Час тьмы

– Только ненадолго, пожалуйста, – добавила она, прежде чем повесить трубку. – Я бы не хотела расстраивать мистера Майкла.

Внук Эвелин вроде бы приезжал в дом только по выходным, а на неделе жил и работал в Лондоне, но вот он стоял перед Люси, недвусмысленно демонстрируя если не возмущение, то уж точно недовольство и непреклонность.

Внезапно Люси сообразила, что хозяин ждет, когда она объяснит свое появление. Это может быть ее последняя возможность попасть в дом. С другой стороны, ей не хотелось злить его еще больше или подставлять миссис Дэвис. Пытаясь выиграть время, посетительница протянула руку:

– Здравствуйте. Меня зовут Люси Стэндиш.

Мужчина оторопел и заколебался.

– Майкл Марстон, – в конце концов угрюмо представился он. Рукопожатие у него было крепкое, но он не улыбался и ждал продолжения.

Люси внезапно пожалела, что перед выходом из дома не позаботилась о том, чтобы принарядиться и накраситься. Она была в рубашке и джинсах; волосы, как обычно, собраны в небрежный хвост с помощью резинки.

– Ладно, извините, я ухожу, – коротко и шумно вздохнув, сказала она. – Не хочу доставлять неприятности вашей домработнице. Не ругайте ее. Это я уговорила миссис Дэвис позволить мне взглянуть на мастерскую Эвелин, то есть вашей бабушки. Я изучаю ее творчество, и для меня оно много значит. Она, то есть ваша домработница, довольно внятно объяснила мне, что дом теперь закрыт для посетителей. И я вполне вас понимаю. – Люси и сама знала, что бессвязно тараторит. Она тряхнула головой и собралась уходить. – Извините. Я сейчас уйду. Конечно, уйду. Пожалуйста, не сердитесь на миссис Дэвис. Она очень гордится Эвелин и потому уступила моим просьбам. Я не хотела надоедать.

– Остановитесь! – резко прервал Майкл Марстон ее мучительный монолог и, сложив руки на груди, медленно покачал головой. – Вы когда-нибудь даете другим вставить слово? Неудивительно, что вам удалось прорвать оборону Долли.

Люси закусила губу.

– Извините.

Ее отчитали, как маленького ребенка.

– И перестаньте извиняться. – Улыбка наконец озарила лицо Майкла, но лишь подчеркнула его усталый вид. – Раз уж вы проделали такой путь, думаю, можно сделать исключение и позволить вам войти. Я не собирался приезжать сюда сегодня, и Долли, очевидно, тоже меня не ждала. Неудивительно, что она с такой неохотой согласилась уйти пораньше. – Марстон отступил назад и жестом пригласил гостью в темный коридор. – Идите, пожалуйста, за мной. Как, вы сказали, вас зовут?

Люси повторила свое имя и последовала за хозяином в длинную гостиную с низким потолком. Окна справа и слева выходили в сад, пахло свежескошенной травой и розами. Люси в восторге осматривалась.

– Тут чудесно.

– Еще бы. Эви обожала этот дом. Купив коттедж Роузбэнк, она не соглашалась никуда переезжать.

– Она рисовала эту комнату, да? В качестве фона для лучших портретов.

Майкл кивнул.

– За что ей здорово досталось от критиков. Слишком конфетный стиль, как и некоторые из ее работ военного периода, но, как вы, вероятно, знаете, вообще-то она писала в другой манере. – Он протиснулся между незамысловатым стулом и диваном, которые стояли у открытого камина, и направился к стеклянной двери, выходящей в задний сад. Люси бросила взгляд в очаг. Он был пуст, если не считать букетика высушенных цветов.

Выйдя во двор, они поднялись по узким, поросшим мхом ступенькам в верхний сад и направились к одноэтажному зданию, которое Люси определила как мастерскую. Построенное из темно-красного кирпича на деревянном каркасе, с большими окнами и крутой крышей, как и в главном доме, выложенной черепицей, оно было снабжено слуховыми окнами на северном скате, добавлявшими интерьеру света. Стены скрывал занавес из глициний и ампельных роз.

