Проводник Тени

Женщина подвела его к свободной койке в самом углу и помогла снять тяжёлую, пахнущую гарью куртку. Мальчик лёг на жёсткий матрас, который тут же отозвался пронзительным металлическим скрипом панцирной сетки. Казённое одеяло кололо кожу через тонкую рубашку, и подушка казалась каменной. Светлана Сергеевна поправила край простыни, а затем, пожелав спокойной ночи, бесшумно вышла и плотно прикрыла за собой дверь.

Лев сразу отвернулся к холодной стене и съёжился, стараясь занять как можно меньше места. В руке он до боли сжал жетон отца, ледяной металл обжигал кожу и приносил странное облегчение обожжённой ладони, отвлекая от пульсирующей боли под бинтами.

В спальне воцарилась тишина, которая гудела в ушах мальчика как натянутая струна. Он слышал чужое неровное дыхание и отдалённый скрип половиц в коридоре, но эти звуки казались ему шумом из другого, мёртвого мира. Прямо перед тем, как сознание начало проваливаться в тяжёлое забытье, Лев почти беззвучно прошептал в темноту:

– За что ты с ними так, тварь? Что они тебе сделали?

Слова утонули в пустоте комнаты, и только тени на потолке качнулись от его прерывистого вздоха.

Глава 2. Где кончается сон

9 декабря 1987 года. СССР, Ивановская область, город Шуя

Лев открыл глаза, замечая, что больше не находится в незнакомой комнате на скрипучей кровати. Вокруг стояла мёртвая тишина. Он был посреди улицы у своего дома, наблюдая, как падал медленно снег, будто кто-то растянул секунды. Ни у кого из соседей не горел свет – только в их доме мерцал тёплый, жёлтый огонёк. Лев рванул к двери. Сердце учащённо забилось от волнения.

– Мам! – крикнул он, толкая дверь.

Понадобилось усилие, чтобы открыть её. В нос ударил запах печи, хлеба и чего-то обжигающе знакомого, возможно, домашнего тепла.

Из глубины дома доносилась колыбельная. Мама пела Юле тихо, почти шёпотом, как делала почти всегда. Лев замер, прислушиваясь. Этот звук был для него привычным, родным, частью жизни, которую он знал с детства. Мальчик стоял и слушал, не решаясь двинуться с места, словно боялся спугнуть хрупкое ощущение дома. Однако, собравшись, он пошёл на родной голос, почти не дыша.

– Спи, доченька… я люблю тебя, – звучал тихий голос матери.

– И я тебя, мамочка… – прошептала Юля, обнимая маму.

Лев медленно шагнул в комнату. В этот момент свет моргнул и сразу погас, будто его просто вырвали из пространства. Мама и Юля исчезли. Не ушли, не скрылись за дверью, а именно растворились, словно их никогда здесь не было. Комната мгновенно опустела. Жизнь ушла вместе с ними, оставив после себя холод и тишину. Откуда-то потянуло сквозняком, и занавеска едва заметно колыхнулась, задевая подоконник. С потолка начали падать редкие снежинки. Они медленно оседали в воздухе, не тая, словно крыши над комнатой больше не существовало. Пространство стало чужим и мёртвым, как забытое место, в которое давно никто не возвращался.

– Мы здесь, – раздалось с кухни.

Голос был мужской.

Он был похож на голос убийцы-соседа, но всё же звучал иначе. Лев быстрым шагом пошёл на него.

На полу лежали мама и сестрёнка.

Над ними стоял Семён, держа в руке нож, а кровь на лезвии была густой и почти чёрной.

Парень застыл на месте, словно тело внезапно перестало подчиняться ему; его будто удерживала невидимая сила.

Сосед смотрел прямо на него, не отводя взгляда. Его глаза налились красным, будто сосуды внутри лопнули и кровь залила белки до самых краёв. В этом цвете не было обычной злобы или вспышки ярости. Взгляд был чужим, тяжёлым, лишённым человеческого тепла, словно за этими глазами стояло нечто иное, холодное и враждебное, внимательно изучающее его изнутри.

– За что ты их убил? Мы ведь были тебе как семья. Ты ел с нами за одним столом!

Семён молчал. Позади него колыхалась тень, будто и вовсе не принадлежала ему. Она двигалась отдельно от него, создавая ощущение, что она живая…

Убийца сделал шаг вперёд.

Лев хотел двинуться навстречу, но не смог. Всё тело сковал холод. Не от мороза и не от страха. Этот холод был иным и расчётливым, он поднимался изнутри, будто сердце оледенело.

