Плохая идея

– …ты представляешь, произошла разгерметизация салона, и все уснули. Ну кроме того бортпроводника, я говорила тебе, он шел и дышал через маски уже заснувших пассажиров, резервные баллоны нашел, дошел до кабины пилота, помахал тем типам в соседнем самолете и… самолет влетел в гору. Все насмерть! Они все спали! – Кира хватает Льва за края рубашки и смотрит, широко распахнув глаза, а он искренне восторгается этой интереснейшей историей, которую я слышал уже трижды.

Эти двое сидят на моей лоджии. Она раза в три меньше той, что досталась Кире. Сюда бы уж точно не поместились шкаф и диван, а вот пара уютных кресел и столик вполне. И сейчас на этом столике лежат ноги Киры, она сама сидит в кресле, растрепанная, с огромным высохшим пятном на груди и потекшей тушью. А Лев смотрит на нее как на божество. Я знаю этот взгляд: еще час-другой – и у ног Васильевой будет преданный влюбленный двухметровый щенок.

Кира смотрит на Льва практически восторженно. Не буду описывать свои ощущения. Они неприятны.

– Вы заняли мою лоджию, потому что на своей ты развела бардак? – интересуюсь, приближаясь к распахнутой двери и скидывая пиджак.

Кира вздрагивает и оборачивается на мой голос, а Лев еще какое-то время на нее смотрит, прежде чем повернуться.

– У меня хуже вид на город. И там не бардак. Просто у меня все вещи умещаются на лоджии в шесть квадратов, а у тебя есть еще и огромная комната с гардеробом. А Лев, в отличие от тебя, милый человек.

– Я в курсе. Поэтому мы и дружим.

Лев встает мне навстречу, чтобы обнять, Кира тоже поднимается с места.

– Ладно, не буду вам мешать. Пойду проверю курицу в духовке.

– Нас ждет еда? – Нет смысла спрашивать. – Я думал, ты уже ужинала. – Сейчас она скажет, что это специально для Льва.

– Это не для тебя.

Кира исчезает, и Лев меняется на глазах, становится похож на пса, которого бросила хозяйка и он грустит, опустив уши. Ну вот, мы его потеряли, боюсь, мне не показалось.

– Почему я раньше ее не встречал?

– Я хорошо ее прятал, – говорю с натянутой улыбкой.

– Она очаровательная. – Разумеется.

– Сколько ей? Двадцать? – Только исполнилось.

– Говорит, на актрису училась. – И про это уже рассказала?

– У нее такая интересная работа! – Я в курсе.

Лев рассказывает мне то, что я и так знаю, пока не начинает медленно сдвигаться в сторону кухни, на которую его, очевидно, манит полутораметровый магнит.

– Да, да, иди, Лев, мне как раз в душ бы сходить, – обращаюсь я к двери, за которой слышу смех Киры, и как можно скорее скрываюсь в ванной.

Вода не заглушает ни запахи еды, ни болтовню на кухне. Нет, отношения Льва и моей сожительницы нам точно, абсолютно ни к чему.

Не хочу на кухню.

Так что достаю рюкзак и иду собирать вещи, которые почему-то упорно не входят, будто их больше, чем обычно. Приходится все вытащить, чтобы обнаружить безразмерное худи Киры, которое почему-то оказалось в рюкзаке. Она будто специально раскидывает вещи, в надежде, что я их соберу в чемодан и вышлю родителям.

За моей спиной активно накрывают на стол в четыре руки. Лев режет салат, рассказывает, как быстро шинковать огурцы, а Кира восхищается и, в свою очередь, тараторит что-то про свойства вустерского соуса. Может, ей отключить интернет?

– Кир, иди за стол. – Я уже не «дорогой»?

– Мне нужно закончить с вещами. Где моя термокружка? Ты ее брала на прошлой неделе.

– Не брала.

– Брала.

– Точно нет.

– Да. Ты наливала в нее кофе.

