Час тьмы

Шарлотта бродила по комнате, прикасалась к мебели и намеренно переставляла статуэтки, прекрасно зная, что Долли в следующий свой приезд вернет все на место, как было заведено у Эви много лет назад. Проклятая Эви! Без ее вредного влияния, тяготеющего над всем домом, был бы такой милый коттедж. В идеале надо бы все барахло вынести в сад и сжечь к чертям. Но Майкл на это, конечно же, никогда не согласится.

Шарлотта осмотрела разнообразный старомодный скарб. Возможно, удастся убедить Майка хотя бы перенести хлам в мастерскую, чтобы у них появилась возможность купить по-настоящему красивую современную мебель и поменять саму атмосферу в доме. Для начала. Кто знает, может, этого окажется достаточно и сама Шарлотта перестанет считать Роузбэнк владениями Эви и станет воспринимать его как их с Майком общее гнездышко. Шарлотта улыбнулась. Вероятно, пришло время намекнуть, что ей не хочется начинать совместную жизнь с пыльных ситцевых занавесок и протертых ковриков.

– Майк! – окликнула она. – Майк, я тут кое-что придумала.

Она вошла в ванную и села на край старой овальной ванны с отбитой местами эмалью. В голове мелькнуло, что надо бы найти фирму, которая занимается реставрацией ванн. Шарлотта наклонилась и чмокнула в лоб Майка, который лежал в воде с закрытыми глазами и притянутыми к подбородку коленями.

– Мне пришла в голову прекрасная идея. Почему бы нам не разобрать старые вещи? Я тебе помогу. Прочешем дом, соберем пожитки Эви и отнесем в мастерскую. А потом сможешь пригласить свою вдовушку, чтобы она все рассортировала. Она получит источник сведений, которые ей нужны, а у тебя будет собственное пространство. Дом и так слишком маленький!

Она замолчала, затаив дыхание и водя пальцем по пене. Когда пауза стала невыносимой, Шарлотта наклонилась, чтобы поцеловать Майка в губы, и он с хохотом схватил ее и затащил в ванну, разбрызгивая по полу воду.

Позже, когда они лежали голыми на кровати и смотрели, как тускнеет вечерний свет, он наконец ответил на ее предложение.

– Знаешь, это, наверно, неплохая идея. Меня действительно угнетает присутствие здесь духа Эви. Дом во многом остается ее вотчиной, – задумчиво произнес он. – Может, оставить бабушке мастерскую? Это будет справедливо. Ведь ты права: она поглощает меня. Давай я позвоню на следующих выходных Люси Стэндиш и скажу ей, что она может приняться за дело, когда захочет. Если она будет приезжать на неделе, пока мы в городе, нам не придется с ней видеться и мы не будем друг другу мешать.

Только потом ему пришло в голову, что Долли Дэвис может не одобрить эту затею.

10 августа 1940 года

Вражеские самолеты атаковали остров с рассвета. Когда эскадрилья Ральфа взлетела в третий раз подряд, у него от напряжения застучало в голове. Живот свело, как всегда от гремучей смеси предвкушения, адреналина и старой доброй нервозности. Наземные команды готовили самолеты в рекордно короткое время – проверяли состояние, заливали горючее, загружали боеприпасы, заводили моторы. Личный механик Ральфа – человек, который поддерживал «спитфайр» в рабочем состоянии, – тоже был здесь, среди прочих техников. Ральф ловил их улыбки, замечал поднятые вверх большие пальцы; ничего не оставалось делать, как схватить спасательный жилет и шлем и, запрыгнув на крыло, скользнуть на кресло пилота, пристегнуться и толкнуть вперед рычаг управления. Самолеты быстро вырулили на взлетную позицию, один за другим повернулись против ветра, прогромыхали по полю и взмыли вверх. Ральф обожал этот миг: ладонь ощущает рычаг, вокруг раздается хриплый рев мощного двигателя «Роллс-ройс Мерлин», душу переполняет возбуждение от управления маленьким быстрым одноместным истребителем. Когда шасси аккуратно сложились и убрались на место, Ральф, как всегда, почувствовал внезапный прилив радости, а когда машины быстро встали в боевой строй и поднялись в небо, испытал неизменный восторг.