Майкл Марстон извлек из кармана кольцо с ключами и вставил один из них в дверной замок. Открыв дверь, мужчина отступил в сторону и пропустил гостью вперед. Люси, затаив дыхание, перешагнула через порог и, как только оказалась в просторном помещении с высоким потолком, немедленно забыла о хозяине дома. Хотя Эвелин умерла много лет назад, чудилось, будто она только что ненадолго вышла. Кисти, мастихины и несколько скрюченных тюбиков масляной краски лежали на столе около мольберта. Подойдя ближе, Люси увидела, что краска на палитре засохла и растрескалась, но в воздухе все еще пахло льняным маслом и скипидаром. Она, прищурившись, посмотрела на мольберт и с внезапным разочарованием поняла, что это репродукция одной из самых известных картин Эвелин, которая сейчас висела в Британской галерее «Тейт». Посетительница стала медленно обходить мастерскую. На большом, испачканном красками столе лежали открытыми несколько альбомов с зарисовками. Две стены занимали стеллажи, уставленные банками, коробками и рулонами бумаги. Несколько полотен были прислонены к стене, другие висели на противоположной.

– Боюсь, оригиналов тут нет, – послышался от дверей голос Майкла Марстона.

Люси, вспомнив о его существовании, обернулась.

– Удивительно, как хорошо сохранилась атмосфера. Как будто Эвелин минуту назад была здесь.

Майкл слабо улыбнулся. Он, как заметила Люси, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, отчего стал выглядеть чуть менее напряженным.

– Да, она всюду доминировала. Сильная личность.

– Вы ее помните?

Он кивнул:

– Очень хорошо!

– Наверно, скучаете по ней?

– Конечно. Она ведь моя бабушка. – Майкл сложил руки на груди. – Ну, кажется, вы увидели достаточно… – Он явно спешил ее выпроводить.

Люси огорчилась. Уже? Но она еще далеко не все посмотрела. Гостья неуверенно улыбнулась внуку художницы.

– Да-да, извините. Я сейчас уйду. – Она помолчала, набираясь смелости спросить разрешения сделать фотографии или даже прийти еще.

– А можно мне… – Она замялась. – Можно мне приехать снова, в более удобное время?

Майкл как раз направлялся к двери. У нее была всего доля секунды, чтобы решиться и поведать ему честно, зачем она приехала. Чтобы заручиться содействием Марстона, надо привлечь его внимание, но уместно ли начинать прямо сейчас, когда он устал и проявляет нетерпение? Майкл обернулся и впервые взглянул на нее с долей интереса.

– Позвольте объяснить, зачем я здесь, – проговорила наконец Люси. – Это не праздное любопытство. Я знаю, что вы хотите поскорее сплавить меня. Обещаю, я задержу вас всего на минуту. – Только бы не создалось впечатление, будто она лебезит перед ним.

Майкл со сложенными на груди руками прислонился к дверному косяку.

– Валяйте.

– Я по образованию историк искусства. Сферой моих профессиональных интересов являются художницы времен войны, такие как Лаура Найт, Дороти Коук, Мэри Кесселл и, конечно, Эвелин Лукас. Ваша бабушка особенно меня привлекает, потому что она родом из Суссекса и оставалась здесь во время Битвы за Британию[2], а большинство военных художников, если не все, были, разумеется, мужчинами. Я собираю каталог работ Эвелин и хотела бы узнать о ней больше. Вообще-то я собираюсь написать о ней книгу. – Люси умолкла, глядя в лицо Майклу.

– Работаете над диссертацией? – В голосе у него прозвучали легкие покровительственные нотки.

Она улыбнулась.

– Я уже получила научную степень.

