночи, смешиваясь и гася драматизм, ужас и отвращение. И как мне не импонировал Моррис, вмешиваться в их семейные дрязги я не хотел, потому не принял ни одной из сторон. Но и на этом труды верного дверного оповестителя не завершились, и вот уже мои ноги торопливо шаркают по паласам на два протяжных. Я просто успел, звонки бы продолжались до бесконечности, и вот почему. На сей раз моим гостем была женщина средних лет с мальчуганом, совсем малым, хмурым и неразговорчивым, женщина была страшного вида, ее волосы были черны, но с сильной проседью, что казалось сама зима вихрится в ночи. А эти ее безумные глаза полные судороги многим страшнее, нежели уродство Феликса или властность Морриса.

– Аксинья, – сквозь зубы протянула она мне свою ладонь, холодную как стратосфера.

Я глядел в ее лицо, и чем дольше вглядывался, тем меньше находил людского в нем. Одета она была по-монашески в черную рясу, верно совсем полоумная, само собой подол ее изгваздан непогодой, что меня успокоило: она не прилетела прямиком на молнии.

– Ваш младший? – кивнул я на пацана, который тут же спрятался за мать.

– О, чудо, что Вы его видите таким, каким его вижу я, – по всей видимости чудо у нее связано с чем-то болезненным, судя по гримасе, – остальные говорят, что я таскаю косточки на веревочке, боятся меня, мол, вот я сумасшедшая.

От ее торжества разило алкоголем, табаком, тухлой капустой и мокрой псиной.

– Так расскажите мне о своем муже, – дивился я несоответствием связи.

– Мой муж, – ее лицо кривила кислота, – изверг, монстр, каннибал, не иначе.

Из них двоих, я бы предпочел его компанию, нежели общество святой матери многих детей.

– Вы не понимаете, – начала она развеивать мое непонимание, – я подверглась с его стороны насилию, но то был лишь миг из вечности моих страданий. Я понесла, нелегко в нашем нищенстве родить шестерых, еще труднее их прокормить, вырастить. Благо одного удушила пуповина, прости Господь, – крестилась она, – не слушай малыш, – но мальчуган исчез.

Я принялся было искать его по квартире, но она меня остановила:

– Он всегда исчезает, когда кто-то упоминает о нем как о покойном, но он всегда со мной, – показала она на чело своего безумия, – Вы не видели ужасное детство, которое ни один инферналист не напишет в своих картинах, когда он на мою малютку, девочку, чистую как ангелы, растерзал ее словно дьявол, как трещали в его челюстях ее слабые молочные кости и ее предсмертный крик таял в его смакующем удовольствии, упиваемом ее кровью, и наслаждение, жуткое, как у огня, испытывали его глаза жадно поглощая родную дочь.

Я был заворожен ее адским повествованием, меня зашатало, ее слова и эмоции сплавлялись льдинами в моих жилах. И хотелось кричать и плакать, молить прощения и спасения.

– Мне оставалось лишь крепче прижимать к себе оставшихся детей, вопящих от голода и ужаса, а я не в состоянии отвести взгляда от останков той, что не наречена, коей не суждено вырасти и видеть свет, пока ее доклевывали вороны-падальщицы, злым гарканьем насмехаясь, воздавая хвалу за пир.

Она словно вытащила из меня все краски жизни и набила до отказа горем и отчаянием.

– Двое из оставшихся сильно болели, страшная проказа, знаете ли, вначале похожая на утренний сон, но день ото дня она разрасталась и набухала.

Повествованию ее аккомпанировал сам гром.

– И вот уже глаза их заволокло недугом. Каково это видеть матери и не иметь возможности помочь своим детям, а те пищали от боли, утихая лишь на время при кормлении. Затем один из них стал есть все меньше и меньше, пока не перестал есть совсем. Я его трогала, но в ответ звучало лишь слабое дыхание. Он был еще теплый, но уже уходил. Что думал он в этот момент, ждал ли помощи или жаждал быстрее покинуть жестокий мир проклятый навеки детскими мучениями? Второй боролся за жизнь отчаянно, не отходил от моей груди, боясь больше не найти ее, а затем в мое отсутствие явился некто и забрал всех.

– Кто? – прошептал поседевший я, потерявший волю и душу, и голос.