В ухе послышался трескучий голос командира:

– Эскадрилья в воздухе.

Сосредоточившись на своем месте в строю и время от времени осторожно корректируя положение, Ральф слегка расслабился, позволяя себе насладиться полетом. Снова раздался треск, на этот раз говорил диспетчер:

– Полторы сотни демонов приближаются. Высота двенадцать, вектор один двадцать. Конец связи.

Ральф мрачно усмехнулся. Ангелы против демонов. Двенадцать тысяч футов. Живот напрягся. «Спитфайр» поднимался выше и выше. Пора включать кислород. Впереди уже виднелось облако черных точек, которые становились все больше, летели рядами; сомкнутые линии бомбардировщиков – похоже, в основном «дорнье» и «мессершмиттов» – сопровождали истребители. И Ральф противостоял этому рою в рядах эскадрильи всего из двенадцати самолетов. Но они справятся. К ним присоединятся другие подразделения с соседних аэродромов, и они погонят мерзавцев прочь.

Обязательно.

Ральф чувствовал холод и ледяное спокойствие.

А потом они оказались среди врагов.

– Рассредоточиться! – прозвучал по радио приказ.

Никому из пилотов не требовалось об этом напоминать. Забудь о ровном строе. С этой минуты каждый сам за себя. Держа большой палец на гашетке, Ральф парил, преследуя неприятельский самолет, думая только о своей цели и прокладывая себе путь через сотню ныряющих, увиливающих, срывающихся в штопор самолетов, глядя вперед, влево, вправо, вверх, вниз, назад.

Далеко внизу, на ферме, Рейчел Лукас, которая развешивала стираное белье на веревку, замерла и уставилась в небо. Со стороны Саутгемптона доносились разрывы бомб и стрекот зениток. Глядя ввысь, женщина различала визг моторов, прерывистый рев пулеметов, видела прошивающие небесный свод трассирующие пули, клубы дыма. Там умирали люди – в большинстве еще совсем мальчишки. От места сражения отделился самолет и, беспомощно крутясь и оставляя за собой черный дымный след, стал быстро падать. Один из наших или проклятый супостат? Отсюда не видать. И все равно Рейчел прочитала тихую молитву за погубленную жизнь. Самолет вонзился в землю где-то в поле в районе Даунса.

Только бы Ральф выжил. Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть.

Ее брат погиб двадцать три года назад на другой войне, далеко во Франции. Теперь жителям Суссекса приходилось смотреть, как молодые мужчины умирают здесь, в небе у них над головами. Несправедливо. Как все это несправедливо.

Летчики вскоре привыкли к худой светловолосой девушке в брюках и льняной рубашке и с завязанным на шее или вокруг талии джемпером. Она приезжала на летное поле уже два или три раза, оставляла старый велосипед около одного из ниссеновских бараков[5], которые использовались как жилье для личного состава, или прислоняла к стене старого фермерского дома, где теперь размещалась офицерская казарма. Противогаз болтался на руле, а девушка брала с собой для работы только альбом, мягкий карандаш и уголь или цветные карандаши. Она рисовала самолеты, механиков, летчиков; с военными была приветлива и обменивалась шутками, но продолжала заниматься набросками, не позволяя себе отвлекаться. Консультативный комитет военных художников был очень строг в подборе сотрудников и еще большую строгость проявлял по отношению к женщинам. Эвелин знала: чтобы получить желанное место, следует рисовать рабочих на заводах или храбрых горожан, которые живут под угрозой вторжения, но ее увлекали именно самолеты, и, чтобы конкурировать с художниками-мужчинами и попасть в официальные списки, она должна проявить себя в разы лучше их.