Семён подошёл ещё ближе. Его голос стал мягким, почти вкрадчивым, и от этого стал ещё жутче.

– Хочешь знать, что сказала твоя сестрёнка, когда я воткнул нож в её маленькое тельце?

Лев молчал, его пальцы дрожали, кулаки сжимались до боли.

– Не трогайте маму, – прошептал Семён, тихо посмеиваясь.

Он говорил это ласково, как будто повторял заученную фразу.

– А когда твоя мамочка услышала шум и прибежала в комнату, я спокойно сказал, что Юленька просто устала. Твоя слепая мамаша пошла на голос. Она быстро нашла дочку на полу и склонилась над ней. В этот миг она всё поняла: по неподвижности, по неестественной тишине и по тому, как ещё тёплая кровь сочилась из раны.

– Что ты наделал?! – прошептала Анна, плача и поглаживая лицо своей мёртвой дочери.

– Я не стал дожидаться, пока она выпрямится, и ударил её в спину, – он смаковал каждое слово. – Лезвие вошло между лопаток. Мамочка дёрнулась, попыталась обернуться, а второй удар пришёлся ниже, в спину, лишая её опоры. Третий удар вонзился почти механически, как продолжение первого движения. Она осела на пол, уже не издавая ни звука, и твоя мамочка наконец-то сдохла.

Он усмехнулся, глядя в глаза Льву.

– О, пацан… это было чудесное утро. Теперь, пожалуй, твоя очередь.

Слова обожгли, сердце загрохотало, гул от ударов в груди отозвался в ушах. И вдруг невидимая сила, что сдерживала тело мальчика, ослабила хват. Тело снова стало слушаться.

Лев рванул вперёд. Нож мелькнул в воздухе, но мальчик увернулся и со всей силы ударил Семёна в грудь. Тот потерял равновесие, отшатнулся и рухнул на стену. Посуда с полки посыпалась прямо на голову мужчине. Свет вспыхивал и гас, будто молнии били прямо в дом. Лев чувствовал в себе пугающую силу и понимал: сейчас он наконец раздавит этого урода.

Они сцепились и начали бороться. Лев старался перехватить его руку, пытаясь выбить нож. Семён был сильнее, но гнев придавал силы Льву. Каждый его удар отзывался жаром, каждое движение эхом разносилось по телу.

Когда они боролись уже на полу, убийца схватил его за волосы и попытался ударить лицом о пол, но тот перекатился и сбил мужчину с ног. Нож выскользнул из его руки и с металлическим звоном отлетел в сторону, ударившись о пол и замерев у стены.

Лев оказался сверху почти мгновенно. Его движения были резкими и неосознанными, будто тело решило всё раньше головы. Он ударил, вкладывая в этот удар весь страх, всю боль и ту ярость, что копилась в нём месяцами. Затем ударил снова, уже сильнее, чувствуя, как под кулаком поддаётся плоть. Потом ещё раз, не считая, не думая, пока мышцы горели и дыхание сбивалось. Семён не пытался защититься, с его лица не сходила зловещая улыбка. Руки мужчины бессильно лежали по сторонам, пальцы медленно разжимались, словно он уже отпускал этот мир. Его глаза постепенно пустели, теряя человеческое выражение, и в них оставалось только тусклое, болезненное свечение, похожее на два огня, в которых не было ни белков, ни жизни.

И тут тень за его спиной ожила. Она обвила плечи убийцы, сгустилась и одним рывком толкнула Семёна вперёд.

Мужчина снова оказался сверху. Нож, валявшийся у стены, просто прилетел ему в руку. Клинок послушно вернулся к хозяину, будто брошенный невидимой силой.

– Я ведь говорил, – прошептал он, занося нож. – Теперь твоя очередь.

Лезвие вошло прямо в грудь.

Мальчик вскрикнул и проснулся, подпрыгнув в кровати. Он судорожно хватал ртом воздух, дезориентированный, пытаясь понять, где находится. Лев сел на кровать, всё ещё задыхаясь от пережитого ужаса. Холодный пот стекал по вискам, мокрая рубашка прилипла к телу. Сердце выбивало бешеный ритм, словно подтверждая, что боль от воображаемого удара была вполне реальной.

Всё случилось словно наяву, думал он про себя. Всё помнилось слишком отчётливо. Рана на щеке зачесалась, напоминая о вчерашнем ужасе. Лев поднял глаза – вокруг спали дети, один храпел, другой что-то бормотал во сне. Дверь открылась и вошла Светлана Сергеевна. На ней была тёплая вязаная кофта горчичного цвета под синим рабочим халатом и скромная юбка до колен.