Я знал ответ, но этот направленный на меня палец, прямотой напоминавший стилет, и бездна черных глаз убили меня наповал, и это «ты», совпавшее с громовым залпом остановили мое сердце. Я хотел сглотнуть и не мог, ком в горле был огромен и угрожал мне удушьем. Но ожившее сердце робким импульсом протолкнуло его внутрь. Меня затошнило, а Аксинья похлопала меня по плечу, приводя в себя.

– Как я орала, как страдала, не находя места себе и не находила места того самого, куда ты их спрятал. Я проклинала, и я помешалась. Пока наконец не пришел ко мне мой маленький утешитель, – и она обняла внезапно появившегося в дугах ее рук мальчика, также хмуро и молчаливо на меня косившегося исподлобья.

– Простите, – шептал я, достигнув дна человеческой вины.

– Не стоит. Позже я возблагодарю тебя за то, что ты сотворил величайшее добро, спас их от неминуемой опасности страшного мира, переместив их в мир вечного лета и радости, где их не мог настигнуть самый ужасный из кошмаров – их отец. Я перестала их искать, ибо он следил за мной долгое время, думая что это мои ходы. Но и я за ним присматривала, зная что его поиски бесплодны. Как-то раз он изловил ворону, стал трепать ее нутро, вороны в нашем мире не такие как в вашем, они огромны как собаки. И тогда в пытке вырванных кишок и разлетевшихся перьев на последнем издыхании ворона прокричала одно лишь слово: «Шарп!»

Этот «Шарп!» мое представление сделало крайне выразительной картинкой.

– Но более ему разузнать не удалось. Я же как могла путала следы, уходя далеко, ожидая в любую минуту своих сомкнувшихся век нападения, готовая повторить судьбу выпотрошенной вороны. Тогда, быть может, сказала бы все, что знаю, но знать я ничего не могла, потому была спокойна.

– Шарп! – гаркнула она по-вороньи, прорезав меня в глубину души.

– Что Вы хотите от меня? – пятился я.

– Отведите меня к ним, – решительно заявила она, – в рай. Я хочу видеть их всех, мы будем осторожны. Сейчас ему не до нас. Он отмечает очередное свое торжество, пьянствуя и веселясь.

После столь веского рассказа, давшего фору худшим кошмарным вымыслам, я не находил причин противиться ее воле. Мы шли вдвоем, мальчуган, по-видимому, поотстал, если это слово применительно к его состоянию. Вообще мы шли известным мне путем и наконец пришли к его устью.

Войдя внутрь на нас обрушилась вся гамма солнечного летнего дня. Цвела сирень и ромашки с одуванчиками вкраплялись в сочную зелень. Долго нам ждать не пришлось – Альфред и Элис вышли нам навстречу разодетые в цвета лета. Их одежда легка и удобна, в просторе платья обрисован круглый живот беременной Элис. Преобразилась и Аксинья, волосы ее распрямились и легли, будто осочьи стебли, а взгляд отражал солнце. Они сердечно обнялись и поцеловались.

– Благословляю вас, дети мои, – с искренним теплом, произнесла она, – плодитесь и размножайтесь.

– А где Феликс? – прервал я их семейное воссоединение.

– Мы его редко видим, – выразила Элис общее смятение, – но в последнее время я вижу его все чаще, знаете ли положение создает особые риски. Альфреда он старается избегать. Честно говоря, мне неприятно, что он касается моего живота.

– Та девочка, которую, Вы говорите, растерзал ваш супруг, – обратился я к Аксинье, – Вы ей не успели дать имя?

– Раздавать имена вне моей власти, – вновь уходила она на свои туманные низины.

Я решил покинуть их счастливое сборище, дабы не омрачать его своим присутствием.

Я прилег, дрожа, пока отогревались мои промокшие ноги. Мыслями я обратился в свои фантазии.

– Кира. Так я назову тебя несчастное дитя, раз уж я наделен сей привилегией.

И вновь звонила в дверь сама гроза, и влетел в нее вихрь – Аксиньев подол:

– Нет времени говорить здесь, – она встревоженная, как всегда, и как никогда, дергала мой рукав, – встретимся завтра, я приду.

