Не чужие люди

Елена резко обернулась.

– Ты это чего мелешь, Марьяна? Ребёнок семи лет, а ты уже ей болезни какие-то приписываешь?

– Да я ничего, я ж как лучше, – заюлила соседка. – Я ж к тому, что проверить бы не мешало. Вон у нас фельдшер новый. Может, сводить её к нему, пусть поглядит?

Елена насторожилась.

– Какой новый фельдшер?

– А ты не знаешь? – обрадовалась Марьяна возможности еще почесать язык. – Наталью Петровну-то нашу проводили на пенсию. Тридцать пять лет отпахала, золотая женщина. Теперь нового прислали, уж год как. Из города, говорят, приехал. Мужик, представляешь? У нас в ФАПе мужик! Николай Петрович, кажись. Лет под пятьдесят, наверное. Вдовец, говорят. Без детей. И, говорят, умный шибко, из города-то. Только вот справится ли с нашим народом? У нас бабы, сам знаешь, – пальца в рот не клади. А он, поди, городской, тонкий.

Марьяна хитро прищурилась.

– Местные крали уже глаз на него положили. Вон, Любка из третьего дома, та, что разведённая, уже два раза в ФАП ходила – то давление померить, то справку взять. А здоровая, как лошадь, никогда ничем не болела. Так что, Лен, гляди, упустишь мужика. Тебе тоже не помешало бы…

– Марьяна! – осадила её Елена. – Ты про дело говори, а не про моё личное.

– А что про дело? – встрепенулась соседка. – Про дело я тебе и говорю. Про тебя вон всё село судачит. Кто говорит – молодец Ленка, добрая душа, не бросила дитё. А кто – совсем рехнулась баба, на старости лет подкидыша взяла, да ещё от Витьки, который её всю жизнь изводил. Я уж молчу, что говорят. Но ты ж понимаешь, село – оно такое, языки без костей.

Елена слушала и вдруг поняла: ей всё равно. Совершенно.

Ну, судачат и судачат. Пусть. Она за свою жизнь наслушалась всякого. И про неудачный брак, и про то, что одна детей тянет, и про то, что гордая слишком, ни с кем не сходится. Пережила. И это переживёт.

– Марьян, ты молоко-то принесла, я взяла. Держи деньги. – Елена протянула соседке купюры. – А про то, что говорят, – не твоя забота. Моя.

Марьяна поняла, что пора закругляться, подхватилась, попрощалась и ушла, унося в своей авоське пустой бидон и неутолённое любопытство.

А Елена задумалась.

Фельдшер новый… Это хорошо. Надо бы Настю сводить, показать. Всё-таки ребёнок из такого аду вышел. Может, и правда проверить надо – вдруг чего не так. Хоть выглядит девочка здоровой, кроме худобы, но мало ли. И прививки наверняка не делали, в садик не водили, врачам не показывали. Надо навёрстывать.

Она подошла к детской, приоткрыла дверь. Настя сидела на полу и перебирала старые Машины куклы – трогала их, вертела, но не играла. Просто трогала, будто проверяла, настоящие ли.

– Насть, – позвала Елена. – Хочешь, сходим к врачу? Просто проверимся, как здоровье?

Настя подняла голову. В глазах мелькнул страх.

– Не надо к врачу, – тихо сказала она. – Я не больная.

– Я знаю, что не больная, – мягко сказала Елена. – Но надо просто посмотреть. Чтобы всё хорошо было. Ты же хочешь, чтобы всё было хорошо?

Настя подумала и кивнула.

– А он не будет… больно делать?

– Кто?

– Врач. Тот, дядя.

Елена улыбнулась.

– Не будет, маленькая. Он добрый, говорят. Новый фельдшер, Николай Петрович. Вместе сходим? Я рядом буду.

Настя снова кивнула, но в глазах осталась настороженность. Слишком много «добрых» людей она, видно, встречала в своей жизни.

«Ничего, – подумала Елена. – Потихоньку. Всё потихоньку».

Она закрыла дверь и пошла на кухню, а в голове крутилось: «Николай Петрович, вдовец, без детей, из города…» И тут же она себя одёрнула: «Ты чего, Лена? Тебе ли об этом думать? Тут ребёнок, тут жизнь с нуля, а ты про мужиков».

Но мысль о новом фельдшере зацепилась и не отпускала. И почему-то вспомнились Марьянины слова: «Местные крали уже глаз положили». А ей-то что за дело? Ничего. Совсем ничего.