С тех пор как Ральф испросил для нее разрешения делать зарисовки на летном поле, Эви все чаще пропадала в мастерской, которую после ее возвращения из художественной школы они с отцом и братом устроили на чердаке фермерского дома. У Эвелин появилось место, где можно было спокойно порисовать, побыть в одиночестве, а теперь еще и сосредоточиться на работе вдали от суеты фермы. В скате крыши они проделали слуховое окно, сейчас затемненное по вечерам, но со стропил свисали электрические лампочки, питавшиеся от стоящего в сарае генератора, и света было достаточно, чтобы на основе наброска написать картину.

У стены стояли привезенные из школы полотна. В основном портреты, хотя имелись и сельские сюжеты; некоторые были вдохновлены творчеством современных кумиров Эвелин вроде Джона Нэша и Грэма Сазерленда, другие носили более строгие черты ее собственного, явно крепнущего стиля. И еще было много птиц. Первые рисунки изображали в полете тех пернатых, которых она видела над полем фермы, над лесом, морем и любимым Даунсом. Когда она заметила первую эскадрилью истребителей, парящих в тесном строю над фермой и похожих на стаю ласточек, ныряющих за насекомыми на фоне ярко-синего неба, то с увлечением стала рисовать и их.

После восьмикилометровой поездки на велосипеде домой с летного поля девушка утомилась, но это было не оправдание: работы на ферме невпроворот. Эви взлетела в мастерскую, бросила на стол альбом с зарисовками и снова сбежала вниз на кухню. Мать, которая помешивала на плитке суп, подняла взгляд.

– Кажется, сегодня день выдался суматошный, – сказала она с легкой улыбкой.

Рейчел Лукас, высокая крепкая женщина, была неистово предана семье и обожала мужа и обоих детей, что старалась прятать под слоем грубоватого тона и недомолвок. Она никогда бы не призналась, что волнуется о Ральфе, не требовала, чтобы сын присылал ей весточку после каждого воздушного боя, и не выражала опасений по поводу поездок Эви на аэродром в самый разгар военной операции.

– Звонил Эдди. Он приезжает на несколько дней из Лондона и придет на ужин. Папа доит корову.

Эви чмокнула мать в макушку.

– Пойду предложу сменить его. – К ее облегчению, сейчас у них были только две дойные коровы.

– Хорошо бы, дорогая. Он не жалуется, но я знаю, что ему трудно справляться без Ральфа и работников.

– Потому я и здесь, мама. – Эви потянулась за комбинезоном, висевшим на задней стороне двери, и свистнула двум собакам, лежащим на плиточном полу. – Когда приедет Эдди?

Рейчел печально улыбнулась нарочитой небрежности вопроса.

– Ты успеешь помочь отцу.

Эдди Марстон, высокий, слегка сутулый парень двадцати восьми лет, отличался старомодными манерами. У него были темные прямые волосы и серо-зеленые глаза, увеличенные очками в тонкой металлической оправе. Его родители соседствовали с Лукасами – ферма Марстона-старшего граничила с их землей на востоке. Тем не менее Эдди не проявлял интереса к сельскому хозяйству и предпочел переложить управление фермой на плечи двух сестер и бригад Земледельческой армии[6]. В войска его не призвали по состоянию здоровья – после перенесенной в детстве кори у Эдди испортилось зрение, – а вместо этого назначили на службу в Министерство информации. Все знали, что он неравнодушен к Эви, которая была почти на десять лет моложе. Ее отношение к нему не выражалось так ясно. Ей нравилось проводить с Эдди время, и его внимание ей льстило. Эви была не прочь пофлиртовать с ним, но о глубоких чувствах пока не думала.

Сидя рядом на кухне, они ждали, когда Рейчел нальет всем супа. Эдди шарил глазами по столу и вдруг удивил Эви вопросом:

– Помнишь, я обещал показать твои рисунки другу в Чичестере?