И также ураганно унеслась прочь. Кого бояться этой женщине, которая во плоти была сам страх? Я уже не рассчитывал прилечь, ибо сердце мое неуемнее напуганной мыши. И небезосновательно – в дверь заломилась суета, словно по ней задробил дождь и вместо грозовой тучи меня заторопил мальчик.

– Властелин, мама ранена, поспешим!

Вновь я спешу в грозовой тьме, к ней и от нее, перепрыгивая лужи, пока мальчуган бежал, не разбирая дороги, его тревога умчала разум вперед ног, и последние тщетно пытались обогнать реальность.

Мы пробежали двор седьмой школы, обогнув ее саму, выскочили к железной дороге, где на путях держась за живот и не удерживая нутро лежала Аксинья. Ее стальные окровавленные пальцы впились в мой рукав.

– Это был он, это он, – сквозь зубы, сдерживая обе боли, острую нынешнюю и перманентную вечную, проговорила она, – я умираю, а теперь, владыка, отведи моего сына в райское место и имя, дай же ему имя! – вырывалось у нее вместе с кровью последнее, – оставь, уйди, найди меня через два дня, дай мне побыть с сыном, – я запутался с каким сыном на этот раз.

Я уходил прочь, тянув за руку плачущего отпрыска, который рвался назад к матери, но какой бы силой она не обладала, мне стало очевидно, что в ее распоряжении в лучшем случае с десяток минут, которые она собирается потратить на свою агонию, где в своем безумии будет счастлива и покинет мир безмятежнее, чем в нем жила. А покамест у меня перед глазами стояла эта обезображенная женщина, меж пальцев которой пульсировало нечто красное пенистое, что у других принято называть кровью. Но я не знал, как все это объяснить малышу, для кого жизнь, мать и смерть представлялись в едином лице. В мячик он играть не захотел, спрятавшись в квартире, надеюсь навсегда. Тщетно я искал его в сумраке комнат, но свет я зажигать не захотел, по старой привычке опасаясь, что гроза вышибет пробки.

Я встал и направился к двери, чтобы погладить ее и утихомирить, словно домашнюю тварь. Да, она вновь ожила на сей раз гулкими стуками. Ее перешагнул со спиртовой одышкой Феликс:

– Владыче! – переводил он тучное дыхание, – не взыщи! Меня навестила страшная женщина, которая назвалась мне матерью. Она на последнем издыхании собирала моток своих кишок.

Я ответил правду, что эта женщина действительно, насколько мне известно, приходилась ему матерью и будет пребывать, пока жива, в их общем доме. Феликс растерялся, открыв свой рот на проветривание.

– Что же ей кишки никто не заштопал? – после долгого молчания спросил он.

– Некому, – устало изрек я, налив Феликсу водки.

Действительно, сколько идет гроза? Часы, недели, годы? Он удалился, и я мысленно пожелал ему удачи, чтобы не нарваться на Морриса, затем подумал, что Феликс хоть и непутевый, мало что увечный, но вышел не просто так в грозу, наверняка припрятав перочинный нож. Я пошел к железнодорожным путям, где давеча оставил на попечение смерти Аксинью. Кличить ее по имени поостерегся, слишком уж колдовскую силу оно имело, я пошел по следу ее крови, ее даже дождь не вправе размыть, ее и земля не впитывает. Путь мой был непродолжителен, зайдя в сады и огороды возле рельсовых путей обнаружил ее под первой же вишней, чело ее ознаменовал кровавый крест в круге, наподобие пуговицы. Глаза ее застыли безумием, мертвая она не потеряла силы злых внушений. Я посидел возле нее, недвижимый, мне чудилось, что она смотрит все время на меня, как не менял я угол. Наконец я посчитал, что достаточно уделил молчания Аксинье, а та в свою очередь, достаточно времени своему страдающему сыну, который был лишен той награды, какой я одарил его мать, закрыв ей глаза. Прикапывать ее было бы долго и подозрительно, гроза ей вполне подходящая могила.

Я стоял в прихожей, мокрый и готовый, только сняв свою кожанку, чтобы высвобожденными руками встречать гостя. Я перестал вздрагивать от звонков, не испытывая уж их внезапности. На сей раз явился Ансельм. И лик его, по-прежнему светлый, отдавал лучами грусти.

– Милый друг, почто ты привел ко мне ту женщину, что называет меня сыном, а я обязан называть ее матерью? – мягко произнес он, чем обезоружил меня от оправданий.

