Флоренций и черная жемчужина

Йана Бориз

Флоренций и черная жемчужина

© Йана Бориз, 2025

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026

* * *

Часть первая

Глава 1

Во времена, когда солнце светило ярче, а травы колосились гуще, когда небесный свод тесней приникал к земной тверди и оттого по утрам слышались голоса обитавших на нем пери, когда рядом с людьми жили необычные существа с птичьими и львиными головами, когда… В общем, в те времена в диких степях кочевало племя тобы. В его шатрах впервые увидели свет немало доблестных воинов, звонкоголосых сказителей и мудрых казиев, его скакуны состязались в быстроте с ястребами, про красоту его девушек слагали легенды и разносили от моря и до моря, его псы рвали на части не одних куниц да шакалов, но и медведей, его… В общем, как волчица выбирает себе любимца среди выводка, так и старейшины того рода отличали бахадура Кебека за ум, рассудительность и незлобивый характер. О пригожести же его лучше вовсе умолчать, потому что мало таких слов, что передавали бы ее без чрезмерной слащавости.

– Повезет той, кто станет спутницей такому доброму молодцу, – переговаривались меж собой замужние женщины и завистливо вздыхали.

Но Кебек не спешил обзаводиться семьей. Азартным скачкам он предпочитал одинокую охоту, а девичьим песням – древние былины.

Как-то по осени отправился он верхом и с выученным беркутом в скалы, что о ту пору рыжели от отъевшихся лис. Однако не успел колчан опустеть и на четвертину, как зоркий глаз охотника разглядел вдали дымок. Кебек поехал к нему, через полчаса уже спешился перед убогой хижиной, но не торопился без приглашения внутрь. Из-за приоткрытого полога неслась завораживающая мелодия. Путник слушал про облака – свидетелей человеческих клятв и предательств, про реки, которым известно больше, чем самому ученому из мужей, про барсов, чья хитрость соперничает с их силой.

Вдруг песня умолкла.

– Заходи, бахадур, гостем будешь, – раздалось из хижины.

– Доброго здравия тебе и мира твоему дому! – Кебек приложил руку к груди и поклонился, переступая порог. – Но как ты узнал, что я подслушиваю?

– Ты не подслушиваешь, а слушаешь. – Хозяином оказался седобородый старец с глубокими проницательными глазами цвета новорожденной травы. – Если жеребец прибьется к чужому табуну, его или возвращают хозяину, или пускают на мясо. Не так ли? А если приблудился не конь, а человек?

– Ты ведь Нысан-абыз? – догадался Кебек. – Прорицатель?

– Да, такое имя дали мне жители этих холмов. Спрашивай. – Старик снова взял в руки благородный струнный инструмент, коего гость прежде не видывал в здешних селениях, начал наигрывать. – Наверняка тебя, как и прочих скитальцев, волнует будущее?

– Угадал, абыз. – Бахадур опустился на одно колено, снял с пояса связку белок, отделил три справные тушки, кинул рядом с хозяином хижины. – Вот плата за твое пророчество.

– Ты приветлив лицом, чист помыслами, нет алчности и злобы в твоем сердце. Доброта твоя льется веселой песней из глаз, но… – Белобородый абыз задумался, провел морщинистой рукой по струнам. – Но я не вижу впереди у тебя светлой и… долгой дороги, Кебек-бахадур. – Он опустил взгляд. – Ты погибнешь из-за девушки. Ее красота подобна лучу солнца в ненастный день, ее стан тонок, как у пугливой газели, ее глаза полны обещаний, как стремительные родниковые струи. Но заманчивый узор ее убруса не приведет тебя к благополучной старости.

– А в рай приведет? – Кебек сдвинул на затылок бурк с рысьей опушкой, потер лоб.

– Да, в рай приведет. – Нысан-абыз нахмурился и заиграл заунывный мотив, в него вплелось предостережение.

Очаг погас, запахло терпкой полынью с нотками печали. Мелодия крепла, поднималась все выше, выбиралась через дымовое отверстие и неслась вверх, перепрыгивая со скалы на скалу, кружась вместе с листьями и состязаясь в стремительности с заскучавшим беркутом.

Кебек вышел из хижины провидца. Впереди расстилалось пышное, пронизанное алой стрелой заката ущелье. «Зачем мне девушки, когда вокруг такая красота?» – подумал он и направил коня к родным кочевьям.