Когда он с едва заметным кивком признал свою ошибку, Люси почувствовала в душе проблеск недостойного ликования.

– Надеюсь собрать подробную биографию, – добавила она.

Какое-то время Майкл молча хмурился, потом сказал:

– Моя бабушка была очень замкнутым человеком. Ей не нравилось, когда кто-то совал нос в ее личные дела.

– Понимаю. – Люси бросила сумку на пол и присела на край стола, немного наклонившись вперед и даже не подозревая, что рубашка с широким воротом и закатанными рукавами выглядит по-своему соблазнительно, как и озаренное воодушевлением лицо. – Но разве сейчас этот так уж важно? В конце концов, ваш отец открыл мастерскую для публики. Вряд ли он считал это неуместным, иначе не поступил бы так, правда?

– Разумно. – Майкл переступил с ноги на ногу. – Я решил запретить посещения, потому что ценю неприкосновенность частной жизни. Я больше похож на бабушку, чем отец. Кроме того, он никогда здесь не жил, потому Эви и завещала дом мне. Отец следил за ним и действительно пускал людей посмотреть, где работала их знаменитая соотечественница, но после его смерти я стал приезжать сюда на выходные. И больше не желаю видеть здесь незнакомцев.

– Я вам не помешаю.

Майкл оглядел ее. Вид у него был смущенный.

– А вы тоже художница? – спросил он наконец.

Люси отрицательно покачала головой.

– Я писательница. Историк искусства. Мы с мужем держим… держали галерею в Чичестере.

– Держали? – Он заметил поправку со временем.

– Сейчас ею управляю я. Муж погиб в автомобильной аварии три месяца назад.

Она сама удивилась, что сумела ответить недрогнувшим голосом.

– Соболезную вам. – Марстон отодвинулся от дверного проема и резким движением снял галстук. – Значит, вы приехали вовсе не издалека.

– Я, собственно, такого и не говорила, – осторожно запротестовала Люси.

Майкл усмехнулся.

– Действительно не говорили. Извините. Пойдемте лучше в дом. – Наматывая галстук на кулак, он развернулся и шагнул за порог.

Люси подхватила сумку, вышла из мастерской и подождала, пока Майкл запрет дверь. Когда они вернулись в коттедж и направились в гостиную, она смущенно улыбнулась хозяину дома.

– Мне очень неудобно, что я испортила вам выходной. Я собиралась вам написать, после того как поговорю с миссис Дэвис и посмотрю мастерскую.

Майкл бросил галстук на книжную полку. В гостиной царила домашняя, со старомодным душком обстановка, и, по всей видимости, кроме разве что миссис Дэвис, женщины в жизни хозяина не присутствовали.

– И вы, вероятно, надеялись, что я располагаю богатыми сведениями об Эви и сумею помочь вам в работе?

Люси скорчила гримасу.

– Я не прошу вас писать вместо меня книгу, но, разумеется, буду благодарна за любые подсказки. Как я уже говорила, кроме каталога старой выставки, никаких материалов о биографии Эвелин нет. Даже в галерее «Тейт» не знают почти ничего, кроме дат написания произведений.

– Возможно, никакой информации нет и вы просто теряете время.

– Обязательно должно что-нибудь найтись. – Люси с удивлением расслышала в собственном голосе нотку отчаянной убежденности. – За ее работами должна стоять какая-то история. Серия, посвященная Битве за Британию, получила широкую известность. Аэродром в Уэстгемпнетте, «спитфайры» – не очень-то женские сюжеты.

– Ну, это легко объяснить. Бабушкин брат Ральф, мой двоюродный дедушка, был летчиком-истребителем в эскадрилье «спитфайров».

– Ясно. Я даже этого не знала.