– Нет.

– Да.

– Кир!

– Кира!

И она идет искать термокружку, пока Лев разрезает курицу. Мелькают белые волосы, короткие шорты, футболка с пятном.

– Ну? – Она уже сидит напротив меня на корточках, скрестив на груди руки. – Если кружка и существует, то в твоих вещах на балконе.

– Ладно. Иди и поищи, – улыбаюсь в ответ.

– Нет уж, там черт ногу сломит.

Кира встает и тянет меня за руку в сторону лоджии. Там остались мои вещи (точнее, десятая их часть), и Васильева давно нацелилась на комод, где они хранятся. Я не против, но… ей нужно будет вежливо попросить. Пока я слышу только жалобы и ворчание, а со мной такое не прокатит, я ей не папочка.

Мы стоим перед комодом, открывая и закрывая ящики. Она раздражена, и лишь иногда, стоит мне коснуться ее руки или встать слишком близко, я вижу пятна румянца на ее щеках и шее. Это вся откровенность, на которую я мог бы рассчитывать. До слов нам еще очень-очень далеко.

– Что с футболкой?

– Инцидент. Почему ты такой придурок?

– Какой такой?

– Что? Злишься, что не дала тебе пообщаться с другом? – Она быстро шарит в ящике с зарядками, где точно нет термокружки. – Ну уж извини, что я потревожила твой быт, как только смогу, сразу съеду, и можешь со своим Львом хоть… – Ну вот, мы переходим в оборону и обижаемся. Узнаю нотки дедушки Вити.

– Да нет, общайся на здоровье. А что такое? Может, это я вам мешаю?

– Он милый. А ты тиран. – Кира пихает меня бедром, я смеюсь, а у нее брови сходятся на переносице. – Не ревнуй, не заберу я у тебя друга.

– В чем дело? На этой неделе ты вела себя иначе, к чему мне готовиться?

– Ни к чему, не переживай, к понедельнику все будет в норме.

– Даже сроки есть? У тебя был вирус доброты?

– Я не добрая… я… Твоей кружки тут нет.

– Да. Она уже в рюкзаке. Только что вспомнил. – Невинная улыбка добивает мою соседку.

Взметнув волосами, Кира уходит, рыча что-то про проклятие, свалившееся на ее голову в моем лице, а я собираю обратно в ящик давно сломанные зарядки и неработающие фонарики. Еще немного, и я ее расколю. Нужно немного подождать. Ей никто никогда не перечил, она всю жизнь просто была полезной и получала все, что пожелает. Я полная противоположность ее родителям. Мне ничего от нее не нужно. И я не собираюсь потакать ее капризам. Глядишь, еще месяц-два – и Кира Васильева поймет, чего хочет от жизни, и займется уже собой, вместо того чтобы забивать дни фоновым шумом из информации и ждать, когда погода сменится и подтолкнет ее в нужном направлении.

Ужин проходит под две темы. Авиакатастрофы (разумеется) и Эверест, на который не так давно восходил Лев. Возгласы «Ты летал на “Боинге-747”?» переходят в «Ничего себе, а там правда трупы замерзшие?», и мне остается только поражаться избирательности «супруги».

– Кир тоже был на Эвересте, – говорит Лев, подтверждая мои мысли.

Что? Выкусила?

– Оу, я что-то такое помню, да… – Она невинно улыбается, показывает мне язык и пихает под столом, потому что я прижал ее ногу своей.

Кира краснеет всякий раз, когда Лев смотрит ей в глаза. Или всякий раз, как я касаюсь ее ногой?

– А правда, что есть высота, на которой горняжка начинается? – спрашивает Кира.

– Да… – Лев, полный энтузиазма, начинает рассказывать, как в походе шерпы спускали до базового лагеря туристку из Австрии, под искренний интерес Киры.

Киры, которая в жизни не окажется не то что на Эвересте, но и даже в Непале.