Минуло три зимы и две весны. Кебек снова отправился на охоту, прихватив с собой не только беркута, но и верного пса Джангира. Залив низовья, река выжила из зимних нор линялых пестрых зайцев, добыча манила из-за каждого куста. Увлекшись, человек, конь, пес и птица ушли далеко от становища, бахадуру выпала судьба искать ночлега под чужой крышей. Со склона ближнего холма, что возвышался над излучиной, доносилось ржание и стук топоров, вился приветливый дымок. Бахадур направился в ту сторону, раздвинул ветви едва зазеленевшей ивы и… замер, как будто за живой ширмой увидел призрака, а не собиравшую хворост девушку. Высокая, луноликая, с мечтательными глазами, скользила она по берегу бурливого весеннего ручья. На голове возвышалась расшитая бирюзой девичья такыя. Из-под нее косы опускались до земли, в них пели серебряными голосами монетки. Ее тонкая спина состязалась в гибкости с молодым тальником, кожа белела горными снегами, губы алели сладкой ягодой… В общем, он прежде не встречал такой необыкновенной красавицы.

– Мир вашему аулу, – едва придя в себя, поздоровался Кебек.

Незнакомка подняла глаза, из них выплеснулась вселенская тайна. Обжегшись ею, охотник вскрикнул.

– Почему кричишь? Несчастье? – всполошилась она.

– Нет… Да… То есть нет. – Он вмиг вспомнил прорицание, хотел бежать, да ноги не слушались.

Девушка рассмеялась.

– Меня зовут Енли, ты ищешь ночлега, я провожу тебя. – Голос ее звенел хрустальными колокольчиками, ему подпевали украшения в волосах.

– Постой. А ты веришь, что на звездах живут человеческие души? – Кебек тонул во тьме ее глаз, и сердце его заполнялось невиданной доселе радостью.

– Может, и не живут. Но когда звезда падает, это точно означает чью-то смерть. – Енли повернулась, качнула головой и повела странника к кочевью.

Семь дней и семь ночей Кебек не находил в себе решимости покинуть гостеприимный аул, а на восьмое утро пошел к старейшинам просить руки Енли. Но в этот раз удача отвернулась от него: красавица оказалась обещанной старику-богачу из могущественных кипчаков.

– Это богатый род, а жених Енли – знатный и родовитый казий. Он дает выкуп, которого не видывала доныне Великая степь. Не тебе с ним тягаться, о благородный сын тобы, – ответил отец красавицы. – Но мы щедро наградим тебя и дадим в жены другую нашу дочь, что не уступает прелестью твоей избраннице.

Кебек безмерно огорчился, день померк, близкие горы надвинулись и грозно сомкнули припорошенные снегом плечи. Его беркут тоже поник, словно занемог, конь потерял подкову, верный пес Джангир беспрестанно выл, умоляя о чем-то или… В общем, все складывалось не к добру. Но влечение к прекрасной Енли оказалось сильнее предостережений, и несчастный влюбленный решил поговорить с ней самой.

– Ты согласна бежать со мной? Или хочешь жить в богатстве, спать со старым мужем на пуховых перинах? – спросил он напрямик.

– Нет, не хочу шелков и серебра. Ты мне мил. Если желаешь назвать меня женой, я готова сопутствовать тебе, хоть бы дорога наша вела на край света, – не стала лукавить Енли.

При этих словах сердце Кебека выпрыгнуло из груди и взлетело к сосновым верхушкам. А может статься, и выше. Но кто-то в тот самый миг увидел, как с небосвода сорвалась и покатилась вниз звезда.

Как решили влюбленные, так и сделали: сбежали темной глухой ночью, затирая следы, обошли обжитые кочевья и поселились в небольшой расселине у подножия горы. Кебек и Енли зажили простой честной жизнью. Иногда им приходилось заменять поцелуями ужин, а иногда – обед, но ни разу не пожалели они о своем выборе.

Однако родичи Енли не простили самоуправства. Жених из рода кипчаков уже выплатил им половину выкупа, который теперь следовало вернуть с привеском. Аксакалы отправили гонцов к старейшинам тобы, приказав выдать беглецов и грозя в противном случае ссорой и междоусобицей. Соплеменники Кебека недолго размышляли, стоило ли рушить из-за одного упрямца дружбу двух племен. Так молодожены оказались перед лицом казия. За их спинами толпился весь род, женщины прикрывали ладонями рот, дети показывали пальцами. Красавица Енли стояла с четырехмесячным малышом на руках, прижимала подбородком вольный конец платка, чтобы не отдавать его ветру. В ее косах все так же звенели серебряные подвески, но песня их теперь лилась тревожно, срываясь в плач. Мужественный Кебек приготовился встретить наказание, но он еще не знал, насколько суровым оно будет.