Люси захлестнула волна разочарования. Значит, весьма вероятно, что молодой человек на портрете – брат Эвелин, а ей почему-то представлялось, будто это любовник, с которым связана тайная романтическая история. И кроме того, отпали все сомнения в авторстве картины. Жизнь Эвелин теперь будоражила воображение Люси с новой силой. Сначала интерес был чисто академическим, но после обнаружения под верхним слоем краски еще одного персонажа и визита в дом и мастерскую знаменитой художницы Эвелин стала для Люси реальным человеком.

А ведь она до сих пор ничего не сказала Майклу о портрете, хотя, именно заполучив предполагаемый оригинал Лукас, решила изучать биографию Эвелин: ей было интересно выяснить, какое место занимала картина в творчестве художницы, когда написано полотно и что за молодой человек так нежно положил руку ей на плечо.

– Во время войны она жила здесь? – Люси без приглашения присела на подлокотник стоявшего у окна дивана. Изначальная подозрительность хозяина дома по отношению к ней, видимо, ослабла, и гостья уже чувствовала себя в его компании более свободно и непринужденно.

Майкл покачал головой.

– Нет, с родителями. У них была ферма около Гудвуда. Эви унаследовала ее после их смерти, продала землю и купила этот дом. Если хотите, могу дать вам адрес фермы: сможете докучать нынешним владельцам. – Неучтивость слов слегка возмещалась улыбкой. Тут Марстон взглянул на часы и с досадой охнул. – Извините, но у меня больше нет времени. Я жду гостей. Оставьте мне ваш адрес и номер телефона. Если придумаю, с чего начать исследование, свяжусь с вами.

– То есть вы не против? – Люси обескуражила внезапная смена его настроения, но в то же время она обрадовалась, что Марстон вроде бы согласен помочь ей с изысканиями. Она нашла в сумке визитную карточку галереи и протянула ему: – Здесь указаны электронная почта и телефон.

– А зовут вас… – произнес он, изучая карточку.

– Люси Стэндиш. Я уже говорила. – Дважды, если быть точной.

Майкл широко улыбнулся, уловив в ее тоне легкую досаду.

– Извините, я не запомнил.

Он проводил ее к выходу и закрыл за ней дверь.

Неспешно подходя к парковке, Люси заметила машину, вставшую позади ее собственной. Оттуда вышла женщина, заперла дверцы и повернулась к Люси. По пути навстречу друг другу они обменялись неловкими улыбками незнакомок, оказавшихся в ситуации, когда нельзя избежать взаимных приветствий. Женщина была высокой, стройной и элегантной, в прямом коротком платье из бледного шелка и с большой дизайнерской сумкой в руке. Вынимая ключи, Люси не могла не заметить, что женщина водит «БМВ Z4»[3], и, не удержавшись, бросила взгляд через плечо. Женщина поднималась по ступеням коттеджа Роузбэнк.

Значит, кто-то у Майкла все-таки есть.

Глава 3

6 августа 1940 года

– Эви? – Ральф нашел сестру в коровнике. Эвелин было девятнадцать, молодому человеку двадцать один, и он неизменно наслаждался ролью старшего брата. – Командир авиабазы разрешил тебе приехать в Уэстгемпнетт порисовать. Это, конечно, не Тангмир, как ты просила, а запасной аэродром, но он всего в паре миль отсюда. Командир говорит, на главном аэродроме полно шишек и ты будешь привлекать слишком много внимания. К тому же в Уэстгемпнетте безопаснее. Там базируется эскадрилья «харрикейнов».

– Опасность меня не пугает, Рейфи! – Эвелин метала глазами молнии.

– Я всего лишь подчиняюсь приказу! – Брат шутливо поднял руки, словно сдавался.

– Знаю. – Эви проглотила недовольство и, бросив пустое ведро, обняла брата за шею. – Спасибо, спасибо, спасибо, что договорился!

– Отстань! – Ральф беззлобно оттолкнул ее. – От тебя пахнет коровой. Только не говори ничего отцу. Вряд ли он одобрит эту затею, зато точно будет волноваться. Тебе придется сочинить другой повод, чтобы уйти с фермы днем.

