Няня для дочки Борзого

– Что это? Тычу в приторно розовый лист.

– Комната, я хочу комнату, как у принцессы – объясняет Лина.

Глотаю горькую розовую пилюлю и переворачиваю страницу.

– А это?

– Это садик, детский – разжевывают мне, как последнему дураку.

– Ты хочешь сходить на балет? – пытаюсь расшифровать следующий рисунок.

– Нет! – смеется и мотает головой дочка – Я хочу научиться танцевать как мама.

«Не-е-ет!» – взрываюсь изнутри, но внешне ограничиваюсь закрытыми глазами.

Глава 8

Дмитрий Борзов

– Офигеть не встать! – Лис откидывается на спинку плетеного кресла, отчего то так жалобно скрипит, что того и гляди развалится. – Если бы кто другой рассказал – не поверил бы.

– Я и сам пока не до конца… – спотыкаюсь на полуслове, вспоминая, во сколько мне надо в детский сад сегодня, а вспомнив, выдыхаю, – кажется, что в сон какой-то попал, проснусь… а какого-то лешего не просыпается.

– Сколько? Неделя уже? – Лис морщится и трет лоб пальцами.

– Ага, – киваю, понимая, что эта неделя за два года идет.

Привез, обустроил комнату, не все, конечно, сделал, но основные требования выполнил. В садик тоже определил, одни танцульки остались и, честно говоря, спешить я с этим не собираюсь. Вертеть пятой точкой и трясти своими двумя высшими образованиями перед мужиками много ума не надо, да и зачем? Мать вон ее это ни к чему хорошему не привело.

– А эта? – друг щелкает в воздухе пальцами, пытаясь вспомнить. – Мать ее, она как погибла? Надеюсь, без криминала?

– Ирэн? – переспрашиваю я.

– Ага.

– Я проверил лично, чисто все. Обычная авария, каких миллион. Не повезло – Пожимаю плечами.

– Суд-ба-а, – тянет Лис задумчиво.

– Как ни назови.

Обсуждать прошлое желания нет. Я за город сбежал, чтобы выдохнуть, дзен поймать, а не нагнетать.

– Ну а в целом, как? Справляешься?

– Ц-ц – дергаю уголком губ и продолжаю пялиться на сосновый лес за окном.

– Ясно, – не унимается Лис. – Помощницу нашел?

– Да, подогнали одну, но…

– Не подошла? – друг бежит вперед паровоза. Его моя ситуация зацепила и бодрит, а меня, наоборот.

– Много треплется и лезет, куда не надо. Не, тетка правильная, наверное, с понятиями, но ты же понимаешь? – наконец-то поворачиваюсь к другу. – Я не могу все разом изменить и не хочу. У меня дом, а не детский сад, а в доме главное, что? Простор и безопасность, а няня эта про какие-то зоны, потребности вещает и дружественную среду для ребенка.

Лис заливается конем, и его смех немного сбивает мое напряжение. Тянусь к чашке горячего чая, что странно пахнет смесью цитрусовых и хвои. Лис его «Таежным» зовет, а для меня адская мешанина, как есть.

Ежусь от разницы температур. Осенний холодок незаметно пробирается по скрипучим половицам веранды, оседает влагой на стеклах огромных окон и заставляет кутаться в ставшую за лето второй кожей косуху.

«Утепляться надо, – подвожу итог, и меня тут же догоняет еще одна мысль – А у Лины как с этим? Я сумку ее не разбирал, сама справилась, но по объему пуховик туда точно не влезет».

– Надо спросить – неожиданно произношу вслух. Лис хитро щурится, а я тут же отмахиваюсь – Да, дела в башке, кручу-верчу.

Друг относится с понятием и под его протяжный «а-а-а», я залпом допиваю чай, а после и вовсе прощаюсь. Пока до города доеду, пока в агентство на нянь поглазеть заскочу, там и в садик пора.