Наверное.

***

Фельдшерско-акушерский пункт в селе стоял на самом въезде – небольшое кирпичное здание, обшитое сайдингом. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и ещё чем-то неуловимо больничным, от чего у Елены всегда слегка сжималось сердце. Она не любила врачей – привыкла лечиться сама, травами, как мать учила. Но для Насти надо.

Девочка шла рядом, держась за руку, но на каждом шагу замирала, озиралась по сторонам, будто ждала подвоха. Елена чувствовала, как тонкие пальцы то сжимаются, то разжимаются – Настя то ли боялась, то ли просто не привыкла, что её кто-то держит за руку.

– Не бойся, – сказала Елена, открывая дверь ФАПа. – Это просто врач. Он посмотрит, скажет, здоровая ты или нет. И всё.

– А если нездоровая? – тихо спросила Настя.

– Тогда лечить будем. Ничего страшного.

Внутри было чисто, но по-деревенски просто: старый линолеум в клеточку, деревянная скамья у стены, плакаты про здоровый образ жизни, пожелтевшие от времени. В углу стоял высокий фикус в кадке – видно, ещё Натальи Петровны наследство.

Из кабинета донёсся мужской голос:

– Проходите, открыто.

Елена толкнула дверь и вошла. За столом сидел мужчина. Елена ожидала увидеть кого угодно – молодого специалиста, суетливого, или наоборот, важного городского, который смотрит на деревенских свысока. Но Николай Петрович оказался совсем другим.

Ему было около пятидесяти, может, чуть меньше. Русые волосы с обильной сединой, лицо спокойное, даже немного усталое, с мелкими морщинками у глаз – теми, что появляются не от смеха, а от долгого смотрения на чужую боль. Глаза серые, внимательные, но не колючие, а какие-то… тёплые, что ли. Одет просто: под больничным халатом серая рубашка, простые брюки, на ногах – разношенные ботинки, явно удобные для ходьбы по сельским дорогам.

Когда Елена с Настей вошли, он поднялся из-за стола – и сразу стало видно, что он высокий, чуть сутулый, будто привык наклоняться к больным. Руки опустил вдоль тела, и Елена невольно на них засмотрелась. Руки были крупные, но не грубые – с длинными пальцами, аккуратными, чистыми. Руки человека, который старается, чтобы было не больно.

– Здравствуйте, – сказал он негромко, с лёгкой хрипотцой. – Проходите, садитесь. Вы, наверное, Соколова Елена? Мне Марьяна Васильевна говорила, что вы придёте.

– Уже доложили, – усмехнулась Елена. – Быстро у нас новости расходятся.

– А то, – Николай Петрович улыбнулся краешком губ. – Село маленькое. Присаживайтесь, не стойте.

Елена опустилась на стул у стены, а Настя так и осталась стоять у двери, вцепившись в ручку и готовая в любой момент выскочить обратно в коридор.

Николай Петрович не стал настаивать. Он спокойно сел обратно за стол, сложил руки перед собой и обратился к девочке:

– Тебя Настя зовут, я правильно понял?

Настя молчала, только смотрела на него в упор своими огромными серыми глазами.

– А я Николай Петрович, – продолжил он, будто не замечая её молчания. – Я здесь фельдшером работаю. Недавно приехал из города. Ты знаешь, где город?

Настя чуть заметно кивнула.

– А я там жил в квартире, на девятом этаже. Представляешь, всё время казалось, что дом качается. А у вас тут тихо, земля твёрдая. Мне здесь больше нравится.

Он говорил спокойно, неторопливо, будто не приём вёл, а просто так, разговор по душам. Настя потихоньку расслабилась, даже пальцы от двери отпустила.

– Ты, главное, не бойся, – сказал Николай Петрович. – Я тебя раздевать не буду, уколов делать не буду, ничего такого. Я просто посмотрю на тебя, послушаю, как ты дышишь. Можно?

Настя подумала и шагнула вперёд. Один шаг. Потом второй.

– Умница, – тихо сказал он и пододвинул для неё стул. – Садись вот сюда, на свет. Чтобы я тебя видел хорошо.

Настя села на краешек стула, сжавшись в комок. Николай Петрович не спешил. Он просто сидел напротив, смотрел на неё спокойными глазами и ждал, пока она перестанет дрожать.

– Ты в школе учишься? – спросил он вдруг.

– Нет, – еле слышно ответила Настя.