В общем, грозный судья, никогда не поднимавший к небу смоляных очей, проявил жестокосердие: за непослушание влюбленных ждала лютая казнь. На тонкую шею Енли накинули петлю, Кебек бросился к ней, но тут вокруг него тоже обвился могучий аркан, стянул плечи, кисти, щиколотки, бедра, обмотался вокруг молодой груди. Мать протянула толпе спящего малыша, но никто не желал взять его на руки. Напрасно она просила, умоляла слезами, уговаривала самыми жалостными словами. Женщины замыкались покрывалами и беззвучно плакали, мужчины отворачивались. Отец Енли сплюнул под ноги и ушел с майдана, а ее сестра упала казию в ноги, моля о пощаде, но тщетно: вершитель правосудия не изменил решения, только позволил положить малыша на телегу с соломой, где тот и спал, посасывая во сне пухлый пальчик, подрагивая длинными черными ресницами.

Кебека и его красавицу-жену привязали к хвостам шестерки лошадей да пустили тех вскачь. Острый скальный клык вспорол нежный висок Енли, окрасился алым, она потеряла сознание, тогда бахадур выдохнул: его возлюбленная не будет мучиться, смерть придет к ней в забытьи как избавительница. Это добрая смерть. Самого же его терзало беспощадной стерней и камьем, но глаза не отрывались от любимого обреченного лица, а с губ не сорвался ни единый крик или даже стон, чтобы не разбить ее спасительного беспамятства.

Скакуны неслись, подгоняемые страхом. Вот они нырнули в овраг, обреченные покатились под копыта своих палачей. Через полчаса все завершилось: изуродованные тела кинули в яму. Говорят, что с неба в тот миг сорвались сразу две звезды. А малыш продолжал спать, малыша так никто и не взял…

* * *

Алихан закончил рассказ, и в салоне Елизаровых ажурной шалью повисло молчание, его тревожили одни лишь вздохи. На маленьком столике призывно рубинился хрустальный графин, на атласной козетке дремал рыжий кот – свидетель многих драм. Антон и Александра, дети помещика Семена Севериныча Елизарова – самого заядлого конезаводчика на весь уезд, – принимали приятелей из местной молодежи, чтобы рядовым порядком наладить их дружбу со своим дальним родичем по материнской линии. Тот прибыл не из степей, а из Санкт-Петербурга, где его отец служил кем-то по части азиатских владений империи. Их кровные узы с супругой Семена Севериныча терялись в четвертом или пятом колене, но у магометан принято считаться до седьмого, поэтому хозяйка Заусольского почитала Алихана за дорогого гостя. Ее сородич прекрасно изъяснялся на русском и владел грамотой, слухи доносили, что их семья принадлежала к степной аристократии. Впрочем, про родню Аси Баторовны всегда судачили как про богачей.

Теперь, закончив свою удивительную повесть, Алихан стоял у натертого до блеска рояля и победно оглядывал притихших слушателей. Расшитый шелковый халат едва сходился на его крепких плечах. Спереди от ворота до подола лились мотивами шнуры и косицы, листики и стебельки. Сзади, аккурат между лопатками, алел то ли цветок, то ли скрывающийся среди стежков пернатый всадник; крылья оседланной им птицы плескались по плечам и рукавам, самые длинные перья доходили доверху и переползали на полочку, на ключицы. В вороте расчудесного одеяния белела сорочка с цветными оборками, снизу выглядывали шальвары синего сатина и мягкие домашние туфли с загнутыми кверху носами. На темени он носил замечательно крохотную шапочку – тюбетейку, сплошь затканную разноцветным бисером. Такой необыкновенный наряд затмевал убранство бело-голубенькой гостиной, так что приглашенные неприкрыто любовались прежде всего им. Между тем и сугубая внешность у степняка обнаруживалась приметная: раскосые черные глаза, что кинжалы, мелкий прямой нос, гладкие смуглые щеки, темно-бордовые губы бантиком с тонкой ниточкой усиков поверх. В представлении обитателей Трубежского уезда Орловской губернии так выглядели восточные султаны в их сказочных шатрах. Вернее, не султаны, а принцы, потому что Алихану едва исполнилось двадцать. Голову он держал чуть наклонив, оттого взирал по-ястребиному, в лице же не прослеживалось никакой хищности, напротив, одно добронравие, а из недостатков – желание покичиться своей мужественной красотой и нездешним ярким опереньем.