– Стой! – восклицает она.

Моя нога замирает как раз в тот момент, когда я умудряюсь подцепить большим пальцем ноги носок Киры. Это она мне?

Кажется, нет. Все внимание соседки принадлежит Льву, глаза горят, щеки и шея покрыты пятнами, и она просто не замечает, что я делаю.

– Ты что… садился в самом опасном аэропорту в мире?

– Лукла? – невинно интересуется Лев.

Я зажимаю ногу Киры своими, она морщится и лишается носка. Эта мартышка ненавидит щекотку с детства, ее можно было защекотать до состояния недееспособного существа. И прямо сейчас она изображает серьезное лицо, пока смотрит видео на телефоне Льва, а сама наверняка сходит с ума от того, что я щекочу ее ступню. Кира начинает на меня поглядывать. Сначала на доли мгновения, потом все дольше и дольше, пока наконец не откладывает телефон, уставившись мне прямо в глаза. Я только улыбаюсь. Потому что победил.

– А вы… встречались раньше или?.. – Лев смотрит на меня, потом на Киру.

– Не-е-ет… Мы были женаты, – говорим мы одновременно.

Кира краснеет так, что пятна переходят на ключицу и, скорее всего, идут по всему телу.

– Что? – Лев кашляет, не вовремя решив отправить в рот салат.

– Кир, – рычит моя «супруга».

– Кира, – возмущаюсь я в ответ и смеюсь над ее злобным выражением лица. – Ей было пять лет. Слишком рано, чтобы быть избирательной в выборе спутника жизни. Но какое кольцо она мне подарила, когда делала предложение!

– Хранишь до сих пор? – щурится на меня «жена» и придавливает пальцы ног пяткой со всей силы.

– Ты решила сломать мне кости, чтобы я не шел в поход и скрасил твои выходные?

Она краснеет еще сильнее под пристальным взглядом Льва, который тут же решает заглянуть под стол и посмотреть, что там происходит.

А там переплетение наших ног, ничего необычного. Она удерживает меня, чтобы не начал щекотать, я удерживаю ее, чтобы не уворачивалась. Скорее всего, это выглядит странно, но Льву придется смириться, что в жизни Киры всегда будут странности и… я.

– Знаете что. Мне спать пора. Лев, была очень-очень рада познакомиться. Надеюсь, еще увидимся.

Глава 8. Спасатели

В главной роли Кира Васильева

Говорят, существует такой синдром – кажется, синдром спасателя. Но я не уверена. В общих чертах я подозреваю, что он диктует нам помогать несчастным, жалеть их, отдавать последнее. При этом вовсе не обязательно делать это с улыбкой святого милого ангела, чаще всего я проклинаю себя, а руки все равно тянутся решать чужие проблемы. И мне кажется, это то, что я делаю, сидя на кухне Кира, пока надо мной стоит Юля Ковалева и, больно дергая за волосы, обесцвечивает корни. К сожалению, не себе.

Я не пожалею об этом. Я не пожалею об этом. Я не пожалею об этом…

– А ты точно знаешь, что делаешь?

– Ой, да! Я всю жизнь маме обесцвечивала волосы. В салон ехать было далеко. Нет, у нас был кабинет, но там… ну… мама поругалась с парикмахером, и с тех пор я ее в бане обесцвечивала.

– В бане, – киваю я, прощаясь с волосами, которые верой и правдой отращивала столько лет, используя маски, кондиционеры, сыворотки и все то, что так ругает Кир, когда заходит в ванную.

– Не бойся, мы всю жизнь этой краской красим.

Я с тоской смотрю на коробочку, купленную, кажется, в супермаркете на первом этаже. Пахнет не так, как то, чем меня красили в салоне, но я на это подписалась и должна терпеть.