Вот так, кропотливо, каждый день, я не без труда, вписываю в свою устоявшуюся годами жизнь новые заботы и обязанности. Не понял пока, что из этого получается, но ощущения, словно к жилетке рукава пришиваю.

– Па-а-п! – радостно несется мне навстречу дочка. Волосы растрепаны, глаза горят…

«А может, и выйдет что-то с той жилетки с рукавами?» – вздымается внутри, когда Лина со всей своей детской силенкой и непосредственностью врезается мне в ноги и обнимает.

– Я узнала, где хорошие танцы! Вот – протягивает мне белый прямоугольник из бумаги, на котором простеньким шрифтом написано: «Виктория» Студия танца» – Она к нам сегодня приходила с девочками заниматься и оставила в раздевалке много-много таких бумажек.

– Хорошо, глянем, – еле сдерживаюсь, чтобы не помять визитку. – Нам как раз надо в магазин, одежду тебе какую-нибудь купить на осень-зиму. У тебя же нет?

Лина мотает головой, и грустно добавляет: «Дома были, а потом… мне тети вещи собрали и увели».

Ее слова неприятно и с нажимом что-то корябают в груди. Зря я спросил, знаю ведь, что съемная хата была и, скорее всего, вещи выкинули или растащили.

– Купим, – вырывается с хрипотцой, и рука как-то сама тянется, чтобы пригладить торчащие в разные стороны волосы.

Спустя два часа, мы с Линой выходим из магазина. Я – потный и уставший, она – счастливая и увешанная пакетами. Я пробовал забрать у нее сумки с покупками, не отдала, ползет теперь по парковке, как улитка. Улитка во всех смыслах: медленно и с огромной ношей за спиной.

– Если отдашь часть пакетов, заедем по тому адресу на визитке и поговорим о твоих танцах, – вылетает экспромтом, и я ощущаю себя мегаотцом и гением манипуляции одновременно.

Пакеты перекочевывают в мои руки, а Лина, сморщив носик, проверяет молнию на новенькой розовой косухе, и продолжает путь к машине.

«Розовая косуха!» – закатываю глаза. Большего извращения я не видел, но девчонка вцепилась в нее, как в самую большую драгоценность в мире. У меня язык волдырями покрылся от количества аргументов, почему это не надо покупать, но все они разбились о тихое: «У тебя же такая есть».

– Теперь на танцы? – деловито уточняет Лина, когда я пристегиваю ремни детского кресла.

– На танцы, – вздыхаю. – Слово дал, значит, выполню.

Студия с незатейливым названием «Виктория» находится в соседнем квартале и, в принципе, нам по пути. Заедем минут на пять, перетру с хозяйкой немного, потом Лиса попрошу пробить, что за люди за ней стоят, а там…

«Решим. С нахрапа такие вещи не делаются». – отрезает внутренний голос, оставляя мне крошечную лазейку, чтобы соскочить.

Глава 9

Вика Сомова

– Блин, – выдыхаю, рассматривая расписанные из баллончика рольставни моей детской танцевальной студии. Понимаю, что авторы этого перфоманса те же люди, которые пытались оставить меня без клиентов, но легче от этого не становится.

«Элитная» – самое приличное слово из тех, что сейчас украшают белоснежный металл. Остальное – просто за гранью и с этим надо что-то решать, причем срочно. На часах девять и через полчаса начнут подтягиваться первые ученики, а здесь такое…

Подхожу ближе, тру пальцем кричащую надпись, пробую соскрести ногтем. Не помогает. Не пачкается, не размазывается и царапин не остается. Хорошая краска, одним словом, на совесть сделана. Немного времени еще есть, и мысленно я уже бегу в ближайший магазин стройматериалов за растворителем и тряпками.

«Нет, лучше за краской, яркой какой-нибудь! Точно» – радуюсь своей находчивости.