– Да запросто. – Сестра светилась от радости; золотисто-белокурые волосы выбивались из-под головного платка. – Что-нибудь придумаю. У меня полно дел в Чичестере. В первый раз можно сослаться на необходимость сделать покупки, чтобы оправдать трату бензина, это даст мне какое-то время. А когда разузнаю дорогу, буду добираться на аэродром на велосипеде. – Она взъерошила брату волосы. – Как у тебя вообще дела? Мы видим вражеские самолеты, наблюдаем за сражениями в небе. Их ужас как много, Рейфи. Страшно подумать, что ты тоже там, в воздухе. Отец вчера слушал радио…

– У меня увольнительная всего пару часов, Эви, – перебил Ральф. – Брось это. Официальные сводки меня не интересуют.

– Извини.

Он покачал головой. Теперь, присмотревшись к брату внимательнее, девушка заметила утомление на лице, усталость в глазах. И, как всегда, когда Эвелин испытывала сильные эмоции, рука так и потянулась к карандашу; с раннего детства это был ее обычный способ справляться с трудностями. Пришлось решительно заглушить жажду рисовать.

– Я тут закончила. Пойду умоюсь. Иди в кухню. Мама, наверно, там. – Эви подняла брошенное ведро, поставила его у двери и вышла во двор. На солнце она сорвала с головы платок и тряхнула волосами. – Я получила письмо от сокурсницы, Сары Безант, – сообщила она через плечо. – Говорят, Королевский колледж искусств собираются эвакуировать. Надоело, что стекла в окнах постоянно вылетают! Сара считает, что их перевезут в Озерный край[4].

Ральф издал отрывистый смешок.

– Представляю, как переполошатся местные жители.

– Да и студенты тоже, – улыбнулась Эви.

Брат нежно взглянул на нее.

– Точно не хочешь вернуться в колледж и закончить курс? Ты ведь всегда мечтала учиться там.

Эвелин сложила руки на груди.

– Я нужна здесь. А закончить учебу можно и после войны.

Ральф вздохнул. Сестра нужна на ферме, потому что его здесь нет. Ясно и понятно. Но не может же он разорваться. Теперь он не фермер, а прежде всего летчик. Отец в одиночку не потянул бы хозяйство, пришлось Эви прийти на помощь. Но сердце у Ральфа все равно ныло при мысли, что сестра застряла в коровнике, когда могла бы учиться в колледже, постигая основы своей обожаемой живописи.

– Маме и папе будет намного спокойнее, если ты уедешь подальше отсюда. В эвакуации намного безопаснее, – настаивал Ральф.

– Нет, Рейфи, ты меня не переубедишь. Нехорошо оставлять всю ферму на папу. А рисовать я могу и здесь. Уж как-нибудь справлюсь.

Эвелин подняла голову к небу. Брат проследил за ее взглядом, и некоторое время оба стояли молча. Бездонную ясную голубизну испещряли белые летние облачка.

Ральф поступил в военно-воздушные силы в 1938 году, к большому недовольству отца: после окончания школы единственный сын отверг возможность поступить в университет и вместо этого занялся работой на ферме, но внезапно отказался от своей судьбы ради сомнительного удовольствия службы в Королевских ВВС. Между отцом и сыном всегда были разногласия: Дадли предпочитал старинные способы ведения хозяйства («Если годилось для твоего деда, сгодится и нам»), а Ральф хотел изучать нестандартные подходы, использовать современную технику, то есть и тут отец с сыном не ладили. Потом объявили войну, и Дадли мгновенно изменил отношение к новой профессии сына и стал гордиться им. Он молча похлопал юношу по спине и снова взял управление фермой целиком в свои руки. А Ральфу было достаточно того, что отец поддерживает его. Мужчины заключили перемирие.

– Мне пора возвращаться, – внезапно сказал Ральф и поцеловал сестру в макушку. – Не беспокой родителей. Бог даст, увижусь с ними завтра.