– Как она выглядит на лицо?

– Красивая, молодая, а взгляд мягче лепестков жасмина, – ровно поведал он.

– Ты знаешь каков на ощупь жасмин? Я не видел его среди цветущего рая.

– О, мой рай еще более пышен и разнообразен, нежели тот, который посещал ты, – туман не стал реже, он стал понятнее.

– Ты не рад видеть свою мать?

– Она слишком много просит прощения, – тяжело сказал он, но без сопутствующего выдоха, – она исповедовалась мне, сказав, что тяжело было выкормить всех нас, потому пришлось сделать нелегкий выбор, дав свою силу сильным, обделив тем самым слабых. Я думал, что незавидный жребий мне выпал природой, но оказывается, приговор мне вынесла чья-то жестокая воля. Тогда она сказала, что перестала кормить меня, что я плакал надрывно, а затем день ото дня все тише, пока наконец не замолчал навеки, не пригретый ни материнской грудью, ни сердцем.

– У нее теперь вечность, чтобы искупить неискупляемое, – таково мое утешение.

Думаю, что саму вечность эта фраза убедила. Прощай, Ансельм.

– Здравствуйте, – произнес озадаченно я.

– Привет, – ответила непринужденно девчонка, одетая строго, что никак не соответствовало ее привету. Она уже внеслась за порог любопытно и по-свойски.

– Кто ты? – еле поспевал я за ее суматохой в разглядывании моего убранства.

– Вспоминай, – рассматривала она уже хрустальный сервиз.

– Помогай, – принял я ее игру.

– Меня освободили, – игралась она со светом.

– Выключи, ты молнию зазовешь.

– До этого я жила в РИПе.

Я посчитал сначала, что это игра слов, но затем понял какой RIP она имеет в виду.

– Так вы там жили? – она в ответ еле заметно качнула головой, будто не уверена, – Кира? – и вновь слабый качок.

– Я тебя отведу в более подходящее место.

Промозглый год не утихал, благо я изредка высыхал под солнцем Энергетиков. Так и теперь с Кирой я вошел в обитель света, но свидетелем семейной драмы, волей безвременья осужденной стать идиллией, пробыл недолго. Ровно до тех пор, пока не начали обретать жизнь кирины кости, издавая хруст наподобие их дробления. Старый детский кошмар ею забытый сейчас вспомнило тело, сейчас ему надлежало повториться, но уже в обратную сторону. Разве все можно исправить?

Я вновь возвращен в непогоду, на сей раз из зарослей борщевика на меня смотрели два пристальных глаза. Я ускорился, но не бежал, опасаясь развить события ночи.

Некто пришла ко мне незамедлительно, промокшая и пугливая, но я определенно ее узнал. На волосах ее прилип репей – детская пытка для девчонок номер четырнадцать, в аккурат между жвачкой номером тринадцать и скотчем номером пятнадцать.

– Я потерялась, и не могу найти свой дом, – действительно потеряно отвечала она, – там, где я жила раньше уже долгое время живут другие.

– Вам суждено выбрать новый дом, – предположил я, – если в старый вернуться не получается.

– Думаете пора? – испуганно глазела на меня она своими волшебными голубыми очами, – я так устала бродить в одиночестве.

– У Вас еще есть время, – отвечал ей меритель времени, для наглядности посмотрев на свои настенные часы и призвав Ташу услышать в тишине их ход, – итак, пока Вас не найдут поживете у одного хорошего человека, только он плохо видит, но не переживайте, ваших светлых глаз хватит на двоих.

Удачи Феликс.

Должно быть небо столетие копило динамит для своего грома и для молний поставило генератор, ибо не прекращало рваться в своей выси. Сами боги пребывали в вакхальном запое. А Бахус изрядно окупился. Перун в конец обезумел, полновластно глумясь над поверженным Ярило. А сами часы трудились вхолостую, земля разбухала, словно овсянка, впитывая вновь и вновь. Сам Ной отстраивал флотилию, модернизируя крейсера и не поспевая за новациями радиоэлектронных систем. Облачился во тьму Старый Южный, боясь зажечь свет, приманить в гости молнию. А я сидел перекидываясь картами в незатейливую пьяницу, так, в зависимости от достоинства перетягивая карты из стопки в стопку. Игра вполне рассчитанная на бесконечность, но, однако, имеющая завершение. В этот раз сигналом стал прыгающий мяч, лениво и гулко, детский резиновый. На этот момент шестерка забрала туза. Я отложил бессмысленную перестрелку карт, сложив их в одну цельную стопку.