– Ничего, – кивнул он. – Успеешь. Знаешь, я в школу пошёл в восемь лет, потому что родители переезжали, папа у меня военный был. И ничего, я выучился, вон даже врачом стал.

Настя чуть приоткрыла рот от удивления.

– В восемь?

– Ага. Так что ты не переживай. Всему своё время.

Он осторожно взял её за руку – медленно, чтобы она успела отдёрнуть, если захочет. Настя не отдёрнула. Он посчитал пульс, хмыкнул что-то себе под нос, потом заглянул в глаза, попросил открыть рот, посмотреть язык.

– Горло красноватое, но ничего страшного, – говорил он негромко, будто сам себе. – Миндалины чистые. Зрачки нормальные.

Достал фонендоскоп, подышал, чтобы согреть металл, и только потом приложил к Настиной груди поверх платья.

– Дыши глубоко, как я. Вдо-о-ох, вы-ы-дох. Ещё разок.

Настя слушалась, затаив дыхание. Елена сидела, не шевелясь, боясь спугнуть этот хрупкий контакт.

– Лёгкие чистые, – сказал Николай Петрович, убирая фонендоскоп. – Сердце тоже хорошо работает. Ты молодец.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Настю уже не как врач, а как человек:

– Есть хочешь? – спросил он вдруг.

Настя удивлённо моргнула.

– Ну… да.

– А что ела сегодня?

– Кашу манную. Тётя Лена давала.

– Тётя Лена, значит, – он кивнул в сторону Елены. – Хорошая у тебя тётя Лена. Заботливая.

Настя покосилась на Елену, но ничего не сказала.

Николай Петрович повернулся к Елене. Лицо его стало серьёзным, но не строгим.

– Истощена, – сказал он негромко, чтобы Настя не очень слышала. – Авитаминоз, это точно. Кожа сухая, волосы… ну, вы сами видите. Психологическая травма, это без слов понятно. Но организм молодой, справится, если кормить хорошо и не дёргать.

Он порылся в ящике стола, достал коробочку с витаминами.

– Вот, пусть принимает. Тут комплекс, детский. По одной таблетке в день. И молоко обязательно, творог, мясо. Но вы, я думаю, и сами знаете.

– Знаю, – кивнула Елена.

– И ещё, – он помялся, – вы это… с ней поосторожнее. Она как дикий зверёк, к рукам привыкать будет долго. Но привыкнет, если не давить. Вы молодец, что взяли. Не каждая бы решилась.

Елена почувствовала, как от этих простых слов что-то тёплое разливается в груди. Не похвала даже, а понимание.

– Я за ней послежу, – добавил Николай Петрович. – Если что, вы приходите, не стесняйтесь. В любое время.

Он снова посмотрел на Настю и улыбнулся – просто, по-доброму.

– Ты, Настя, главное, слушайся тётю Лену. Ешь хорошо, спи много. И на улице гуляй, снег нюхай. Воздух у вас тут знаешь какой? В городе такого нет.

Настя вдруг спросила:

– А вы правда вдовец?

Елена поперхнулась воздухом. Николай Петрович на секунду замер, а потом тихо рассмеялся.

– Правда, – сказал он. – А ты откуда знаешь?

– Тётя Марьяна говорила. Она громко говорит.

– Ах, тётя Марьяна, – покачал головой Николай Петрович. – Ну да, вдовец. Жена умерла давно, детей Бог не дал. Вот я и переехал сюда, чтобы людям помогать.

Настя серьёзно посмотрела на него, будто что-то взвешивая в голове, и кивнула – удовлетворённо.

– Ладно, – сказала она и слезла со стула. – Пойдём, тёть Лен.

Елена поднялась, чувствуя, как горят щёки от этого детского допроса. На выходе она обернулась, встретилась взглядом с Николаем Петровичем. Он смотрел на неё всё теми же спокойными, усталыми, но такими тёплыми глазами.

– Спасибо, – сказала Елена.

– Не за что. Приходите.

Они вышли на улицу. Настя шагала рядом, молчала, но руку больше не отдёргивала. А Елена всё думала о тех руках – аккуратных, больших, которые так осторожно касались девочки. И ловила себя на том, что ей хочется, чтобы эти руки коснулись и её.

«Господи, о чём я думаю? – одёрнула она себя. – С ума сошла на старости лет. Не до того».

Но мысль осталась, тёплая, как те руки.

Глава 3. Она теперь наша!