Сегодня воскресенье. Обед. Кира второй день нет дома, и я начинаю сходить с ума. Потому что он все эти дни вообще мне не пишет, сообщения до него не доходят, а я понятия не имею, как запускать сушильную машину, которая почему-то просто пищит, когда я пытаюсь ее включить. Я отправила штук тридцать сообщений с просьбой объяснить, что с сушкой. Я не знаю, куда вешать вещи, мне не в чем ходить по дому, и я (сгорю за это в аду) стащила у Кира его футболку с логотипом горного клуба. И от отчаянной тоски (по сухим вещам, разумеется) совершила ошибку – ответила на сообщения Юли, которая решила узнать, как проходят выходные. Мы разговорились, и вот она уже красит мне волосы. Я сижу, вцепившись в полотенце, – надеюсь, краска не попадет на футболку Кира и потом не окажется, что это суперредкая футболка, которая досталась ему как память о трагически погибшем в горах друге.

– Я и брови тебе сделаю. И ногти, хочешь?

– Что?

– А я подрабатывала, чтобы платить за общагу, – улыбается Юля в отражении вытяжки, к которой я сижу лицом. – Ну-у… сорок минут – и готово!

– Может, не надо прям сорок? – с опаской спрашиваю я. Кожа будто немного горит. Не помню я таких ощущений от покрасок в салоне.

– Да ладно, все будет хорошо, я сто раз так делала.

– Но я почти блондинка. Мне там надо-то совсем чуть-чуть.

– Ну хочешь, полчаса подержим? У моей мамы волосы черные, так что, может, и получаса хватит, да?..

Юля беспечно пожимает плечами и начинает бродить по квартире.

– Круто тут… это твоего брата?

– Он мне не брат.

– Па-а-а-а-рень? Как же я мечтаю, чтобы у меня наконец-то появился парень… – В сотый раз это слышу, а она рассказывает опять, как в первый.

Ковалева садится на диван и обнимает подушку.

– Нет, он мне не парень. Он мой друг.

– Ну, где друг, там и…

– Нет. Это… вроде как табу в нашей семье. Кто угодно, но не он. Да и мы друг другу точно не подходим.

– А он свободен? Друзья есть? – Теперь Юля с ногами забирается на диван и от перенапряжения подпрыгивает. – Познакомь, пожа-а-алуйста. Я в жизни сама себе никого не найду.

– Найдешь, конечно, ты милая, – бормочу я, поглядывая на часы.

Уже хочется бежать смывать чертову краску. И чем были плохи отросшие корни? Жила бы и жила с ними. Мастер меня убьет, потому что раньше я красилась в салоне, где отдавала бешеные деньги за каждый час его работы. Это было равно зарплате, которую я получаю сейчас, и… спасибо, папа, за мое беззаботное и шокирующе богатое детство. Я и не знала, что жуткая транжира.

– Нет, я болтливая…

– Я тоже.

– И лишний вес…

– Не критичный.

Я смотрю на нее так внимательно, что Юля, будто подчинившись взгляду, встает на пол, расставив руки.

– Вот что бы ты поменяла?

Я разглядываю Юлину фигуру, и, честно говоря, мне кажется, она заметно похудела за последний месяц. Сантиметров на пять ниже меня, и всего килограммов на семь тяжелее. Ну так, на глаз. Вообще-то она смотрится очень мило. Эдакая Бернадетт Ростенковски, только с рыжим каре.

– Ну сколько тут лишнего веса? Все у тебя нормально.

– Тебе легко говорить, тебе везет!

Закатываю глаза и отворачиваюсь. Ненавижу эту фразу.

– И тем не менее у меня тоже нет парня, так что, видимо, дело все-таки не в болтливости и не в весе. И… слушай. Говорю как… друг.

– Мы!..

– Это фигура речи, – пресекаю Юлины восторги, выставив перед собой руку. – Но слишком много ресниц. Может, в следующий раз нарастишь поменьше? Ты милая, у тебя хорошенькое лицо, но с ресницами перебор. Хочешь, вместе поищем референсы?

