Отравитель. Хроники не для слабонервных

Голосом умирающего я пожаловался молодому врачу, что чувствую себя очень скверно, что вот уже несколько дней мою поясницу ломит так, что я всю ночь не сомкнул глаз.

Я лег на кушетку, врач внимательно, скрупулезно ощупал меня, и при каждом его прикосновении и легком нажиме я тихо взвывал и кривил лицо, словно испытывал невыносимую боль. Я думал, что мой номер не пройдет, что медик выпишет мне какие-нибудь обезболивающие таблетки и, грубо говоря, даст пинка под зад, а он взял и выписал мне справку об освобождении от работ. И в тот же день я уехал из лагеря в Москву.

А скоро моя любовь к Нелли увяла, как вянут травы по осени под холодными дождями и туманами…

* * *

Прочитав эту бесталанную заметку, читатели воскликнут с нескрываемым разочарованием: «И никакого секса, никакого романтического приключения, от которого вспыхнул бы всеми цветами радуги этот серенький сентябрьский денек?!»

Да, на сей раз – никакого секса, одна глупая студенческая любовь…

Хочу женщину!

Смотрел недавно «Амаркорд» Феллини. Этот гениальный фильм, «навевающий горькие и сладкие воспоминания», а именно так переводится его название, я могу пересматривать бесконечное количество раз. В картине есть смешной эпизод, когда сумасшедший дядька влезает на высокое дерево и оттуда, с верхотуры, возбужденным от страсти голосом орет на всю округу:

– Хочу женщину! Хочу женщину!

Этот веселый эпизод навеял мне собственные «горькие» воспоминания о былом, а точнее, об одном эпизоде из студенческого периода моей жизни.

…В сентябре 1982 года мы, студенты-второкурсники, всем курсом поехали «на картошку» в Можайский район, под Бородино, в легендарные места, где в 1812 году развернулось историческое сражение с французами. И никто тогда не знал, что мы станем свидетелями совершенно иного сражения, очень буйного и истерического…

Был солнечный день, студенты с ведрами распределились по полю, по два человека на борозду. И вдруг с криком: «Хочу женщину!» – один из наших однокурсников – назову его Иван – бросился на девушку, с которой он собирал картошку на одной борозде. Навалился на нее и стал срывать ее одежду – белый свитер и черное трико. Все так и обомлели от столь неслыханной дерзости. Чтобы вот так, средь бела дня, при всем честном народе, а было нас тогда на поле не менее 200 человек, навалиться на девушку, беззастенчиво сорвать одежды и попытаться ее изнасиловать, надо быть только сумасшедшим. Поверьте, всякий нормальный человек от такой сюрреалистической картины войдет в ступор…

Татьяна – так звали девушку – кричала, звала на помощь, из последних сил отбиваясь от совершенно взбесившегося Ивана. Силы ее совершенно иссякли, когда наконец один из парней, ближе всех стоявших к ним, вышел из оцепенения, подбежал и со всего размаху ударил Ивана ногой под ребра. С трудом оторвал его от девушки, поднял на ноги и начал бить – сильно, методично, безжалостно. Скоро к битью подключились и другие ребята…

А Ваня отбивался и орал во все горло:

– Хочу женщину!.. Женщину хочу!

Ивана сильно избили, не сразу сообразив, что он сошел с ума. Девичья попа, туго обтянутая черным трико и то и дело мелькавшая перед его девственными глазами, свела бедного парня с ума. И Ивана тут же, прямо с поля, отвезли в Москву, в больницу имени Кащенко. С той поры мы больше его не видели. Никогда!

Кстати, больницу им. Кащенко мы, студенты, называли шестнадцатым факультетом МГУ, ибо многие из студентов побывали за время учебы в стенах этого мрачного заведения.

Интернациональная комната

На третьем курсе я жил в общежитии университета на улице Шверника, в ДАСе, на пятом этаже, в комнате № 506. Комната наша была интернациональной: в ней обитали вьетнамец Бинь, монгол Бямба, эфиоп Хайлу, запорожец Владимир Сидоров и я – мордвин Гена Люлькин. Но никаких нездоровых межрасовых и межнациональных отношений, слава богу, у нас не было. Мы прекрасно находили общий язык с представителями народов «азиатского и африканского контингента», как однажды выразился «краснобай» Брежнев.