Он усмехнулся. Оба подумали об одном и том же: прекрасный, безмятежный день не может длиться вечно. Вскоре отдаленный гул мотора возвестит о новом нашествии с юга вражеской авиации.

28 июня, ближе к вечеру

Майкл Марстон пребывал в задумчивом настроении, когда в коттедже Роузбэнк появилась Шарлотта Понсонби. Накануне вечером она по телефону сообщила, что неожиданно получила два выходных, и он сразу же согласился приехать в Роузбэнк, чтобы они могли провести время вдвоем. По этой причине ему пришлось чуть ли не вытолкать из дому Долли, а потом и Люси. Майкл и Шарлотта обнялись, и она прошла за ним в дом, а затем в сад.

– Ну, расскажешь мне, кто это был?

Майкл отвлекся от своих мыслей.

– Кого ты имеешь в виду?

– Женщину, которая только что вышла от тебя.

– А, эту…

Шарлотта сощурилась.

– Именно эту. Кто она такая, Майк?

Шарлотта знала, что она единственная его пассия, официальная подруга сердца, автоматически упоминаемая друзьями в приглашениях на вечеринки и разговорах о будущем, но все же чувствовала сомнения: Майк проявлял сдержанность, объяснения которой она никак не могла найти. Он так ведет себя со всеми женщинами или только с ней? Или еще не определился окончательно? Собирается ли он делать ей предложение? Следующий вопрос Майкла не прибавил Шарлотте уверенности.

– Почему тебя это так интересует?

– Потому что.

– Ревнуешь?

– Нет! Конечно нет. Еще чего. – Она коротко фыркнула и тряхнула головой. Волосы упали на лицо блестящей волной и скрыли его выражение.

У нее были узкие пронзительные глаза и острые черты с бесспорно красивыми скулами, но лицо в целом выглядело грубоватым, и Шарлотта, прекрасно отдавая себе в этом отчет, старалась почаще улыбаться.

– Вообще-то она довольно привлекательна, хоть и на любителя. – Ухмыляясь, Майк опустился на деревянную скамью и протянул руку, приглашая Шарлотту сесть рядом. – Интересная личность. Ее муж погиб в автокатастрофе три месяца назад. – Майк, слегка нахмурившись, помолчал, гадая, как людям удается справиться с подобными трагедиями. – Хочет написать книгу об Эви.

Повисла долгая пауза.

– А это хорошо? – Шарлотта внимательно изучала его лицо.

– Не знаю. – Он наклонился вперед, уронив руки между коленей, закрыл глаза, которые слепило солнце, а потом откинулся на грубую, поросшую лишайником спинку скамьи и вздохнул.

– Ну, твоя бабушка ведь очень знаменита. Удивительно, что никто еще не занялся ее биографией, – осторожно заметила Шарлотта.

– Наверно, рано или поздно это должно было случиться. Но Эви всегда с неохотой рассказывала о прошлом. Родители признавались, что почти ничего о нем не знают, даже папуля, представляешь? Крупные мазки, только и всего. – Майк хохотнул над собственным выбором слов.

Шарлотта улыбнулась. Она сбросила босоножки на танкетке и прислонилась к нему.

– Сидим здесь, как два придурка, в офисной одежде, – прошептала она. – Может, переберемся в местечко поуютнее?

Марстон ответил не сразу, и Шарлотта покосилась на него, не понимая, услышал ли он ее.

– Если она начнет разнюхивать, мы не сможем ее остановить, – произнес Майк в конце концов. – И неизвестно, какие скелеты она откопает.

– Почему обязательно скелеты? – Шарлотте уже надоел этот разговор. Она вскочила и протянула Майку руку. – А впрочем, чем больше скелетов, тем лучше. Так гораздо интереснее: портрет получается более выпуклым.