– Шесток, – итогово произнес я, – Шесток, – закрепляюще.

– Шесток, явись, – из межкомнатной портьеры вышел угрюмый малыш, – ты готов? Тогда пошли.

Распахнутая дверь сообща с окном образовали туннель серости, а я лежал в одежде, готовый к приходу кого угодно.

И он пришел. Не в том виде, в котором предстал впервые. Он был пьян и грязен, местами оборван.

– Не будет сигаретки? – надсадно охрипший подал голос из темноты Моррис.

– Я не курю, – эта досадность в конец сшибла его с ног.

Он откинулся в кресле, на которое прежде брезговал сесть.

– Я, знаете ли, я следил за Вами, – пытался он отыскать деловитость, даже выдерживал паузы, – я пришел в то райское место. Знаете ли, мне не хватило духу туда прийти в здравом уме, поэтому я немного его помрачил.

Меня подстегивал интерес, но я предвкушал его утоление.

– Я был там дважды, – развязывал он не стойкий язык, – сначала я познакомился с Альфредом и Элис, я помнил их совсем крохами, и знаете, все им объяснил. Кто была их мать и о нашей случайной связи, просто зов природы, больший разрушитель порядка, нежели любовь. Должно быть в диком инстинкте страсти и зародился не плод, а целое племя.

Он начал грызть ногти:

– Выплеснулось больше, чем могло уродить естество и вырастить земля. И я тогда молодой и столь безответственный, а ныне стар и одинок, но их мать, она поистине отмечена печатью безумия. А я берег родословную, знаете ли предок мой аристократ из северной Индии, – рукой он производил впечатление, – колониальной, разумеется. Я попросил у них прощения, думаю, они меня поняли, – омрачился он, – простят они меня позже. Во всяком случае, я благословил их, ведь предстоят трудные роды, на ее челе это видно, а отцовское благословение вещь немаловажная, знаете ли…

Я слушал закрыв глаза. Так уши мои внимали острее.

– Потом я упился в печь, – хлопнул он по ручке кресла, – или как вы говорите там? Никогда так тяжело и отрадно не чувствовал я себя. И разодрался с местными в перья. Или как там вы говорите?

Он горько посмеялся, надеясь на мою реакцию, но я остался недвижим.

– А затем пили вновь. И уж не помню, как зовут эту тайскую шлюху, – он изобразил раскаяние, скорее подменив им обыкновенный утренний стыд, – и выпил столько, что не помнил и себя. Вновь навестил своих греховных чад, но до сих пор не пойму, то ли помешательство было, то ли наяву, – подыскивал он кончиком пальцев мысль, – я их не нашел, но встретил этого инвалида Феликса, и он тоже бросился на меня с кулаками, но не бить же калеченого, – показал он на свои лоскуты, – а потом и с ним выпили, а глаза-то страх, ужас, света белого не видит, – ускорился Моррис, – а я ему – я твой отец, а он хвать мне в морду, а я упал, а он меня опять, и схватились пока не устали валяться, потом еще по одной хряпнули. Я ему – где Элис? А он опять мне в морду. Но пришла тут Элис, развела нас, вроде руки пожали, но я пошел, от греха подалее.

– То не Элис, то Таша была.

Не видел его лица, но наверняка в нем было пьяное недоумение:

– И Элис, и Таша. Беременные бабы напали. Так что мог и оружие применять смело в жандармскую бытность.

Быстро дело делается. Моррис все бормотал и бормотал уже невнятно, пока я не разбудил его положенную на грудь голову. Он засобирался было, но искать ему нечего и негде, потому он ограничился своими карманами, которые очевидно пустели. Он ушел. Да так и пропал было из моего поля зрения насовсем.

Проходя мимо РИПа я мельком оглядывался на завсегдатаев остановки, но не той что включена в автобусный маршрут. А та, что позади нее, где прячутся от дождя тунеядцы и собутыльники. Однажды я поинтересовался у них, но Морриса давно не видели. К тому времени стояли ясные дни, а непримечательная гроза осталась незамеченной в календарях.