Но вот чудовищные запахи здорово портили нам жизнь…

Бинь

Хрупкий вьетнамец Бинь был очень неприхотлив и незатейлив в еде. На завтрак, обед и ужин он готовил рис, мойву или какую-то другую мелкую вонючую рыбешку. И так – каждый день!

В отместку за отвратные запахи, царившие в нашей комнате по его прихоти, я его так и прозвал: Хунвейбинь.

В часы досуга я учил Биня матерным словам. При этом всем известное народное словосочетание я переиначивал на «биня мать!».

Скоро молодой вьетнамец очень хорошо наловчился произносить эту незатейливую фразу.

– Биня мать! – орал Бинь, входя в комнату и чувствуя жуткие запахи, исходившие из угла комнаты, где находилась кровать Володи Сидорова. Оказывается, он тоже был очень чувствителен к запахам.

Сидоров

Да, другим источником несусветного запаха был Володя Сидоров. Володя был легендой нашего курса. Что ни день, то Сидоров, Сидоров, Сидоров, везде слышалась его фамилия – и в общежитии, и в здании факультета. Он был своеобразной личностью, которая выделялась даже на ярком фоне нашей студенческой братии. Я знал про Володю, что он написал книгу «Сто дней до приказа» и отправил рукопись в несколько издательств. Никто из нас рукопись, признаться, не читал, но говорили, что написана повесть блестяще. Речь в книге шла о его службе в советской армии, где его сильно избили и покалечили, сломали ногу. Нога плохо срослась, постоянно гноилась, вот он и мучился.

Сидоров часто сидел на кровати, выставив вперед свою искалеченную, плохо сгибавшуюся ногу. От искалеченной ноги, давно не стиранных носков невыносимо воняло…

Мы просили Володю помыть ноги, постирать носки и длинный капроновый чулок, который он носил на больной ноге, но он оставался глух к нашим мольбам.

Уже тогда, на третьем курсе, Володя самоизолировался, ушел в себя, в собственный иллюзорный мир. Он весь день спал или дремал, беспощадно прогуливая занятия в университете. Часами тупо лежал на кровати в темноте, бездумно уставившись в потолок, с таким неумным выражением лица, что мне страшно становилось за его судьбу. Я пытался вывести его из этого состояния отупения, тормошил его, задавал вопросы, но он оставался недвижим и нем и на вопросы не отвечал или же отвечал невпопад.

Увы, мы не понимали, что он был нездоров и у него началась тяжелая душевная болезнь. А вообще, это был забавный человечище, очень добродушный и незлобивый. Сидоров часто шутил, и все его шутки вызывали улыбку, а то и взрыв смеха.

Вспоминаю фантастический эпизод из студенческой жизни, когда на 9 мая, облачившись в солдатскую гимнастерку, с картонным орденом Красной Звезды на груди и с картонными погонами, он вручал всем однокурсникам, служившим в армии, ордена Красной Звезды, вырезанные из картона. Церемония награждения состоялась в Коммунистической аудитории под бурные аплодисменты всего курса.

Видели бы вы, с каким серьезным лицом Володя вручал ордена нашим однокурсникам Виктору Гуркину, Павлу Разину, Григорию Мальцеву и многим-многим другим! Ни один мускул не дрогнул на его лице за весь процесс торжественной церемонии. Видимо, уже тогда у него случилось шизофреническое расстройство и он чувствовал себя значительной личностью, великим полководцем, Наполеоном или Жуковым.

Но тогда, в тот торжественный момент, нам и в голову не могло прийти, что уже совсем скоро Володя загремит в психбольницу имени Кащенко. И тем самым эта веселая церемония будет иметь трагический конец.

Бямба

Бямба – малорослый, смуглый, узкоглазый монгол – первым делом установил в нашей комнате шатер наподобие юрты, создал обстановку, располагающую к интимности.

– Бямба, это что еще за кочующий стан? Ты еще костер разведи! – сказал я с неудовольствием, а неудовольствие мое было вызвано тем, что своим шатром он отхватил чуть ли не полкомнаты.

Бямба что-то грубо ответил мне.

Я был настроен миролюбиво и в ответ прочитал строки из «Пугачева» Есенина:

– Знаем, знаем мы твой монгольский народ,Нам ли храбрость его неизвестна?

Бямба промолчал.

– Ты из Монголии, а я из Мордовии, – сказал я. – Ты узкоглазый, и я узкоглазый, ты смуглый, и я смуглый. Общие у нас родовые корни. Мы с тобой не однокурсники, не-е-ет, мы с тобой соплеменники.