Девушка быстро подняла глаза. Она не хотела расставаться со своими работами, но Эдди умел быть очень убедительным.

– Ему понравилось. И, кажется, у него есть потенциальный покупатель. Я договорился, чтобы их поместили в рамки и вычли стоимость обрамления из вырученной суммы.

Отец Эви слегка прищурил глаза, через стол наблюдая за Эдди. Соседский сын стал слишком частым гостем у них в доме и вел себя здесь, на вкус фермера, больно уж по-хозяйски.

– Насколько я помню, Эви обещала только подумать насчет продажи своих рисунков. Некоторые из них, если не ошибаюсь, входят в ее учебное портфолио.

– Папа, я сама могу говорить за себя! – сердито воскликнула Эви.

Эдди взял с общей тарелки кусок хлеба и безразлично кивнул.

– Но помни: если передумаешь продавать их, получится некрасиво. Такого рода предложения в самом начале карьеры дорогого стоят. У вашей дочери талант! – улыбнулся он Дадли Лукасу. – Если она хочет добиться успеха в мире искусства – а у нее есть для этого все данные, – нельзя терять времени.

Рейчел встала, излишне порывисто оттолкнув стул.

– Конечно, она справится. У нее хватает целеустремленности, у нашей Эви, но Дадли прав: она сама должна решать. – Она бросила на Эдди из-под ресниц быстрый взгляд, далеко не дружелюбный.

– Что это вы разговариваете про меня так, будто меня здесь нет? – возмутилась Эви. – Я сама могу принимать решения! Я согласна, Эдди. Продай, пожалуйста, рисунки.

Эдди с самодовольной улыбкой откинулся на спинку стула.

– Ты не пожалеешь об этом, солнышко. – С затаенным ликованием он покосился на Дадли.

Уходя, молодой человек воспользовался тем, что родителей нет рядом, и остановил Эви в коридоре.

– Твои картины с аэродрома уже готовы?

Она отрицательно покачала головой.

– Я еще работаю.

– Когда их можно забрать?

– Не знаю. – Девушка замялась. – Командир эскадрильи сказал, что следует соблюдать осторожность. Несмотря на его разрешение, мое пребывание там незаконно.

– Как наши поцелуи? – Эдди положил руки ей на плечи и привлек к себе.

Эви без колебаний уступила. Собственно, ей нравилось целоваться. Это возбуждало и казалось поступком на грани дозволенного. Эдди был намного старше ее и, без сомнения, гораздо искушеннее в любовных делах. Ее неумелое тисканье со студентом, даже «на полную катушку», как выражался один парень с их курса, обернулось глубоким разочарованием, и у нее не хватало опыта в отношениях, чтобы понимать: объятия человека, пусть влюбленного и настойчивого, но ничуть ее не привлекающего, могут сбить с толку. Эдди, крепко стоящий на ногах молодой мужчина приятной наружности, умел себя подать. Правильные черты лица, хорошая кожа и маленькие аккуратные усики придавали ему авторитетный вид, источающий уверенность в себе. Иногда Эви удивлялась, как это согласуется с его уверениями насчет хрупкого здоровья и плохого зрения – он носил очки бо́льшую часть времени, но и без них, кажется, видел вполне прилично, – однако членам медкомиссии лучше знать. К тому же Эдди, без сомнения, мог принести пользу любому подразделению министерства.

– Эви! – Властный окрик отца заставил ее отшатнуться от Эдди.

– Увидимся завтра, – прошептала она.

Эдди расплылся в улыбке и пропустил между пальцами прядь ее волос.

– Всего хорошего, солнышко.

Эви задумчиво проводила его взглядом. Молодой человек забрался в симпатичный маленький «уолсли» и уехал. Она прекрасно понимала, что у него на уме: Эдди хотел затащить ее в постель, а еще больше – наложить лапу на ее рисунки. Обе идеи имели определенную привлекательность, но Эви пока не знала, какой ответ готова дать.