Майк поднял на нее глаза. Ему нравилось, когда она распускала тугой узел, в который скручивала волосы во время рабочего дня.

– Ладно, пойдем. – Он неохотно встал и позволил утащить себя в коттедж.

Наверху Шарлотта оглядела маленькую спальню с окнами причудливой формы и ситцевыми занавесками. Роузбэнк нуждается в мощном штурме модернизации и чертовски изобретательном архитекторе. Здесь даже душа нет, куда это годится? В ванной подтекала вода и хлопали дверцы шкафа. Майк всегда забывал, куда ставит гель для душа, да и все остальное, если уж на то пошло. Проблема в том, что коттедж служит всего лишь летним домиком. Он необустроенный, маленький и неуютный. Здесь нужно все вычистить, оставив только стены, и нанять дизайнера с хорошим вкусом, чтобы он провел современные удобства. После рациональной перестройки и существенного расширения из хибары может получиться неплохой жилой дом.

Отношения между Шарлоттой и Майком развивались преимущественно в Лондоне, и его квартира в Блумсбери отвечала всем критериям комфорта. Пара была знакома не так давно, но Шарлотта уже начала задумываться о замужестве, чего раньше с нею не бывало. От этой мысли ее снова стала грызть тревога по поводу глубины чувств любовника. Помышляет ли он о браке? Они никогда этого не обсуждали, но допустим – просто допустим, – что они свяжут себя священными узами. И что тогда?

Майк работал директором по рекламе в небольшой, но хорошо себя зарекомендовавшей компании с солидным списком клиентов. Умный и привлекательный, уверенный в себе и талантливый, в личной жизни Марстон оставался замкнутым. Ему было не скучно наедине с самим собой, и хотя он с явным удовольствием проводил время в обществе Шарлотты, порой она сомневалась, что он полностью предан ей и даже, если уж на то пошло, своей работе или Лондону.

Она вернулась к мечтам о будущем. Поездки в офис отсюда исключены – с ее точки зрения, слишком далеко, – но, как только появятся дети, она будет рада, скажем, проводить хотя бы несколько дней в неделю в сельском доме. Муж в городе, жена в деревне – неизбежный путь к катастрофе, Шарлотта это знала. Но ради утопающего в зелени коттеджа, местного детского сада, хороших школ можно рискнуть. Такой образ жизни предпочитали некоторые ее подруги, и приходилось признать, что Шарлотту он тоже прельщал.

Она на цыпочках подошла к доминирующему в комнате большому комоду, который косо громоздился на неровных половицах, и выдвинула верхний ящик. Сюрприз! Ящик был доверху набит пыльными книгами. Сколько лет прошло со дня смерти Эви Лукас, а дом все еще переполнен ее вещами, как дурацкое святилище. Ну, теперь нашлось решение. Шарлотта вспомнила мимолетную встречу на улице с гостьей Майка. Высокая стройная женщина с несколько болезненным цветом лица и темными длинными волосами; приятные черты, большие глаза – Шарлотта всегда обращала внимание на глаза других женщин, – даже красивые, но в целом визитерша не во вкусе Майка. Почему бы не позволить ей разобрать здешний хлам?

Когда они с Майком познакомились и Шарлотта узнала, что он внук знаменитой художницы, чьи работы висят в галерее «Тейт», она с восторгом представила дом, увешанный дорогущими картинами. Когда же она с горящими глазами принялась расспрашивать Майка, тот от души расхохотался. «Будь там ее полотна, я бы разбогател! К сожалению, никаких картин не осталось. Бог знает, куда они все подевались. Подозреваю, что некоторые Эви продала. Похоже, в старости она сильно нуждалась. Так ведь часто бывает, правда? При жизни художники бедствуют, и лишь по прошествии времени их произведения приобретают настоящую ценность. Честно говоря, вряд ли ее работы тогда пользовались спросом. Те, что еще оставались в коттедже, отошли по завещанию моему двоюродному брату».