И я процитировал ему Есенина:

И сам я тоже азиатВ поступках, в помыслахИ слове.И потому в чужойСтранеВы близкиИ приятны мне.

Бямба улыбнулся и наконец соизволил протянуть мне руку.

Так началось наше знакомство. С монголом Бямбой мы были внешне похожи. У меня было то же монголовидное лицо, те же узкие глаза, та же любовь к степным девушкам и то же стремление к одиночеству и самоизоляции.

Чтобы заглушить тошнотворный запах, царивший в комнате, он возжигал душистые палочки, непрерывно смолил всякого рода курения и благоухания. Одним словом, спасался.

Хайлу

И только интеллигентный эфиоп Хайлу, высокий, стройный, курчавый, губастый, не терял присутствия духа в тяжелой атмосфере нашей комнаты. Карие, чуть навыкате глаза его всегда искрились и улыбались.

Мамо, а я всегда называл его Мама, часто выручал меня, давал деньги в долг. У Хайлу была стипендия в 90 рублей, и деньги у него водились.

Однажды я сказал ему:

– Аристотель утверждал, что у вас, в Эфиопии, на высокие государственные должности выбирали граждан по росту и красоте. Ты по всем статьям подходишь для большой должности, но, к сожаленью, сейчас у вас идет гражданская война, и вряд ли ты вернешься на родину. Но где бы ты ни жил, благословляю тебя дослужиться до высокого чина. Ты парень серьезный и достоин высокой должности не только по росту и красоте, но и по уму.

Услышав столь похвальные слова, Хайлу расщедрился и выдал мне аж целый червонец.

По утрам нас будил скрежет и звон трамваев, а по вечерам мы засыпали под громкий треск – это Хайлу искал в черном пластмассовом приемнике, стоявшем на подоконнике, западные радиостанции. Долго блуждал по светящейся шкале, долго шевелил усиком антенны в поисках хорошего приема, долго тишину комнаты сотрясали обрывки голосов, но, чаще всего он останавливался на радио «Свобода» или «Голос Америки»[6]. Через открытое окно шла струя свежего воздуха, через включенный радиоприемник – струя свежей информации…

Помню, на тумбочке у Хайлу лежала книжка «Правила хорошего тона», он уже тогда готовился к дипломатической работе и впоследствии стал представителем ООН в одной из стран, а Сидоров лежал на соседней кровати и с упоением ковырялся в носу. Да, у Володи была шокирующая привычка – при всем честном народе ковыряться в носу.

Так и запомнил: Хайлу – с курчавой головой, склоненной над приемником в поисках западных «голосов»; Сидоров – лежащий на кровати и лениво ковыряющийся в носу; Бинь – у кухонного стола, держащий за хвост селедку над чугунной сковородкой; Бямба – обходящий комнату, все ее углы, с ароматической свечой, пытаясь изгнать чудовищные запахи; и я – лежащий на кровати и бесстрастно наблюдающий за всем происходящим.

…А в это время в университете мы изучали Камю, теоретика экзистенциализма.

«Сто дней до приказа»

Поразительно, что мой однокурсник Володя Сидоров написал свою повесть «Сто дней до приказа» в 1980 году, в том же году, что и Юрий Поляков. Володя разослал рукопись по редакциям толстых литературных журналов, в ответ – ни слуху ни духу.

А через два года, в 1983 году, была опубликована повесть «Сто дней до приказа» Юрия Полякова.

Вряд ли кто у кого стибрил название. Такое совпадение лишь доказывает, что литература растет из одного корня.

Кстати, повесть Виктора Пронина «Женщина по средам» была издана в 1995 году. По этой книге Станислав Говорухин снял свою драму «Ворошиловский стрелок». В том же году в журнале «Простор» была опубликована повесть «Одинокий охотник» моего однокурсника и близкого приятеля Валерия Толмачева, имевшая примерно тот же сюжет.

– Великие идеи витают в воздухе, – так Валера объяснил такое совпадение.

И еще: на третьем курсе я подарил Володе Сидорову на двадцатитрехлетие книгу Мопассана «Милый друг» с надписью: «Милый друг! Желаю стать первоклассным журналистом, сделать блестящую карьеру, но без тех подлостей, которые использовал отставной красавчик-унтер Жорж Дюруа!»