Глава 4

Воскресенье, 30 июня

Люси внезапно проснулась и с колотящимся от страха сердцем уставилась в потолок. Сон – если это был сон – испарился. Она пошарила в туманной пустоте памяти и ничего не нашла, протянула руку к часам на столике и повернула циферблат к себе. Без четверти три. В комнате на третьем этаже под крышей было жарко, ночь дышала спокойствием. Мимо дома проехала машина; скрип шин и гул мотора быстро растаяли вдали. Со вздохом Люси вылезла из постели и подошла к окну. На улице, даже здесь, почти в центре города, стояла полная тишина.

Услышав скрип за спиной, Люси обернулась, широко распахнув глаза в темноте. Никого. Она усмехнулась: половицы в старом доме постоянно скрипели. В ночном безмолвии где-то вдалеке, в садах Епископского дворца, лаяла собака.

Вдруг Люси ощутила, что находится в комнате не одна. Краем глаза она заметила какое-то движение.

Она снова оглянулась, и дыхание перехватило: неясная, почти прозрачная фигура медленно появилась из-за кровати. Во рту у Люси пересохло.

– Ларри? – прошептала она.

В ответ ни звука.

– Ларри, дорогой!

Но это был не Ларри. На мгновение в сумрачном свете, падающем с площадки, она разглядела тонкое угловатое лицо и серо-синюю форму Королевских военно-воздушных сил. Потом призрак исчез.

Люси лихорадочно нащупала выключатель лампы и, полуослепленная светом, дико осмотрелась вокруг.

– Идиотка! – прошептала она. – Тебе уже привидения мерещатся.

Оказалось, что руки у нее трясутся.

Глаза наполнились слезами, и Люси вдруг обнаружила, что, несмотря на теплую ночь, безудержно дрожит.

– Ларри! – Голос сорвался в рыдания.

Прошлепав по узкой лестнице из уютной спальни на чердаке, которую они с мужем с таким увлечением обустраивали и с такой радостью делили, она спустилась в кухню на втором этаже и включила свет. Неподвижно постояла напротив закрытой двери мастерской. Не было никаких сомнений: фигура ей померещилась спросонья. Люси слишком увлеклась загадкой личности молодого военного на портрете и легла спать с мыслями о нем, вот он ей и приснился.

Не давая себе времени передумать, Люси решительно направилась к двери мастерской, открыла ее и включила свет. Эви смотрела на нее с холста с веселым недоумением. Молодой человек на заднем плане интересовался только сидящей на воротах девушкой: у него не было времени на персонажей за пределами картины.

Люси огляделась, почти опасаясь, что призрачная фигура из спальни может появиться и здесь, но в мастерской было пусто. Она вгляделась в молодого человека с ярко-синими глазами и оторопела, пытаясь собраться с мыслями. Этот юноша был светловолосым, с квадратным лицом и коренастой фигурой, а мужчина, которого Люси видела в комнате, – темноволосым и темноглазым, высоким и худощавым. Он показался всего на долю секунды, но она успела заметить, что это не летчик с картины. И не Ларри.

Люси вдруг затрясло от страха. Может, призрак и пришел из сна, но на какой-то момент она отчетливо увидела его. Люси попятилась из мастерской на кухню и налила себе стакан воды. Пока пила, она повернулась и посмотрела через порог в мастерскую. Пытаясь успокоить нервы, сделала глубокий вдох, поставила стакан на стол и осторожно вернулась к картине. В мастерской по-прежнему никого не было, кроме самой Люси. Эви так и смотрела на нее с холста еще более загадочными глазами. И вроде бы даже враждебно? Возможно. А молодой человек у нее за плечом? Эви как будто понятия не имела о его присутствии.

Так кто же тот другой, темноволосый, который был в спальне?

Люси снова остро ощутила, как пусто в квартире без мужа, и внезапно поддалась панике. Телефон оказался у нее в руке прежде, чем она успела сообразить, который час.

– Робин, мне страшно. Можешь приехать?