– Ой. – Она садится обратно на диван, и ее глаза тут же наполняются слезами.

Вот черт.

Вообще-то я думала, она сейчас скажет мне спасибо, что открыла глаза, обрадуется, повиснет на моей шее и воскликнет: «Боже мой! Наконец-то кто-то сказал мне правду! Разве не так должны поступать друзья?»

Но, кажется, Юля совсем не рада. Более того, у нее из глаз катится слеза за слезой, а я чувствую себя ужасным человеком.

– Так. Стоп! Юля, не реви…

И вот всегда я так, чуть что – перехожу на строгий учительский тон. Чтобы не наговорить лишнего, бегу за водой, а Юля тем временем уже икает вовсю.

– Так, Юля, я желаю тебе добра. Просто взгляд со стороны.

Как же чешется голова, мамочки…

– Юля, прекрати. Ну если тебе дóроги ресницы, наращивай, конечно, это же твой выбор, я просто раздаю тут ненужные советы!

– Я… колхозница…

– Неправда.

– Правда. Все так говорят, я слышала.

– Кто?

– Подруги твои.

Я сажусь на колени перед диваном и смотрю на Юлю снизу вверх. У нее ресница торчит в сторону, хочется протянуть руку и убрать, но, кажется, момент неудачный.

– Ну и что? Они в прошлом. Плюнь на них.

– Ты так можешь?

– Ну да.

– Это потому что ты богатая! – Опять двадцать пять.

– Юля, очнись. Мы обе работаем администраторами квеста, у меня нет денег на ресницы и кофе, а еще вчера я отковыривала от ледяной фигуры у центральной елки пятак, потому что не хватало на булочку, а она пахла просто потрясающе. Даже если раньше у меня были деньги, это ничего не значит. Ну и… раз это дало мне уверенность в себе, давай-ка и ты этому поучишься. Еще раз скажешь, что мне повезло, потому что я богатая, я тебя прогоню и поменяюсь сменами с Дашей, поняла?

– П-п-поняла. А с п-п-парнем познакомишь? Я сниму ресницы, правда-правда. Что еще сделать? Могу перекраситься… или… или…

– Ничего. Ничего не делай, умоляю. Лучше смой мне краску с головы, у меня кожа плавится, – шиплю я, понимая, что, скорее всего, я познакомлю Юлю со всеми парнями мира, как минимум потому, что сейчас от ее рук зависит судьба моей прически. А возможно, и целостности черепа.

– Ой, – говорит она.

Какое плохое слово для начала чего-то хорошего! Ой – это начало конца по всем законам Вселенной.

Плохая! Плохая идея, Кира! Нельзя было доверять никому свои волосы.

– Что? Тридцать минут же еще не прошло?

– Нет-нет-просто-они-какие-то-слишком-пятнистые… – тараторит на ультразвуке Юля, приподнимая один кусочек фольги за другим, а мне начинает казаться, что пахнет палеными волосами.

– Бегом. Смывать, – слышу свой строгий глухой голос будто со стороны.

Мы бросаемся в ванную, и Юля быстро срывает фольгу, а мне чудится, что с каждым клочком я теряю по сотне волосинок. То есть их останется примерно пять к концу окрашивания.

– Юля-Юля-Юля… – тороплю я, склоняю голову над раковиной и наконец-то с облегчением выдыхаю.

Прохладная вода остужает жжение кожи, и я делаю глубокие вдохи, выдохи, просто надеясь, что волосы не останутся в раковине. Мои длинные, чудесные волосы.

– Там… остатки хорошего шампуня и маски в шкафу, – слабо говорю я.

Таким тоном произносят последнюю волю умершие. Мне реально страшно, потому что лысина идет далеко не всем и я точно не в числе счастливчиков.

Юля роется в шкафу, раскидывая банки по полу.

– Ого сколько зубных щеток! – восклицает она, вместо того чтобы поскорее найти то, что мне нужно. Щетки? Я что, узнаю, где Кир, этот чистюля, их хранит?