– Папа, пап! А что это за слово такое шле… шеле… – раздается за спиной тоненький детский голосок и я понимаю, поздно куда-то бежать.

– А ну-ка, отвернулась, на раз-два – гремит раскатисто, – папа сейчас здесь немного порешает, и домой поедем.

Разворачиваюсь на раз-два, практически выполнив команду, и утыкаюсь взглядом в черную косуху. Поднимаю голову выше, еще выше… дыхание перехватывает, а потом включается инстинкт самосохранения.

«Беги, Сомова!» – вопит внутренний голос, но ноги, как будто врастают в землю, в груди горит, то ли от недостатка кислорода, то ли от тягучего запаха кожи, смешанного с ароматом луговых трав, хвои и кофе.

Меня окидывают оценивающим взглядом, настолько наглым, словно его владелец имеет право на любую выходку и ему все сойдет с рук.

«Фиг вам!» – вздергиваю подбородок и зря, ой как зря.

Попав в капкан холодных, серых глаз, я снова перестаю дышать и замираю. С чего бы? Подумаешь, мужчина. Ну, да, высокий, симпатичный, упакованный, я таких миллион раз в клубе встречала. Богатые, распущенные, вытворяющие в вип-кабинках гадости! Сама я сразу от такого отказалась, даже в договоре с клубом заставила этот запрет прописать, но девочки в комнате отдыха всегда были неприлично болтливы.

– Все ясно – произносит папаша – Беги в машину, Лин, танцы отменяются.

– Ну, папа! Ты же обещал! – дуется девочка, и я радуюсь возможности отвлечься от гляделок ее отцом. Малышка у этого хозяина жизни просто очаровательная. Длинные темные волосы, карие глазки-бусинки и ресницы такие… Я о таких всю сознательную жизнь мечтаю.

«Не в папу, определенно» – отмечаю, как факт.

– Марш в машину, я сказал! – чуть повышает голос мужчина и многозначительно смотрит на исписанные оскорблениями рольставни – это место нам не подходит, Лина.

– Ну отчего же? – встаю на защиту своего детища – не стоит отказывать ребенку в занятиях из-за всяких хулиганов. Сейчас все это уберем…

Я не успеваю закончить пропитанную ложным оптимизмом речь, потому что меня перебивают.

– Слишком информированные и воспитанные хулиганы – мужчина озвучивает то, что мне и так известно – А главное, ни единой ошибки… Выпускники грамматических курсов для гоп… – осекается он – или вуза для особо одаренных сидельцев?

– М-м-м, а вы в теме – смотрю на испорченные ставни, а потом на знатока жизни – Бывалый, значит.

– Борзый – отрезает мужчина.

– Оно и видно – бурчу себе под нос и отворачиваюсь, но этот мистер «я в курсе всего» все слышит.

– Совет на будущее, бесплатный, – произносит голосом, в котором явственно улавливаются раскаты грома – начиная новое, разберись с прошлым, иначе оно будет регулярно подкидывать тебе проблем.

– Спасибо – отвечаю не оборачиваясь и в этот самый момент понимаю, какая я все-таки дура. Нащупываю в кармане пальто ключи и решаю проблему надписей одним легким движением.

Рольставни с грохотом поднимаются, прячутся в коробе, а я становлюсь невольной свидетельницей перепалки между папашей года и его упрямой дочуркой.

– Мы уезжаем, Русалина! – пытается он прогнуть девочку, а та изо всех сил упирается, мастерски надавливая на мужские болевые точки.

– Ты обещал! У нас в садике все сюда ходят, я узнавала! Они танец на выпускной готовят, и тетя им помогает, а мне не разрешают танцевать, потому что я не умею ничего.

– Почему ты мне не рассказала? – шепчет папаша, но так громко, что и прислушиваться не надо – Я бы решил все с воспитателем.

Качаю головой, уловив любимое такими вот богатеями «все решил бы». Ну да, у них все просто, и перехожу ко второму окну.