Это был мистический подарок. Володя, как и Мопассан, кончил сумасшествием, угодил в больницу имени Кащенко.

Из психиатрической больницы на факультет он уже не вернулся, уехал в Запорожье, в родной Днепропетровск.

Через десять лет этот маленький мистический случай имел продолжение. Моя однокурсница Алена Карагодина случайно увидела на одной из улиц Днепропетровска Володю, торговавшего книгами, разложенными прямо на земле. Они узнали друг друга, хотя вид у Володи был жалкий, очень жалкий. Чтобы хоть как-то поддержать бедного, несчастного Володю, Алена купила у него книгу «Милый друг». Дома раскрыла ее и на форзаце книги увидела мою дарственную надпись.

«Обнаружить и проследить на протяжении своей жизни развитие таких тематических узоров и есть, думается мне, главная задача мемуариста», – писал Владимир Набоков.

«До свидания, Москва, до свидания»

В 1980 году я завалил экзамены на факультет журналистики МГУ. Уезжал из Москвы под прощальную песню Олимпиады–80 «До свидания, Москва».

Помню, как с грустью напевал в плацкартном вагоне пассажирского поезда Москва – Ташкент, отходившего от перрона Казанского вокзала:

Не грусти, улыбнись на прощанье,Пожелай исполненья желаний,Новой встречи нам всем пожелай…

По щекам моим текли слезы…

– Что, наши не пляшут? – спросила меня мама, когда я переступил порог родного дома.

– Не пляшут, – буркнул я.

– Не падай духом, сынок, мы еще попляшем!

На следующий год я снова поехал в Москву.

Помню, перед вступительными экзаменами мне приснилось, что я стою где-то в городе Москве, а где – точно не знаю, ибо все вокруг утопает в кромешной тьме. И я не знаю, куда идти. И вдруг звезды на башнях Кремля засверкали ярчайшим светом. Светло стало как днем, и я увидел, что стою в центре Манежной площади.

Вижу: бронзовый Ломоносов привстал со своего постамента из красного гранита и давай махать мне рукой, той самой рукой, в которой он держал бумажный свиток.

Сам Михайло Васильевич звал меня, и я рысцой побежал в сторону факультета…

Увидев этот сон, я уже не сомневался, что стану студентом журфака.

После того как я прочитал свою фамилию в списке абитуриентов, принятых на первый курс, я в тот же день отправился на экскурсию в Кремль. Я знал, что этот июльский, очень солнечный и жаркий день запомнится мне на всю жизнь, и мне захотелось заполнить его чем-то величественным.

А что может быть величественнее, чем Кремль?

Радость переполняла меня, когда я вернулся в родное село.

– Ну что, мама, спляшем?

– Поступил, что ль?

– А как же! – с гордостью ответил я. – Ты же сама называла меня «бурляевская порода».

По отцовской линии я был из рода Бурляевых; в устах матери это выражение означало: «упрямый осел».

Презервативы

В первый раз я поступал на факультет в 1980 году, но провалил экзамены. Жил я в одной комнате с Владимиром Кругловым (ныне – доктор экономических наук), Иваном Салтыком (ныне – доктор экономических наук) и Володей Чесноковым (увы, уже покойным). Все было бы замечательно, если бы не одно но.

Вся наша комната была в разноцветных презервативах. Презервативы были развешаны на стенах и по всем углам, презервативы были разбросаны по всей комнате, их было десятка два, не меньше.

Надувать гондоны и развешивать их по комнате было любимым занятием Чеснокова. Так он снимал стресс после сдачи экзаменов.

И с виду – высокий, худощавый, легкий, утонченный, с тонкими светлыми усиками, – и по натуре своей Володя был очень приличный чел, а вот, поди же ты, и у него была милейшая слабость – надувать гондоны.

Володя знал уйму анекдотов, в том числе и о презервативах, и умел их рассказывать. Вот самый безобидный из них:

Летят над городом два презерватива.

– Нас не так используют!

– Ты прав! Нас надули!

Я благодарен Володе, ведь именно он, а точнее, его надувные презики здорово укрепили меня в моем решении в следующем году снова поступать на журфак.

В самом деле, если семнадцатилетний юноша, в минуты отдохновения надувающий гондоны, смог поступить в МГУ, то почему не могу сделать это я, человек, использовавший их по назначению? Правда, я не учел, что Володя был сыном главного редактора областной партийной газеты, а не «сыном простого народа», как я.