Вечером, уложив Настю спать, Елена долго сидела на кухне, глядя на телефон. Нужно было звонить Федьке. Сын, конечно, сам бы набрал, но она знала: он ждёт, когда она объявится. Весь в неё – такой же осторожный, не хочет давить, в чужую душу не лезет.

Настя за стеной вроде затихла. После ужина долго сидела с куклой – просто держала в руках, не играла. Елена предложила почитать сказку, девочка кивнула, слушала внимательно, но в полглаза – всё косилась на дверь, будто ждала, что кто-то войдёт. А когда Елена погасила свет и прикрыла дверь, Настя вдруг сказала:

– А ты долго будешь тут?

– Я всегда тут, – ответила Елена. – Я в соседней комнате.

– Нет, ты вообще… долго будешь? Не уйдёшь?

Елена вернулась, присела на край кровати.

– Я никуда не уйду, маленькая. Это мой дом. Я здесь живу.

– А-а, – протянула Настя и, кажется, успокоилась.

Теперь, сидя на кухне, Елена думала об этом «а-а». Ребёнок проверяет границы. Ищет, насколько можно верить. И как же это правильно – быть здесь, не уходить, не исчезать. Для Насти это, наверное, главное чудо: взрослый, который не сбегает.

Она набрала номер.

Федя ответил после первого гудка, будто ждал.

– Мам! Ну, наконец-то. Я тут места себе не нахожу. Как вы там? Как Настя?

– Нормально, сынок. Всё хорошо. Притираемся потихоньку.

– Рассказывай.

Елена и рассказала. Про тот вечер, как летела по снегу, про Настю в грязном одеяле, про первую ночь с криками, про ванну, про то, как девочка забивается в углы и молчит. Про Марьяну и её сплетни, про нового фельдшера, про витамины.

Федя слушал молча, только в трубке дыхание слышно было – ровное, спокойное, как он сам.

– Мам, ты молодец, – сказал он, когда она закончила. – Я так и знал, что ты справишься.

– Справлюсь ли, – вздохнула Елена. – Тяжело с ней. Она как зверёк дикий, всего боится.

– А ты сама подумай, мам. Она откуда взялась? Там, у этих… – он запнулся, подбирая слово, – у родителей её, наверное, и не гладили никогда, и не жалели. Только били, может. А ты её моешь, кормишь, сказки читаешь. Она отогреется. Дай время.

– Дай время, – повторила Елена. – Твоя правда, Федь. Помню, ты ещё маленький был, вечно меня успокаивал. Помнишь, как мы от отца ушли?

Федя усмехнулся в трубку.

– Помню. Мне пять лет было, а я тебе говорил: «Мам, не плачь, мы сами справимся». Глупый был.

– Не глупый, – сказала Елена. – Умный. Ты всегда умный был.

Она закрыла глаза и увидела его маленького – серьёзного, с насупленными бровями, похожего на воробья. Федька рос не по годам ответственным. В школе учился так, будто от этого жизнь зависела – все пятёрки, грамоты, похвальные листы. Учительница говорила: «Лена, у вас сын золото». А Елена только вздыхала – знала, что это не просто характер, это броня. Он рано понял, что мать одна, что отца нет, и надо держать удар.

В старших классах Федя загорелся небом. Увидел по телевизору передачу про лётчиков и заболел. Достал где-то книги, вырезки, плакат с самолётами над кроватью повесил. Елена поначалу отмахивалась – ну куда, из нашего села да в лётное училище? А он сдал экзамены, прошёл медкомиссию, поступил. И выучился. И стал офицером.

– Ты как там, на службе? – спросила Елена. – Не сильно гоняют?

– Всё нормально, мам. Служба есть служба. Зато небо вижу каждый день. Помнишь, я тебе обещал, что покатаю?

– Обещал, – улыбнулась Елена. – До сих пор жду.

– Дождёшься. Вот выберемся все вместе…

Федя женился в двадцать один. Совсем еще мальчик. Вероника – девушка из хорошей семьи, с педагогическим образованием, работала в школе. Елена сначала переживала: городская, не захочет с деревенской свекровью знаться. А Ника оказалась простая, душевная. Приезжала в гости, помогала по дому, с детьми своими возилась так, что залюбуешься.

Двоих родили. Старшая, Аринка, – мамина радость, хохотушка, вся в кудряшках. И младший, Ванятка, ещё совсем карапуз, трёх лет нет. Елена души в них не чаяла, но видела редко – всё больше по фотографиям да по видео, которое Федя присылал.