«Я прав, потому что у меня есть деньги» – вот их девиз, и плевать ему, на то, что его ребенок будет в этом самом танце, как корова на льду. Удивительно, что девочка не пошла по его стопам, не топает ножкой в саду, а идет учиться.

Открывая ставни, прячу позорную надпись и прикидываю, что закрашивать все это безобразие лучше всего ночью.

– Ну вот, если не передумали, проходите – оборачиваюсь ко все еще препирающимся отцу и дочери и улыбаюсь.

– Спасибо, но мы… – раздраженно начинает мужчина, но маленькая хитрюшка его опережает.

– Отлично! Пойдем, папа, ты все посмотришь и убедишься, что это хорошие танцы – произносит она и, пока тот стоит и скрипит зубами, быстрым шагом идет к двери.

– Меня Вика зовут, Виктория Сергеевна, а тебя? – я протягиваю руку для приветствия.

– Русалина Дмитриевна – жмет мою ладонь девочка.

– Ого, какое прекрасное имя – не сдерживаюсь я.

– Обычное – влезает в разговор горе-папаша и обращается к дочери: – у тебя пять минут Лина, а потом мы уезжаем. Без вариантов, потому что я так сказал.

Резкий тон, фраза-команда… Даже я замираю в страхе ослушаться.

– А мама бы меня поддержала и воспитательница тоже! – внезапно громко выкрикивает девочка – Верни меня обратно в детский дом!

Глава 10

(Дмитрий Борзов) Борзый

Они танцуют. Ну как танцуют, тянут ноги у станка возле зеркальной стены, повторяют какие-то шаги, руками машут, а я как идиот смотрю в щели между жалюзи – единственное, что разрешили.

– Дети должны чувствовать себя свободно, пробовать, ошибаться без контроля и осуждающих взглядов, – заявила танцорша с видом кандидата наук.

Закатив глаза, я, конечно, попытался прорваться в зал, скинул куртку, но в дверях в мою грудь твердо уперлась ладонь девчонки.

«Соплячка, а настырная, – ухмыльнулся и сделал шаг назад. – твоя взяла, но это временно».

Лина в очередной раз делает крутой разворот, сбивается с ритма, путает ноги, но училка ее терпеливо поправляет, показывает в замедленном темпе, как все должно выглядеть.

Танец матрешек, если я правильно слышу сквозь музыку. Красиво получается. Длинные ноги танцорши, обтянуты какими-то блестящими колготками, на бедрах при каждом движении закручивается тонкая вуалька и топик в облипочку… Нет, сам танец отстой, но двигается училка зачетно. Выписывает, как балерина, и даже деревянные движения игрушки в ее исполнении завораживают.

Мотаю головой и перевожу взгляд на Лину. Я с дочкой сюда пришел, а не на всяких девок, танцующих пялиться. Чуть отодвигаю металлическую полоску жалюзи, открывая себе обзор, и смотрю на дочку. Старается. Сжав губы, повторяет шаги под счет, получает первую порцию похвалы и расцветает, а дальше понеслось…

Пять минут незаметно превращаются в полчаса, потом в час. Девчонкам становится жарко и они открывают в зале окно. Мне тоже жарко, но я этого не замечаю. Любуюсь на танец, даже где-то повторяю дурацкие «раз, два, три».

– Тьфу! – срываюсь и осмотревшись, понимаю, что давно не один в холле. Видимо, не всех учеников испугали похабные надписи и, у самой двери, перешептываясь, уже толпится группа подростков.

– На сегодня достаточно, – долетает до меня, как только музыка прекращается. – Ты большая умница, Лина, три-четыре занятия и догонишь девочек.

– А в садик придете? – с надеждой спрашивает дочка, и я стискиваю зубы.

– В садик приду, в четверг. Можешь попробовать в группе и если не получится, то, как я и говорила, три-четыре занятия…

Дергаю ручку и толкаю дверь.