– Подъём, ребята. Уже семь. Умываемся и на завтрак! – её голос казался строгим, но в нём не было ни капли злости.

Она подошла к Льву, протянула чистую одежду, полотенце и зубную щётку.

– Так, сначала иди умываться и чистить зубы, потом зайдём на перевязку, а уже после завтрака тебя ждёт встреча с психологом.

– Хорошо, – тихо ответил он и спустился с кровати.

Коридор был холодным, пах йодом и старым деревом.

Лев умывался ледяной водой, не чувствуя щёк, и на секунду остановился, вглядываясь в своё отражение.

Этот шрам под повязкой теперь навсегда станет напоминанием о том, как человек, которому они доверяли, безжалостно убил его маму и маленькую сестру.

Из-за спины раздался грубый голос:

– Слышь, долго ещё харю свою мыть будешь?

Лев обернулся. Перед ним стоял здоровяк лет семнадцати – рыжий, высокий, с голубыми глазами.

– Сколько нужно – столько и буду, – спокойно ответил он.

– Чё ты сказал?!

– Что слышал.

В этот момент вмешалась Светлана Сергеевна, отвесив лёгкий подзатыльник старшему:

– Поляков! Успокойся. Волков, и ты не нарывайся.

Оба промолчали, пока рыжий потирал макушку.

Светлана Сергеевна взяла Льва за плечо и увела его прочь от притихшего Васи в глубину коридора, где за белой дверью располагался медпункт. Внутри кабинета стоял плотный и кислый запах спирта, перемешанный с тошнотворным ароматом мази Вишневского и хлорки. Медсестра Нина Петровна сидела за массивным столом, покрытым пожелтевшей от времени клеёнкой. Это была грузная женщина лет пятидесяти с суровым лицом и короткими пальцами, которые привычно и ловко перебирали медицинские карточки. Её белый халат был наглухо застёгнут на все пуговицы, и из-под высокого чепца выбивались жёсткие седые пряди.

– Опять новенький?! – сухо бросила она и указала Льву на высокий табурет, обитый холодным дерматином.

Нина Петровна подошла к мальчику, и её сухие ладони коснулись его висков. Она начала осторожно подрезать пластырь и слой за слоем снимать марлевую повязку на лице. Когда последний лоскут ткани отделился от кожи, медсестра нахмурилась и придвинула настольную лампу ближе к лицу Льва. Рана, которая вчера выглядела как глубокий рваный порез, сегодня почти не кровоточила. Края разреза стянулись и покрылись тонкой розовой плёнкой новой ткани.

– Странно, – пробормотала она и коснулась краёв раны стеклянной палочкой. – Заживает как на собаке. Если такими темпами пойдёт и дальше, то завтра повязку снимем совсем.

Затем Нина Петровна принялась за правую руку. Она размотала серый бинт на ладони, и здесь картина была иной. Ожог выглядел скверно: кожа покрылась волдырями и местами почернела от жара раскалённой ручки. Медсестра густо нанесла на рану холодную мазь и начала накладывать свежую тугую повязку, аккуратно фиксируя каждый виток марли на запястье. Лев сидел неподвижно и смотрел в стену, на которой висел плакат с правилами личной гигиены, и не проронил ни звука, пока бинт врезался в его повреждённую плоть.

Завершив процедуру, Нина Петровна кивнула Светлане Сергеевне, и та молча вывела мальчика обратно в коридор. Они направились в сторону столовой, откуда уже доносился звон посуды.

Все дети завтракали в общей столовой. Она представляла собой просторное помещение с длинными деревянными столами, покрашенными коричневой краской, которые стояли рядами. На каждом столе были алюминиевые миски с овсянкой, гранёные стаканы с некрепким чаем и серые куски хлеба. Светлана Сергеевна посадила Льва к ребятам его возраста.

В углу громко смеялись старшие, среди них выделялся тот самый Поляков. Он не сводил с Льва глаз, медленно пережёвывая кашу, будто обещал разговор позже.

После завтрака детей развели по классам.

Светлана Сергеевна взяла Льва за плечо, проговорив:

– Нам пора идти, психолог ждёт тебя. К нам впервые приезжает психолог к ребёнку, надеюсь, он сможет тебе хоть немного помочь пережить случившееся с тобой.

Они шли по длинному коридору. Сквозь окна пробивался утренний свет, и на полу лежали длинные полосы солнца.

– Можно? – постучала воспитательница.

– Конечно, заходите, – ответил мужской голос.