– Ты это… – сказала Елена, отгоняя воспоминания. – Вы с Никой если соберётесь приехать, захватите чего из одежды для Насти. Аринкино, из чего выросла уже. А то у нас тут с этим… Сама понимаешь, покупать всё надо, а я в город не выберусь.

– Мам, ну ты чего! – Федя даже обиделся в голосе. – Конечно, привезём. Мы и сами хотели. Ника уже собирает пакет, там и платьица, и кофточки, и бельишко тёплое. Аринка из всего быстро вырастает, вон сколько всего накопила, всё добротное, почти новое. И игрушек положим.

– Спасибо, сынок.

– Да не за что, мам. Считай, не чужая же она нам.

Елена улыбнулась в темноту кухни. Опять эта фраза. Крутится в их семье, как ниточка, всех связывает.

– Ты только это… – Федя замялся. – Ты с документами как? Я наводил справки. Это надолго, мам. Опека, суды, если удочерять решите. И Татьяна эта… Она же мать, у неё права есть, даже если она в тюрьме.

– Знаю, Федь. Пока не думаю об этом. Пусть девочка поживёт, привыкнет. А там видно будет.

– Правильно, – согласился сын. – Не торопись. Мы с Никой подсобим, если что. И деньгами, и советом. Мария тоже подключится, она юрист, в таких делах разбирается.

– Мария… – вздохнула Елена. – А она что говорит?

– Молчит пока, – честно ответил Федя. – Но я знаю её, она сначала переживает внутри, а потом принимает. Ты не думай о ней плохо, мам. Все будет хорошо.

– Вы с Вероникой когда приедете?

– На выходные постараемся. Я позвоню.

– Хорошо, сынок. Спасибо тебе.

– Мам, – Федя помолчал. – Ты только себя береги. Ладно? И Настю береги. Она теперь наша.

– Наша, – повторила Елена.

Положила трубку и долго сидела, глядя в окно на снег. За стеной тихо – Настя спала. А в груди разрасталось тепло: Федька одобрил. Федька сказал «наша». Значит, всё правильно.

Она встала, прошла в детскую, поправила одеяло, укрыла Настю плотнее. Та во сне вздохнула, перевернулась на другой бок и вдруг пробормотала:

– Ма-а-ам…

Елена замерла. Сердце ухнуло и понеслось.

– Что, дочка? – шепнула она.

Но Настя не ответила – спала. Просто слово это вырвалось из самого нутра, как самое нужное, самое главное.

Елена постояла ещё немного, потом вышла, прикрыла дверь. На кухне села и заплакала – тихо, чтобы не разбудить. От счастья, от страха, от надежды.

Федькина правда была простая: семья – это не только кровь. Семья – это те, кто рядом. Кто не уходит. Кто говорит «наша».

***

Федька приехал в субботу утром.

Елена ещё с вечера наводила порядок, хотя в доме и так было чисто. Настя крутилась рядом, наблюдала за ней с тем особенным выражением, которое Елена уже научилась различать: девочка пыталась понять, что происходит, но не спрашивала, боялась.

– Завтра брат твой приедет, Федя, – объяснила Елена, когда Настя в десятый раз заглянула в её комнату. – Помнишь, я рассказывала? Совсем уже взрослый, но он хороший. У него дети есть, Арина и Ваня. Может, когда-нибудь и с ними познакомишься.

Настя кивнула и ушла, но Елена видела: девочка напряглась. Слишком много новых людей, слишком много неожиданностей. Для ребёнка, привыкшего к тому, что взрослые либо бьют, либо не замечают, любое внимание – стресс.

Утром Федька позвонил с дороги:

– Мам, я один. Ника не смогла, у Ванятки температура, слёг. Но она передачу собрала, огромный пакет, я еле в машину запихнул. И Насте привет передавала, и тебе обнимашки.

– Да что ты, Господи, – забеспокоилась Елена. – С Ваняткой-то что?

– Простыл, наверное. Ника сказала, не переживай, скорую вызвали, педиатр придёт. Ты главное Настю готовь к знакомству, а то я тут с подарками, как Дед Мороз, а вдруг испугается.

Елена вздохнула. Испугается – это в точку.

Машину Федька поставил у ворот, и Елена вышла встречать. Настя осталась в доме, но Елена видела в окно, как занавеска в детской колыхнулась – девочка смотрела.

Федька вылез из машины, широко улыбаясь. Крепкий, подтянутый, в камуфляже, с короткой стрижкой – настоящий военный. Елена всегда любовалась сыном, но сегодня особенно: какой же он у неё замечательный.