– Где? – Я и сама забываю, в чем дело, и больно бьюсь о кран, из которого на мою голову хлещет вода. – Ауч, ауч, ауч!

– Прости, ой! Это я кран не убрала.

Все в воде. В банках с шампунями, кремами, гелями и еще черт знает чем. Кир говорил, что я слишком много всего притащила, а я не верила, пока не увидела это валяющимся на полу. Наконец замечаю бутылку шампуня, которая лежит в луже открытая, хватаю ее и снова склоняюсь над раковиной, а Юля торопится, чтобы начать намыливать мне голову. Уж проще было бы просто сходить в душ, но я, честно говоря, не представляю, как через голову снять футболку Жукова, которую непременно заляпаю краской, а еще боюсь сама прикасаться к волосам. Вдруг их там уже нет? Это как во время опознания отдернуть с головы покойника простынь. В моем представлении самый страшный шаг.

Она входит в душевую кабину. Тревожная музыка. Раз… и волосы падают ей под ноги. А она с криком оседает на пол, прижав руки к лицу. На фоне звучат истеричные ноты скрипок, девяносто склеек, последний кадр: Кира Васильева лежит лысая на кафельном полу в окружении собственных волос. Конец. Режиссер Альфред Хичкок. Убийца Юлия Ковалева покидает место преступления на ретроавтомобиле по мокрой дороге. Под дождем.

Юля запускает в волосы пальцы и тут же застревает, их просто не продрать. Шампунь как будто не мылится, и я чувствую, что вот-вот начну плакать.

– Нет… нет-нет-нет, – шепчу сама себе.

Если есть высшие силы, я к ним взываю прямо сейчас. У меня и так мало радостей в жизни, мне нужны мои чертовы волосы. Заберите лучше красивую форму ногтей на ногах, их все равно никто не видит.

– Кондиционер, скорее! – говорю я так, будто у нас на операционном столе пациент и мы его теряем. – Там были остатки, отвинти дозатор и дави на бутылку.

Юля перебирает банки, я чувствую знакомый запах и стараюсь успокоиться. Он меня спасет. Он меня спасет.

– Как-то странно… – бормочет Юля.

– Что странно?

– Плохо наносится… Ну…

– А цвет? С цветом-то что?

– Знаешь… – Ее голос переходит на фальцет, и это жутко фальшиво, как никогда не было ни на одном уроке вокала. – Не то чтобы плохо, просто… странно.

– Да что за определение-то опять такое дурацкое? Что значит странно?

– Необычно…

– Юля!

– А ты хной никогда не пользовалась? Слушай, ну у тебя точно что-то с исходным цветом волос. Тебя кто красил вообще? Конечно, тут проплешины появились, чего еще можно ожидать?

Я так больше не могу. Выпутываюсь из рук бедоносицы-Юли и разгибаюсь. Первое, что вижу… Кира за своей спиной в отражении зеркала. Кир. Кирилл Жуков. Мой сожитель. Дома.

Он не отвечал на мои сообщения всего несколько часов назад – и вот стоит и смотрит на меня, сжав дверной косяк. Хмурый, усталый, с небольшой, но видимой издалека щетиной на лице. Я отчетливо вижу в его глазах «О, мне так жаль». Юля пожирает моего соседа глазами, но он ее, кажется, пока не обнаружил и смотрит только на меня. Или на мои волосы?

– Кирилл? – всхлипываю я.

– Мы все исправим, – вздыхает он и в два шага оказывается рядом[11]. – Стоило оставить одну всего на два дня… и как ты собралась самостоятельно жить, беда моя? – ворчит он.

Самостоятельно? Он меня выгоняет? Ну нет, только не сейчас. Хотя я заслужила это точно. Ванная в ужасном состоянии, сушка, кажется, сломалась, и я почти уверена, что на столе видела пятна от краски.