Внутри их встретил густой аромат свежего кофе с легкой горчинкой. К нему приплетался сухой запах книжной пыли и свежих чернил, характерный для кабинетов с горами многолетних бумаг. За столом сидел мужчина лет сорока в идеально выглаженном костюме, без единой складки, словно ткань запомнила его осанку. Тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад, густые усы подчёркивали спокойную, собранную линию лица. Его глаза смотрели прямо и спокойно, зелёные, цепкие, изучающие, будто он привык замечать детали и не упускать мелочей.

– Знакомься, Лев, это Максим Дмитриевич, – сказала Светлана Сергеевна. – Проходи. Я оставлю вас.

– Спасибо, – кивнул мужчина.

Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

– Привет, Лев, – сказал он мягко. – Можно просто Макс. Садись, поговорим.

Лев не ответил сразу. Он мельком посмотрел на мужчину, потом опустил голову и медленно подошёл к стулу напротив. В комнате стало ещё тише, будто сама она затаилась, ожидая, с чего начнётся этот разговор.

Глава 3. В тени их голосов

9 декабря 1987 года. СССР, Ивановская область, город Шуя.

Комната, в которой сидели Максим Дмитриевич и Лев, напоминала больничную палату. Узкое помещение с высокими сводами достаточно хорошо освещалось через два небольших окна, выходящих во двор приюта. Сквозь стекла сочился холодный зимний свет, превращая парящую в воздухе пыль в мелкие искры. На полу тянулись серые разводы от старой тряпки. На столе виднелась светлая деревянная поверхность, стёртая локтями сотен детей.

Лев сидел на краю стула, словно балансируя над пропастью. Его тело не могло расслабиться после пережитого; он подсознательно ждал нового исчезновения опоры из-под ног, нового предательства реальности, которая вчера отняла у него всё. Пальцы мальчика были сцеплены в замок так крепко, что побелели. Он не шевелился.

Напротив сидел Макс, как мужчина просил его называть, листая папку. Бумага шелестела сухо, каждый её шорох отмерял вязкую и давящую тишину.

– Прими мои соболезнования, Лев, – сказал он негромко, не поднимая взгляда.

Голос казался уставшим, будто мужчина говорил на выдохе.

– Спасибо, – тихо ответил мальчик.

Макс закрыл папку, сомкнул ладони замком перед собой и подался вперёд на пару сантиметров.

– Я здесь, чтобы помочь тебе пройти через всю эту боль и ужас, – сказал он ровно. – Здесь можно говорить всё, что чувствуешь. Без страха. Договорились?

Мальчик кивнул:

– Я попробую.

– Хорошо. Тебе удалось поспать?

– Немного.

– Кошмары мучают?

Лев снова кивнул. Глаза были красными – и от слёз, и от бессонницы.

– Расскажешь?

Макс выжидал, сохраняя спокойствие и не давя на Льва. Тот сделал вдох – длинный, как перед прыжком, собираясь с духом.

– Мне снилось… будто всё опять произошло. Только… будто иначе.

Макс слегка наклонил голову, давая понять, что можно продолжать.

– Я стоял на улице. Было так тихо. Падал снег, он летел очень медленно. Вокруг никого. Только в нашем доме горел свет… резал глаза. Я пошёл к двери.

Пальцы Льва дёрнулись.

– В нос ударил запах нашей печи и хлеба. Мама всегда пекла вечером. И слышно было, как она поёт Юле колыбельную.

Он замолчал, ненадолго погрузившись в себя.

– Потом свет моргнул и погас. Мама с сестрёнкой исчезли. Стало так холодно, с потолка посыпался снег.

Скрип лопаты за окном приюта разрезал спокойную тишину разговора. Кто-то снаружи настойчиво очищал дорожку от снега. Выждав мгновение, Лев продолжил.

– Из кухни позвали, голос… не мамин, мужской, я узнал его – Семён, наш сосед, тварь, которая их убила, – и я побежал туда.

Мальчик сглотнул.

– На полу лежали мама и Юля. Прямо как вчера, а над ними стоял Семён с ножом, его рука была вся в крови… липкой и тёмной. А глаза… красные. Как у безумного зверя.

Макс замер, поражённый услышанным, и оставался неподвижен, не вмешиваясь в монолог Льва.

– Он сказал: «Хочешь знать, что сказала сестрёнка, когда я воткнул нож в её маленькое тельце?» Я промолчал. Эта мразь продолжила: «Не трогайте маму».

Мама услышала это, и он крикнул ей, что Юля здесь. Когда она, стараясь в силу своей слепоты идти как можно быстрее, нащупывая знакомые вещи и ориентируясь лишь на звук, наконец добралась до цели и склонилась над дочерью…

Лев резко втянул воздух.