– Нам пора, Лина! – рычу, смотрю на плясунью, а та улыбается, словно подарку судьбы.

– У Линочки отлично получается, – или не понимает, или нарочно игнорирует мое состояние она. – Стоимость абонемента у нас в проспекте указана, следующее занятие в пятницу в это же время.

– Мы не придем.

– Ну па-ап, давай придем, у меня уже получается! – Нападает на меня дочка, но я не намерен уступать.

Выключаю все органы чувств, разворачиваюсь и иду к вешалке. Там, среди прочей одежды висит моя куртка и розовая косуха Лины.

Одеться и уйти, два слова, два действия, вот только реализовать их в том гвалте из «я хочу и почему» сложнее, чем план Барбаросса.

– Подумаем, – выдавливаю еще одно слово, в надежде снизить градус бубнежа.

– Да, подумайте, – влезает со своей доброжелательностью танцорша. – Лина, посоветуйся с папой и мамой дома, уверена, вы договоритесь.

Последнее слово произносится с таким нажимом, что только идиот не догадается, кому оно адресовано. Ну, конечно, возомнила себя… Кем? Примой Большого театра? Надписи на дверях салона красноречиво намекают на это, прима и есть, да, только немного в другом театре.

Игнорирую. Прощаюсь.

Может считать меня хамлом, по фигу. Я не сдобный пряник всем нравится, а с ребенком своим сам разберусь, без помощниц.

Первую половину дороги до дома едем молча.

Дочь хмурится, комкает пальчиками край джинсовой юбки и молчит. Вижу, как хочет высказать мне все, но до шантажа дело не доходит. Едва мы выбираемся из города на трассу, она находит мое отражение в зеркале заднего вида и задает главный вопрос: «Почему ты не хочешь, чтобы я танцевала?»

– Просто не хочу, – прокручиваю руль до хруста и зачем-то перестраиваюсь в средний ряд.

– Так не бывает, – мотает головой Лина.

– А у меня бывает, – привычно пытаюсь продавить интонацией и перестраиваюсь обратно в крайний ряд. Слабый аргумент, никакущий. По факту, в этом споре я скатываюсь на детсадовский уровень.

– Мне понравилось, – вздыхает дочка и отворачивается к окну. – Если бы ты посмотрел, тебе бы тоже понравилось.

– Я очень люблю боевики и бокс, – захожу с тылов. Вру, конечно, бокс не люблю, но так звучнее получается. – Я что, по-твоему, должен носиться по городу, палить вкруговую из огнемета и бить всем морд… лица?

– Ну… – проигрывает Лина. – В танцах не дерутся. Я хочу танцевать, как мама.

– А я поэтому не хочу! – Бомбит меня, и я срываюсь, выдавая ту самую правду, что вертелась у меня на языке, как только увидел её в детском доме.

– Ты из-за этого от мамы ушёл? – выстреливает очередным вопросом дочь, а я оказываюсь не готов. Знал, что когда-нибудь спросит и придется рассказать все как есть.

«Но не в шесть лет?!» – бунтует внутренний голос, и я снова с ним соглашаюсь.

Съезжаю на обочину и жму на тормоз. За окном начинает темнеть, и это даже на руку, проще, когда не глаза в глаза.

– Нет. Просто не сошлись характерами.

– Она тоже так говорила, – тихонько отзывается Лина.

– Что еще она говорила? – Решаю, раз начал, то надо добивать.

– Ничего. Она много работала, чтобы у нас все было – объясняет Лина спокойным голосом, но от этого спокойствия сводит зубы и сердце щемит, как на пожаре. – В выходные мы ходили в городской парк, катались на каруселях и разговаривали, а еще, она учила меня танцевать. Говорила, что если буду каждый день тренироваться, смогу стать великой балериной.

– Твою же налево, – цежу сквозь зубы.