Поцелуи палочки

Профессор Елизавета Петровна Кучборская на одной из лекций о европейской литературе XIX века рассказала о зальцбургской ветке, упоминаемой Стендалем в трактате «О любви».

– Стендаль припомнил обычай, который существовал в Австрии. Зальцбург: соляные копи, заброшенные, отработанные соляные копи. Жители Зальцбурга осенью, собирая с деревьев, уже потерявших листву, бедные голые ветки, бросали этот букет из голых ветвей в глубины заброшенных шахт и забывали… Весною извлекали наружу этот букет за веревку, привязанную к нему. И это в самом деле букет! – воскликнула Елизавета Петровна. – «Подземная работа полна страстей», – говорил сам Стендаль, любуясь этим букетом. Подземная… Где-то в глубинах души, в глубинах памяти, невидимо человеческому глазу, живут – неслышно – воспоминания, впечатления, неоформившиеся чувства, а затем, представьте, извлекается вот этот букет. Эту теорию зальцбургской ветки Стендаль положил в основу своей теории кристаллизации…

Через несколько дней после лекции Кучборской я стал свидетелем такой сцены. В Дом аспиранта и стажера, или ДАС, как называли общежитие сами студенты, забежала в гости наша однокурсница, очень красивая девушка, москвичка, в которую был тайно влюблен мой приятель Сергей Зелин. Звали ее… Впрочем, нет, имени этой девушки я называть не буду, пусть это останется тайной.

«Забежала» – это громко сказано, потому что девушка сильно прихрамывала и пришла с толстой палкой. Сломав ногу, она больше месяца пролежала в гипсе, но как только гипс сняли, тут же приехала в общежитие – так соскучилась по своим подругам и друзьям за долгое время болезни.

Девушка посидела у нас чуток, мы побалакали о том о сем, посмеялись-повеселились, а потом она ушла в соседнюю комнату – навестить подруг. И тут с диким возгласом: «Где она?! Где моя любовь и отрада?!» – в нашу комнату вбежал Сергей.

– Ушла к подружкам, вон ее палочка в углу стоит, – ответили мы, чуть опешив от столь эмоционального порыва и натиска нашего приятеля.

Сергей стремительно бросился в угол, схватил палочку, выбежал на середину комнаты, упал на колени и взахлеб стал целовать эту палочку – с одного конца и до другого. И снова расцеловал… И снова… И так несколько раз он прошелся жадным, чувственным ртом по гладкой, но довольно-таки грязноватой палке.

И после каждого поцелуя Сергей восторженно восклицал: «ОНА! ОНА! ОНА! Залюблю! Зацелую! Допьяна! До изнеможения!»

Поверите ли, но такого сияющего блеска в глазах, такого благоговения и счастья мало у кого я видел!

Вот он, пример идеализации!

Я точно знаю, что Сергею с таким же восторгом и упоением целовать саму молодую хозяйку той палочки так и не удалось, любовь его так и осталась безответной. Но какое это имеет значение? Разве влюбленный студент не был счастлив, восторженно целуя деревянную палочку? Разве он не наслаждался в эту минуту мечтой о возлюбленной?

Об ангельском чувстве

В моих студенческих конспектах по немецкому языку сохранилась короткая запись: «17 декабря. Я наедине с Т.В.Ю.!»

Эта пометка требует расшифровки…

«Ох, кодамо мазыне тейтересь!»[7] – воскликнул я про себя, когда в первый раз увидел преподавательницу немецкого языка Татьяну Владимировну Юдину.

На первом курсе факультета журналистики МГУ у меня было билингвальное мышление: я думал на мордовском, а выражал мысль на русском.

Татьяна Владимировна была прекрасна, как древнегреческая скульптура, по крайней мере, в это же самое время мы изучали «Илиаду» Гомера, и когда профессор Елизавета Петровна Кучборская на лекциях по древнегреческой литературе рассказывала нам про Елену Прекрасную, из-за которой началась Троянская война, я всегда представлял Татьяну Владимировну.

Увидев ее в первый раз, я понял, что в моей судьбе произошло что-то великое: я влюбился! И с того дня я начал тайную жизнь одинокого охотника. По утрам я, словно часовой любви, усаживался на деревянную скамейку в скверике у памятника М.В. Ломоносову, делая вид, будто в тени раскидистых деревьев читаю книгу, и ждал, когда в здание университета мимо пройдет немыслимо прекрасная женщина. Иногда мои ожидания оправдывались, я видел, как она шла, горделиво и легко, с высоко поднятой головой. Я был счастлив: пусть и издали, но мне было довольно видеть ее – легкую, элегантную, такую непохожую на всех остальных людей.