Я все-таки отрываю взгляд от Кира в отражении и перевожу на себя, издав тоненький жалобный писк. Волосы у корня плешивые, где-то синеватые, где-то желтые. И четкая кипенно-белая полоса вдоль всей макушки там, где Юля «обновляла корни», она как будто нимб – чуть ли не светится.

– А ты кто? – спрашивает Кирилл у потерявшей дар речи Юли, которая стоит, вжавшись в столешницу, чтобы стать, видимо, максимально незаметной.

– Я Юля… подруга Киры.

– Коллега, – поправляю я.

Кир тем временем спокойно моет руки, скидывает спортивную толстовку и засовывает ее в стиральную машинку.

– Езжай домой, Юля, дальше мы сами. Такси вызвать? – Кир говорит с ней как самый настоящий взрослый, мне даже становится не по себе. Будто папа пришел с работы и застал дочь с друзьями за разрушением дома.

– Ой, нет. Еще рано, я на трамвае, – лопочет она и ретируется в кратчайшие сроки.

Кир не успевает запустить машинку, а в гостиной уже щелкает замок входной двери.

– Там… сушилка не работает, – сипло говорю я, вцепившись обеими руками в раковину.

Меня сейчас стошнит от ужаса. Мне же так работать завтра. Я выгляжу как видавшая виды барби, которой играет уже далеко не первое поколение девочек. И боюсь, что если сделаю пробор, то увижу по центру огромную лысину, как и положено любой кукле из моего детства.

Кир спокойно жмет запуск, сушилка начинает крутить барабан, потом останавливается и пищит.

– И так все врем… – но я не договариваю, потому что Жуков спокойно открывает какой-то контейнер, похожий на тот, в стиральной машинке, куда кладут порошок, достает из сушки огромную пластиковую штуковину и выливает оттуда в душевую кабину воду. Очень много воды.

– Готово. Сушка снова работает. Просто наполнился резервуар с дистиллятом, – спокойно говорит Кир и наконец подходит ко мне.

– Иди выпей чаю и успокойся. Я приму душ, и мы все решим, – тихо говорит он.

– Это…

– Мы все решим. Сама не расчесывай, хуже сделаешь.

Он не дает истерике ни единого шанса. Я бреду на кухню и оцениваю бардак. Вещи Кира разбросаны, будто он раздевался на ходу – видимо, услышав шум из ванной. На столе коробка с краской, перчатки, миска, воняющая аммиаком, и пятна. Боже, много пятен на столе. Я провожу пальцем по одному из них в попытке стереть – и сердце проваливается в пятки. Идеальное деревянное покрытие, пропитанное бархатным на ощупь маслом, испорчено безобразным желтым пятном.

Он обязан меня выгнать. Мне нечего тут больше делать. Я проблема, большая проблема, и должна признать, что терпеть меня должен только тот, кто породил.

Чтобы не страдать, принимаюсь за уборку, убеждая себя, что это только волосы. Только стол и волосы. А потом срываюсь в пропасть из мыслей: но я столько лет их отращивала и лечила.

Только волосы… Но сколько в них вложено терпения и денег! И стол, он же наверняка стоит столько, сколько мне и не снилось, а я его испортила.

Этого всего бы не случилось, не сбеги я из дома в эту нищую жизнь. Пора признать, что я просто не создана для бедности. Мне нужно собрать вещи и вернуться домой. Попросить у папы прощения, сказать, что он прав. Что я глупая, беспомощная идиотка. Что не нужна мне никакая работа, а может, даже образование, хоть маму это и расстроит, но будем смотреть правде в лицо: я одна из тысячи хорошеньких мордашек и за месяц даже не накопила на курсы, значит, не так этого и хочу. А дальше… всю жизнь буду жить в родительском доме, помогать маме с ее расписанием дел и списками покупок, подменять папиного водителя, руководить помощниками по хозяйству и носить шелковые домашние костюмы.