– В Москве же есть школы для балерин? – Лина вытягивается, пытаясь в полумраке поймать отражение в зеркале и рассмотреть мое лицо.

– Понимаешь, – так сильно смотрю в окно, аж шею сворачиваю. – Это серьезно все, это выбор. В жизни как, выбрал что-то, хоть те же танцы, и идешь по тропинке все дальше и дальше. А дальше… – подбираю слова, – и лес гуще, и волки жирнее. И вот идешь ты, стараешься, волков разгоняешь и хорошо все… а потом бац и устал, но к этому времени вокруг твоей тропинки уже колея выше некуда. Вот тогда ты и понимаешь, что с этой самой дорожки уже ни свернуть, ни выпрыгнуть. Идешь по накатанной, идешь… а потом полная жо… за… тупик, в общем, тупик номер пять. Так что с умом выбирать надо, Лин, с умом. Что хорошего дали танцы твоей матери?

Глава 11

Дмитрий Борзов

Лина больше не задавала вопросов, и я очень надеялся, что за два дня, оставшихся до пятницы, забудет и про танцы, и про все, что я наговорил там на обочине. Тем более, в четверг нам новую няню обещали. Как-никак яркое событие, а значит, всякую шелуху, вроде танцев вытеснить должно. Вот только откуда мне было знать, что вытеснять придется как раз эту самую няню и не откуда-то, а из моего дома.

– Здравствуйте, – отчеканила женщина, жутко похожая не Фрекен Бок, как только я открыл дверь.

– Добрый, проходите, – буркнул, предчувствуя неладное и не зря, потому что дальше понеслось.

– Я Анна Викторовна, няня из агентства. Где ребенок? – женщина, упакованная в старомодный драповый костюм, уверенно прошла до середины гостиной и осмотрелась.

– В комнате спит еще.

– Хм, в одиннадцать? – Фрекен Бок недовольно взглянула на часы аж два раза.

– Ну да, садик сегодня пропустили, почему бы не…

– Режим – произнесла так, словно я малолетка желторотый, – основа гармоничного развития ребенка.

И все бы ничего, но когда она подняла указательный палец и фактически скомандовала, что подъем в любой день недели у нас будет в шесть ноль-ноль, я взорвался.

Нет, я не нагрубил и даже не повысил голос. Просто попросил ее пойти… в агентство вернуться, короче, и привет им передать пламенный. Договор с ними разорву позже, толку от них, похоже, как от некоторых рогатых. Ну или это они от меня таким образом решили избавиться, а что, вполне себе рабочий способ, не в глаза, а вот так, тихим саботажем требований.

Разорвать-то разорвал, но без особой радости, вопрос с помощницей остался не решенным.

– У-а-а-а! – взвыл и растер лицо ладонями, взъерошил волосы. – Без двухста грамм кофе не разобраться.

Пока я боролся с кофемашиной, именно сегодня решившей, что ей нужна чистка, проснулась Лина. Я слышу, как она шлепает по полу босыми ногами, как шумит вода в ванной.

– Доброе утро, – заглядывает она на кухню через десять минут и смешно принюхивается.

«Завтрак!» – луплю себя по лбу и, бросив кофеварку, достаю с верхней полки коробку с кашей.

– Опять овсяная?

– Да, дочь, пока так. Как найдем няню, будут разносолы.

– Понятно, – тянет Лина и, судя по звуку отодвигаемого стула, садится за стол. -Завтра на танцы, ты помнишь?

– Помню, – выдыхаю и принимаюсь неистово размешивать кашу и сахар в тарелке.

Жизнерадостная тетка, нарисованная на коробке, заверяет, что овсянка будет готова через три минуты.

– Проверим, – жму на кнопку микроволновки, а в голове только чертовы танцы.

Не проходит и десяти минут, как Лина вовсю уплетает кашу, а я хлебаю горячий кофе и с гордостью за всем этим наблюдаю. Справился же? Вон, как ложкой стучит.