Меня ничуть не смущало, что моя возлюбленная была на десять лет старше меня.

Почти целый год, весь первый курс, был заполнен этой любовью. Жизнь моя состояла только из одного: думать о ней, мечтать о ней, видеть ее. Наедине сам с собой я читал ей стихи, которые успел выучить наизусть во время долгих ожиданий на скамейке у памятника Ломоносову.

Однажды ночью я бродил вокруг ее дома, поверяя звездам любовные стихи, и плакал от восторга до самого рассвета. В доме на всех его этажах горели огни, я не знал, на каком этаже она живет, мой взгляд блуждал от окна к окну, от балкона к балкону в надежде увидеть если не ее, то хотя бы ее тень. А в десять утра я сидел перед ней в аудитории, на уроке немецкого языка, одуревший от бессонной ночи, и ломал голову, каким же образом передать ей любовную записку: «Я вас люблю!»

Эту записку я так и не передал ей – не хватило духу.

Я хотел одного – наслаждаться своими сердечными муками – и все откладывал и откладывал сладость признания. Бывало, ночи напролет я писал ей письма, полные любовных излияний, а потом рвал в клочья и рассеивал их с высоты нашего многоэтажного общежития в надежде, что ветер каким-то магическим образом донесет до моей возлюбленной суть моих писем.

Молодому человеку, влюбленному, невозможно не проболтаться. Исповедовался во всем своему другу, Виктору, и я. Но друг вместо того, чтобы поддержать меня, подтолкнуть меня на признание в любви, взял и жестоко высмеял весь мой любовный пыл. «Ну сам посуди: кто она и кто ты? – с издевательским хохотом спрашивал он. – Ты мужик деревенский! И кто она?! Коренная москвичка! Интеллигентка до мозга костей! На работу приезжает на „Волге“, обедает в ресторане „Националь“. Мой тебе совет: забудь ее и не парься! Эта женщина – птица не твоего полета!»

Я мечтал пригласить Татьяну Владимировну в Большой театр и в течение года несколько раз доставал билеты – а в 80-е годы прошлого века достать билеты в Большой было ой как нелегко, – но в самый последний момент пасовал перед ней, и в театр мне приходилось идти со своим другом. Так, благодаря мне Виктор приобщался к высокому искусству, посмотрел оперы «Иван Сусанин», «Тоска», «Борис Годунов», балеты «Лебединое озеро» и «Спартак»…

…В лингафонном кабинете на третьем этаже шло занятие по немецкому языку. В аудитории только двое – я и Татьяна Владимировна. Из всей нашей 109-й группы на занятии почему-то я был один.

Я оказался наедине с любимой женщиной, с Татьяной Владимировной, «милой Татьяной», как я называл ее про себя.

Татьяна Владимировна сидела за столом и что-то писала, а я, юный, скромный, застенчивый, тихо сидел за соседним столом и влюбленно смотрел на нее.

В черном платье, с белым газовым шарфиком на шее она была сногсшибательно хороша.

Мы тихо сидели в кабинете, и вдруг я произнес:

– Мон тонть вечктан!

Я произнес эту фразу на родном, мордовском языке. («Я тебя люблю!» – в мордовском языке нет обращения на «вы».)

Черт дернул меня за язык!

– Геннадий, что вы сказали? – улыбнулась Татьяна Владимировна. – Переведите, пожалуйста.

– У меня язык не повернется перевести, но, поверьте, это одна из лучших фраз, придуманных мордовским народом. А я по национальности мордвин.

– Как интересно! – сказала она. – А как эта фраза звучит на немецком языке?

– Ich… Ich liebe Sie!

Потом я думал: почему я, деревенский мордовский паренек, оказался именно «здесь и сейчас», в центре Москвы, у стен Кремля, в университете, на третьем этаже, в лингафонном кабинете, наедине с самой красивой женщиной на свете? Кто подарил мне эти счастливейшие полтора часа?

Недавно я посмотрел в интернете, какой это был день недели – 17 декабря 1981 года.

Оказалось, четверг, именины Геннадия.

Так вот оно что! Полтора часа с любимой женщиной – это был подарок моего ангела-хранителя на мои именины!