– Люси? Что случилось? – невнятным, сонным голосом спросил ассистент.

– Пожалуйста. – Она вела себя неразумно и отчасти осознавала это, но ею владел страх.

Едва нажав на отбой, Люси пожалела о своем звонке. Она совсем забыла, что на дворе ночь. Надо же быть такой эгоисткой!

Через десять минут Робин открыл дверь в галерею своим ключом.

– В чем дело, Люси? – Он взбежал по лестнице, за ним следовал его друг Фил.

Люси стояла посреди кухни, все еще дрожа.

– Я такая дура. Не надо было звонить тебе.

– Ты сказала, тебе страшно. Что произошло? – Робин обнял ее. – Ну все, успокойся, дядя Робин здесь.

– У меня был кошмар. Дурацкий ночной кошмар, – заикаясь, заговорила она. – Я внезапно проснулась, и мне показалось, что в спальне стоит незнакомый мужчина. Он исчез, и я решила, что это привидение.

Она спрятала лицо у товарища на плече. Присутствие другого человека рядом утешало, ободряло, и ей не хотелось отодвигаться от Робина. Он казался таким надежным. Наконец она с усилием собралась и отступила. Оба мужчины смотрели на нее.

– Это был призрак Лола? – прошептал Робин.

Люси потрясла головой. Однажды, когда ей было особенно тяжело, она призналась помощнику, что мечтает снова увидеть Ларри и не сомневается: муж обязательно к ней придет, расскажет, что с ним приключилось, и заверит, что безумно любит ее. Но он не пришел.

Люси заметила, как Робин и Фил переглянулись.

– Я чокнутая, знаю, совсем с ума сошла. Это был сон. Наверняка. Я и не сообразила, который час. Не надо было звонить тебе, извини.

– Я рад, что ты позвонила. Для чего еще нужны друзья? – ласково произнес Робин.

– А как выглядел этот призрак? – Фил выдвинул стул и сел рядом с Люси за стол, опершись на локти и изучая ее лицо. У него были волнистые рыжеватые волосы, широкие плечи, атлетическое телосложение. Здравомыслящий, практичный мужчина. – Ты его запомнила?

Ни он, ни Робин над ней не смеялись.

Люси снова объяснила, что произошло. Робин поставил чайник и, вынув из шкафа три кружки, обернулся и бросил взгляд в сторону мастерской. Дверь была закрыта.

– Ладно, – сказал он, передавая Люси чашку чая. – Давай мы с Филом проверим квартиру, просто чтобы убедиться, что никого нет, и успокоить тебя.

Люси слабо улыбнулась.

– Он был в спальне.

– Значит, там посмотрим в первую очередь. – Фил встал.

Наверху она оставила свет. В комнате было пусто, кровать в беспорядке, но ничего страшного не наблюдалось. Оглядев комнату и проверив вторую спальню и ванную, они все втроем снова спустились на второй этаж и вошли в мастерскую. Стекло на пересеченном балками потолке отражало свет лампы, за окном стояла темная ночь, портрет Эви безмолвно наблюдал за происходящим.

– Итак, если он не был похож ни на этого парня, ни на Лола, то как он выглядел? – Робин обернулся к Люси.

– Форма у него была такая же, но лицо совершенно другое.

– Он пытался заговорить с тобой?

Люси помолчала.

– Ты все-таки думаешь, что это был призрак? – прошептала она.

Робин, размышляя, склонил голову набок.

– Не знаю. Скорее всего, ты права и образ пришел из сна, но сны ведь иногда передают сообщения, правда?

Люси растерялась.

– Он ничего не сказал. У меня просто сердце в пятки ушло. Я была уверена, что вообразила себе летчика с портрета. Только когда я спустилась сюда и снова посмотрела на картину, стало ясно, что это был другой мужчина, и я похолодела от ужаса.

– Любопытно. – Фил с задумчивым видом медленно отхлебнул чай. – Как тебе кажется, может, он тоже есть на картине? Например, за другим плечом героини.