– Мама! – Он обнял её, приподнял, закружил, как ребенка. – Соскучился!

– Да опусти ты, медведь, – смеялась Елена. – Кости переломаешь. Я ведь уже старая.

– Не старая, – серьёзно сказал Федя, ставя её на землю. – Ты у меня самая молодая и красивая. Ну, показывай, где там наша новая родственница.

Он открыл багажник, и Елена ахнула. Там лежал огромный пакет, туго набитый вещами, и ещё один, поменьше, с игрушками, и коробка конфет, и даже маленький плюшевый заяц в прозрачной упаковке.

– Федь, вы чего? Зачем столько? – всплеснула руками Елена.

– Ника сказала: для девочки ничего не жалко. Тем более для такой. Там и бельё тёплое, и колготки, и платьев несколько, и курточка демисезонная, Аринка носила, но почти новая. И обувь есть, смотри, валенки детские, Ника специально купила, в магазине, не бэушные.

Елена смотрела на всё это богатство и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Хорошая у Феди жена. Душевная.

Они зашли в дом, шумно внося пакеты. Елена позвала:

– Настя! Иди посмотри, кто приехал.

Тишина. Потом из детской донеслось:

– Не пойду.

Елена вздохнула.

– Федь, ты посиди пока на кухне, чай пей. Я к ней схожу.

Федя кивнул, сел за стол, разглядывая знакомую с детства кухню, где каждая царапина на столе напоминала о прошлом. А Елена пошла к девочке.

Настя сидела на кровати, сжавшись в комок, и смотрела на дверь круглыми от страха глазами.

– Это Федя, – мягко сказала Елена, присаживаясь рядом. – Мой сын. Я тебе про него рассказывала. Помнишь, он тот самый, который тебя на улице увидел и пожалел. Он одежду тебе привёз. И игрушки. И конфеты. Хочешь посмотреть?

Настя затрясла головой.

– Не хочу. Он чужой.

– Он не чужой, – терпеливо сказала Елена. – Он тебе брат. По папе. У вас один папа, Витя. Понимаешь?

Настя подняла глаза. В них мелькнуло что-то похожее на интерес, но страх был сильнее.

– А он бить будет?

Елена прикрыла глаза, чтобы не видела девочка, какую боль причиняют эти слова.

– Нет, маленькая. Никто тебя здесь бить не будет. Никогда. Федя добрый. Он своих детей растит, и никого не бьёт. Хочешь, я его позову, и он сам тебе расскажет? А ты в дверях постоишь, если захочешь – уйдёшь.

Настя подумала и кивнула.

Елена вышла, кивнула Феде. Тон понял сразу – встал, неторопливо, руки держал так, чтобы было видно, что они пустые. Подошёл к двери детской, остановился в проёме, не заходя внутрь.

– Привет, Настя, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Я Федя. Ты не бойся меня, ладно? Я просто посидеть с вами приехал, чаю попить. И гостинцы привёз. Там заяц есть, мягкий, хочешь покажу?

Настя молчала, но смотрела на него уже не с ужасом, а с любопытством. Федя был большой, но двигался медленно, осторожно, будто боялся спугнуть птичку.

– Можно я на стул сяду? – спросил он, показывая на стул в коридоре. – Тяжело стоять, я с дороги устал.

Настя чуть заметно кивнула.

Федя сел, оказавшись с ней почти на одном уровне, и заговорил, не глядя на неё в упор, а куда-то в сторону:

– А знаешь, кто я? Я твой брат. У нас с тобой один папа. Витя. Я старше тебя намного, мне уже двадцать семь. Я давно от мамы Лены отдельно живу, в городе. У меня жена есть, Вероника, и двое детей. Аринка, ей шесть, и Ванятка, совсем маленький, три года. Они бы тоже приехали, но Ванятка заболел, температурит. А так бы они с тобой поиграли. Аринка, она как ты, девочка, только помладше чуть. Она бы с тобой подружилась.

Федя говорил спокойно, неторопливо, будто сказку рассказывал. Настя слушала, затаив дыхание.

– А ты чего боишься? – спросил он вдруг.

Настя молчала долго, потом выдавила:

– Всех. Всех боюсь.

– Понятно, – кивнул Федя. – Это правильно. Когда много плохого было, бояться – это нормально. Но ты не переживай, тут у мамы всё по-другому. Она у нас добрая. Я её знаю, она никогда не обидит.