– А это правда случилось или нет? – Сашенька Елизарова осторожно примостилась рядом с наглым котом.

На нее смотрели, и она это знала. Хозяйской дочери едва минуло семнадцать, ее отличала избалованность, коя чудесным образом отображалась во внешности: дикая лань с длинными ресницами над зеленым мерцанием, с матовой, даже на взгляд теплой кожей, непослушными темными волосами, удивительно неправильным и в то же время удивительно совершенным овалом лица. Она дышала непредсказуемостью и завораживала тонкими чертами тревожной, ненашенской красоты. Для маленького приема Александра выбрала муаровое платье под цвет глаз – ни дать ни взять царица дубравная. Вопрос ее звучал требовательно, и Алихан растерялся.

– В наших краях считается, что все произошло на самом деле, Александра Семенна. – Его лукавый взгляд забегал под гладким, слегка выпуклым лбом.

– Хм… такой казус, – обронил Игнат Иваныч Митрошин.

Он единственный не глядел на великолепное одеяние Алихана. Наверное, оттого, что сам пожаловал едва не в домашнем платье: простом сюртуке, льняной рубахе навыпуск и широких полосатых панталонах. В свои то ли двадцать пять, то ли двадцать шесть, да еще будучи холостым, он отъелся, потяжелел простоватым мужицким порядком и больше походил не на помещичьего сына, а на купеческого приказчика. Причина сего пренебрежения к внешнему виду крылась не только в несогласии с модными фасонами. Куафюра Митрошина напоминала пук соломы и окрасом, и формой. Он вроде пробовал с ней договориться руками уездного цирюльника, но волосы попались какие-то недисциплинированные – отказывались слушаться без помадок и сахарной воды, а на эти финтифлюшки у него не хватало старания. Лицом же Игнат Иваныч был обыкновенен, не хуже прочих: круглые серые глаза, прямой решительный нос, добротные усы. Подводила одна только лохматость. Когда же он отращивал косицу, щеки становились излишне толстыми, как две сдобные ватрушки, поэтому сеновал на голове выходил предпочтительнее.

Митрошин служил отечеству со рвением, даже геройствовал, однако пребывал разочарованным и не мог покичиться успехами – наверное, из-за недостатка средств на содержание. Доносили, что он не знал страха вовсе, однако и терпимости к чужим порокам не знал тоже. Как известно, в подобном амплуа непросто заслужить обожание. Сначала его определили на флот, там не задалось, потом перевели в артиллерию, где он ни черта не смыслил, потом в интендантство вследствие необыкновенной честности и бескорыстия. Игната без видимой причины чаще положенного отправляли в отпуск, и все думали, что пора бы уж в отставку, но он каждый год упрямо отбывал в полк, чтобы вернуться под отчую крышу не позднее трех месяцев.

На караулившей окно оттоманке зашевелился Флоренций Аникеич Листратов: хотел что-то сказать по поводу любопытной степной легенды, да по неведомой причине стушевался, передумал. Он прибыл в родные места – село Полынное – всего-то нынешней весной. До этого семь лет, с осьмнадцати до двадцати пяти, учился трудной дисциплине ваяния в мастерской маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро в самом сердце далекой тосканской столицы. Опекунша его, Зинаида Евграфовна Донцова, приходилась кузиной Семену Северинычу, и воспитанник пестовался вместе с елизаровскими отпрысками, хоть и будучи недворянского корня. Ныне же он художник, не абы какой, а поцелованный музой. В это верилось с детства, и учеба подарила крылья, правда пока не раскрывшиеся. Флоренций следовал за своей звездой и никуда не заявлялся без альбома и рисовальных углей. Вот и ныне, сидя в бело-голубенькой гостиной Аси Баторовны, он перескакивал карими глазами с Игната на свой планшет и обратно, правая рука что-то чертала, штриховала, терла хлебным мякишем. Это могло означать только одно: скоро досточтимое общество полюбуется изображением господина Митрошина во всей его растрепанной красе.