Робин с сомнением нахмурился.

– Здесь больше нет места. Посмотри на композицию: картина так и должна выглядеть. Без этого летчика женская фигура была слишком далеко сдвинута влево, а позади оставалось многовато пустого места. Наверняка Лол именно это и заметил, потому и заподозрил, что автор работы – вовсе не Лукас. Видимо, уже нарисовав мужчину, она передумала и закрасила его. Может, они поссорились. – Робин взял Люси за руку. – Ты понимаешь, что это значит? Ты должна раскопать всю историю: кем были эти мужчины и что они значили для Эви. Не исключено, что твой призрак хотел подтолкнуть тебя к написанию книги. – Покосившись на Люси и заметив ее бледность, ассистент одарил начальницу ободряющей улыбкой. – Сможешь остаться здесь до утра одна или поедем к нам? – Он вовремя прикусил язык, удержавшись от замечания: «Или призрак, наоборот, не хочет, чтобы ты выпускала книгу?»

Люси потрясла головой.

– Я не могу покинуть этот дом, Робин, ты же знаешь.

– Тогда мы останемся здесь. – Фил, как всегда практичный, потянулся к чайнику и налил Робину еще кипятка. – Ляжем в гостиной.

– А вам не трудно? – Вопрос сам слетел с языка, хотя она не собиралась и дальше эксплуатировать друзей. Люси не хотелось признаваться, что она до сих пор ошеломлена произошедшим. Одно дело сидеть рядом с двумя здравомыслящими мужчинами, а совсем другое – остаться одной в доме со скрипучей лестницей и поющими половицами.

– Конечно, не трудно. Если твой кавалер в мундире решит еще что-нибудь выкинуть, уж мы о нем позаботимся. – Фил издал короткий смешок.

Люси улыбнулась.

– Ты неисправим.

– Точно.

– Но спасибо.

13 августа 1940 года

Восемнадцатого июня Черчилль произнес речь, в которой объявил, что французская кампания закончена и начинается Битва за Британию. Вся страна неделями ждала в напряжении, и наконец 13 августа произошли первые массированные атаки. Огромные группировки немецких истребителей и бомбардировщиков безжалостно загрохотали над Ла-Маншем; часть из них направлялась к Лондону, часть к Дувру, Саутгемптону и Портсмуту, но большинство целенаправленно и безошибочно двигались к цепи аэродромов, защищающих Южную Англию, где в первых рядах сражался Ральф.

Эви сидела на пустой бочке из-под солярки, когда в бараке зазвонил телефон. Все мужчины вокруг бросили свои дела и замерли. Рука Эви зависла над листом бумаги, и девушка затаила дыхание.

Она услышала невнятный голос, потом трубку телефона со стуком положили, и раздался крик:

– На вылет!

Третий раз за день.

Эвелин глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руке, и продолжила рисовать. Она уже привыкла к летчикам и подружилась с ними; они улыбались ей, перебрасывались остротами. Некоторым из них определенно не суждено сегодня вернуться. В предыдущие три дня погибли одиннадцать пилотов, а большинство самолетов были повреждены или уничтожены. Выжившие валились с ног от усталости. Механики едва успевали залить топливо, подлатать истребители и перезарядить оружие. У летчиков не всегда хватало времени выпить чаю. Эви очинила угольный карандаш и открыла новую страницу, заставляя себя сосредоточиться на работе и стараясь не поддаваться тревоге. Нельзя показывать здесь свой страх. Следует быть невидимой, вести себя исключительно профессионально. Молниеносные зарисовки углем: один летчик надевает шлем, другой завязывает шарф вокруг шеи, буксировщик увозит с поля цистерну с топливом. Заводятся моторы, от колес убирают колодки, набирает силу гул пропеллеров – и оставшееся звено «харрикейнов», теперь уже далеко не в полном составе, взмывает в воздух, а в отдалении начинают выть сирены воздушной тревоги.