Потом мы дружно ищем, во что переодеться, не разгуливать же по саду в пижаме, яблоки собираем, листья всякие, дрессируем прифигевшего от такой наглости Беса, кормим его, а потом…

А потом наступает пятница, и, как бы все мое нутро ни противилось, я все-таки везу Лину на танцы.

Что что-то не так, я замечаю, как только поворачиваю на улицу. Возле здания, где находится студия, толпятся люди и стоит полицейская машина.

– Ёжкин кот, – ругаюсь вполголоса, но дочка все слышит и нервно ерзает в детском кресле.

– Что там, пап? А? – тянется она.

– Ничего, сиди спокойно, – командую, а у самого в голове бешено крутятся шестеренки.

Предусмотрительно припарковавшись на другой стороне улицы, я осматриваю себя, и, мысленно благодарю высшие силы, за то, что надоумили меня одеться посолиднее. Белая рубашка, классические брюки и пальто – весомые аргументы в беседе с полицейскими.

– Сиди тихо, – повторяю дочке и выхожу из авто.

На этот раз, испорченными жалюзи дело не обошлось, хулиганы, действовали смелее. Логично, конечно, отсутствие ответки за первый раз развязывает руки. Результат: искореженный метал, битые стекла и краска, снова она родимая.

– Здравствуйте, – нарочито громко приветствую толпу у входа и по тому, как мне вяло кивают и бурчат что-то похожее на «день добрый», понимаю, что отвечать за это безобразие снова никто не будет.

Проскользнув мимо лениво опрашивающих свидетелей полицейских, захожу в салон и сразу натыкаюсь на хозяйку.

– Сегодня занятий не будет, – мазнув по мне взглядом, отвечает танцорша и, взяв веник и совок, принимается за уборку. А для уборки здесь поле непаханое: стекла, мусор, камни какие-то.

– Ты же понимаешь, что это не шпана чудит? – спрашиваю и подпираю спиной дверной косяк.

Молчит, шмыгает носом и упорно скребет пол метелкой.

– Тогда второй вопрос, на тебя уже выходили, что-то предлагали?

В ответ, к монотонному «вжих-вжих» добавляется кивок. Тоже хорошо, наши хулиганы имеют лицо, а значит, у них есть цели.

– Что предлагали? Требовали, пугали? Что?

– Продать просили,– не поднимая головы и, не прекращая уборки, отвечает танцорша, а потом, бросив, и совок, и веник, срывается на меня – А вам то с этого что?! Вам это место не подходило, не хотели дочку водить, так считайте, ваши молитвы были услышаны!

– Мне по барабану, права, – отталкиваюсь от косяка и, спрятав руки в карманы, подхожу поближе к психованной. – И танцульки ваши не одобряю, так, развлечение для скучающих девочек, но несправедливость не люблю до изжоги, а еще, когда взрослые дяди против слабаков и баб воюют.

Прохожусь по студии, прикидываю масштаб бедствия и цену этой забегаловки. Кому это могло приглянуться?

– Сколько обещали за твою каморку? – интересуюсь и наблюдаю через стекло, как стражи порядка пакуются в машину и собираются уезжать.

– Пятьсот, – танцорша устало выдыхает и бросает на пол веник с совком. – Пятьсот за это все! У меня на ремонт больше ушло, а разрешений всяких столько…

На секунду мне даже становится жаль ее. Смотрю, как она садится на стул, как обхватывает руками голову. Вика, вроде? Могу ли я ей помочь? Да. Хочу ли? А вот это интереснее, потому что не знаю, за что и перед кем вписываться, и лишние проблемы мне сейчас не нужны. У меня вон, дочь в машине сидит и опека, как к себе домой ходит.

– Я на эту студию пять лет как проклятая работала, – выкладывает правду-матку Вика. – Все вложила, кредит взяла, думала, по-человечески работать буду…