Самого Флоренция жуткие обстоятельства вынудили обстричь золотые локоны: по дороге домой он застал воочию, как молодой помещик Обуховский предал себя мучительной огненной казни. Ваятель полез спасать того из пламени, да не сумел, только обгорел. Теперь волосы отрастали, а жуть все равно не забывалась.

У сего примерного художника имелась поставленная перед самим собой задача – на каждом суаре рисовать не менее трех портретов. В другое время натурой служила опекунша, хоть и не без ворчания, а также ее челядь – та вообще усаживалась позировать с опаской и после долгих уговоров. Но каждодневные лица все изучены вдоль и поперек, с ними скучно. Собрания наподобие сегодняшнего награждали возможностью потренировать руку и глаз, он готовился к ним с тщательностью и предвкушал с сомнениями.

Этим вечером кроме давшего согласие господина Митрошина предстояло изобразить еще двух, пока неясно кого. Флоренций перебирал, угадывал проявившиеся в чертах характеры. Его взгляд притягивал Георгий Ферапонтыч Кортнев. Тот уже перешагнул в четвертый десяток, но жениться не помышлял. Он уступал ростом прочим гостям, но при замечательной военной осанке выглядел вполне казисто. Прикрываясь то ли отставкой, то ли бессрочным отпуском, Кортнев холил свои обширные связи, откровенно сибаритствовал и даже не пытался притворяться кем-то полезным. Он обладал обольстительной внешностью, за коей неустанно следил: напомаживал черные усики, клеил мушки, сурьмил брови. Кроме того, названный господин умел виртуозно стрелять глазами чудесного фиалкового цвета, а еще носил турецкую феску на обритой налысо голове и настоящую черкеску с галунами. Что и говорить, его портрет обещал выйти небудничным, но времени потребует более, нежели остаток вечера, много больше, чем у художника в наличии.

Вздохнув, Флоренций переключился на нежные создания, поскольку с ними проще договориться, но дольше возиться. Дамское сословие трепетно к своему облику и готово ради его увековечивания на жертвы, то есть посидеть смирно.

Барышни бурно переживали гибель степных возлюбленных. Томная и не в меру впечатлительная Глафира Сергевна Полунина украдкой вытирала слезы. В свои двадцать два она наконец-то обзавелась женихом и от особенных переживаний заметно похудела. Прежде наливная, тугощекая, теперь превратилась в поджарую. Серые глаза слишком часто заволакивались влажной пеленой; впрочем, это ей шло. Для нынешнего суаре она гладко причесала свои тонкие пепельные волосы, оставив только редкую, прелестно завитую челку, чтобы прикрыть не вполне чистый лоб. Милое, но слегка глуповатое лицо портил нос уточкой, однако, коли жених уже сыскался, о том не следовало беспокоиться.

На роль будущего супруга барышни Полуниной записался некто Иван Спиридоныч Пляс – доблестный кирасирский поручик, высоченный деревянный молодец с редкими усами и сонным взглядом. На него пожалели цветов: все сливалось в единую тусклость. Но Глафира Сергевна находила его интересным и гордилась, что в скором времени станет госпожой Пляс. Их венчание наметилось на конец лета, совсем скоро. Потом молодых ждал полк где-то на окраине империи, поэтому сих господ предстояло потерпеть совсем недолго. Впрочем, касательно дальнейшей службы имелись кое-какие сомнения – не исключено, что ратные подвиги принесли господину Плясу не только шрам на переносице, но и небольшую деревеньку где-то в приграничье.

Взгляд Флоренция не удержался на невзрачном кирасире, соскользнул сам собой. Между тем, если избрать для портрета Глафиру, то потом придется стараться и над Иваном Спиридонычем. Оного не желалось.

Ближе всех к облюбованной художником оттоманке расположился Петр Самсоныч Корсаков – еще один родственник Елизаровых. Он, как обычно, жевал, склонясь гречишной головой над столиком с закусками. Отец его, Самсон Тихоныч, приходился дядей Семену Северинычу и Зинаиде Евграфовне, то есть сам Петруша делался им кузеном, но значительно, просто до неприличия младше годами. Ему исполнилось двадцать три, а тем уже за полста. По этой причине и помещик, и помещица грешили против правды и называли его племянником. Рыхлый, сонный и несметливый – таким получился наследник богача Корсакова. Изжелта-зеленоватые глаза ущербно умельчались на широком его постном лице, нос примостился картофелиной, бледный рот расплылся.

Флоренций уже сподобился прежде нарисовать Петра Самсоныча, нынче просто разглядывал. Как ни странно, но именно тот больше остальных обрадовался прибывшему Алихану и с первого дня не отходил от него. Степняк же, согласно своим традициям, видел родича во всех, кто так или иначе связан с домом мужа его пятиюродной тетушки, потому едва не лобызался с неуклюжим Петром.

– Давайте вернемся к привычным мотивам, господа. – Антон Семенович Елизаров, почувствовав перемену общего настроения, с улыбкой встал, снял нагар со свечи, разлил вино по бокалам. Будучи хозяином, он следил за тональностью в небольшой компании.

Тут бордовая капля некстати упала на белоснежную шелковую блузу. Еще бы чуть-чуть, самую малость, и пятно досталось бы алому жилету, так нет же – обязательно испортить непорочную белизну!

Единственный сын и наследник Семена Севериныча и Аси Баторовны уродился славным повесой. Он числился в полку, но по ранению лечился в родной усадьбе. На самом деле никакой раны не наличествовало – ради красного словца он предпочитал так именовать падение с лошади. Антон картинно хромал и театрально жаловался, тешился вниманием публики и особенно дам. Его превосходная горбоносость добавляла лицу романтики, а смешливые карие глаза – сумасбродства. Обругав коварное винное пятно, он снова развалился в широком кресле нога на ногу, с трубкой в руке, хоть и не научился курить, а табаку в доме не водилось. Разумеется, Флоренций уже писал его портреты, и не единожды. То же касательно прелестной Александры Семенны.

– А есть ли прок в такой любви? Чтобы до смерти? – спросила Алевтина Васильна Колюга.

В ней все опасно приближалось к чрезмерности: огромные очи в непомерно глубоких глазницах, светлые, до детской прозрачной белесости, волосы, аккуратно заостренные скулы, безупречный профиль римской статуи. Она сидела аккурат против Александры Семенны, зеркалила ее красоту своей. Флоренций пригляделся внимательнее и понял, что сочетание глубочайших глазниц и смелых скул – выгодная находка матушки-природы.

Сашенька обращалась к ней на просвещенный манер – Тина, и Флоренцию очень нравилась подобная простота. Вроде между барышнями водилась дружба, хотя о каких приязненностях могла идти речь, когда одна – наследница прославленного коннозаводчика Елизарова, а вторая вместе с братцем пожаловала на незначительное суаре в присланном за ней по широте души экипаже Антона? У Алевтины Васильны оставалась надежда только на свою редкую красоту, что вскружит голову какому-нибудь достойному бездельнику приличной фамилии. Надо заметить, многие господа неподатного сословия заглядывались на ее изысканную белокурость, но почему-то никто не спешил отвести под венец. Наверное, все сплошь меркантильные: привыкли сначала считать приданое, а потом уже искать счастья. Что до портрета, то изображать ее представлялось трудной задачей – слишком много белого, мало цветного.

Братец Алевтины Васильевны не удался лицом: кривоват, с подергивающимся ртом, шишковатым носом. Такие же, как у сестры, глубоко посаженные глаза смотрелись на его лице инфернально. Будучи детьми разорившегося и рано скончавшегося то ли полковника, то ли ротмистра, Колюги сызмальства воспитывались у незамужних теток, а те уж не жалели сил на муштру. Став чуть взрослее, брат с сестрой поспешили сбежать из-под опостылевшей опеки: он поступил в полк, она устроилась компаньонкой к генеральше в обозе армии Третьей коалиции. Как это удалось – тайна за семью печатями. Наверняка не последнюю роль сыграл авторитет папаши, или необыкновенная прелесть юной Алевтины, или талант Алексея Васильича умело приврать. Впрочем, выбравшись за границу, молодой офицер сразу же разочаровался в военной кампании, а его сестра так и не приискала выгодную партию. Они пространствовали несколько лет по шумным европейским городам, не добыли удачи и решили вернуться домой, осесть. Движущей силой, направлявшей дорожную карету на восток, в родную сторонку, являлась, конечно, Алевтина Васильна. Девичий век короток, в двадцать барышне требовалось устроить судьбу. Притом Алексей Васильич с опаской и разочарованием отдавал себе отчет, что сестрица не удалась нравом. Нет в ней кротости, холодна, жеманна, слишком требовательна и не умеет скрывать опрометчивых надежд. Тем и отпугивала. Кавалеры чувствовали это и быстро исчезали из виду. Ей бы похитрее подойти, да не с того боку, а этак…