– Он ударил её. Много раз. И после того, как это рассказал мне – усмехнулся.

У мальчика дрогнули губы.

– А потом добавил: «Теперь твоя очередь».

– Я кинулся на него, и мы сцепились в борьбе, блеснул нож, он ударил меня им, и всё потонуло в адской боли. И я проснулся в холодном поту.

Мальчик провёл ладонью по лицу.

– И всё, – выдохнул он, опустив плечи.

Макс несколько секунд молчал. Смотрел не на Льва – а будто сквозь него, в самую душу.

– Когда ты проснулся в приюте, что почувствовал?

– Холод… – тихо сказал Лев. – И злость.

– На кого?

– На Семёна. Хотя… понимаю, что на себя.

– Почему?

– Потому что не спас их. Потому что должен был хоть что-то сделать.

Макс чуть кивнул.

– Ты очень подробно описал свой сон. Ты часто в таких деталях запоминаешь сны? Или это впервые?

– Я был уверен, – почти шёпотом ответил Лев, – что это не сон. Всё было таким настоящим…

– Наш мозг из-за стресса способен на многое.

Макс сделал короткую паузу.

– Ты не похож на обычного мальчика, – сказал он спокойно.

Лев приподнял глаза:

– А на кого?

– На того, кто понял слишком много в свои юные годы.

В углу капнул старый кран.

Лев сидел так неподвижно, застыв в защитной позе, будто его тело отключилось, пытаясь справиться с уже произошедшим, окончательным разрушением мира.

– Ты ведь чувствуешь, что они всё ещё рядом? – спросил Макс.

– Почему вы так решили?

– Потому что ты смотришь не на меня, а за меня. В пустоту, как будто там кто-то есть.

Мальчик отвёл взгляд к окну. Там, за мутным стеклом, по-прежнему медленно падал снег, укрывая серый двор приюта белым покрывалом, контрастирующим с тем ужасом, что творился внутри.

– Иногда мне кажется, что мама зовёт меня. Или говорит что-то… очень тихо. Почти неразборчиво. Они погибли всего сутки назад, но я по-прежнему чувствую их рядом.

Макс чуть прищурился.

– Всё в порядке, это нормально. Мозг просто защищается. Он не может сразу проглотить всю эту боль. Поэтому ты и видишь это во сне, как будто заново.

Лев поднял глаза. Голос чуть твёрже, чем раньше:

– Это не эхо. Совсем не похоже на сон. Это… ну, будто они правда рядом, понимаете?!

Макс не стал спорить.

– А если правда? Что бы ты им сказал, если бы снова мог увидеть?

– Что я виноват.

Тишина в кабинете сгустилась, стала такой плотной, что собственное дыхание казалось Льву неестественно громким и чужим.

Макс смотрел на него холодно и сосредоточенно. Так мастер смотрит на сломанную вещь: прежде чем починить, её нужно разобрать до последнего винтика, не пропустив ни одной трещины.

– Чувство вины – это костыль, – сказал он спокойно. – На него можно опереться, когда больно. Но он не лечит.

– А что лечит?

– Иногда разговор. Иногда время. А иногда – ничего.

Лев коротко хмыкнул:

– А вы точно психолог?

– А ты много видел психологов?

– Вы первый. Но мне кажется, они должны говорить, что всё будет хорошо.

Макс слегка усмехнулся уголком губ:

– А я так не думаю. Иногда не будет. Но человек живёт не потому, что ему хорошо. А потому что не умеет иначе.

Он достал блокнот и сделал пару пометок.

– Что вы пишете?

– Мысли и замечания.

– Можно посмотреть?

– Посмотришь, когда закончишь школу.

По коридору прошли тяжёлые сапоги, дверь хлопнула, снаружи тянуло сыростью и хлоркой.

– Лев, – тихо сказал Макс, – ты ведь не боишься?

– Чего?

– Того, что возвращается во сне.

Мальчик сжал губы и сухо бросил:

– Нет.

– Тогда почему просыпаешься в холодном поту?

Лев не сразу ответил:

– Потому что вижу, как всё повторяется.

Макс спросил:

– Этот Семён… он же был вашим соседом?

– Да.

Макс чуть приподнял брови, будто отмечая что-то важное.

– Хорошо, я понял тебя. Пока оставим это.

Психолог закрыл папку, громко щёлкнув застёжкой.

В дверь постучали:

– Максим Дмитриевич, вы скоро? – голос Светланы Сергеевны.

– Дайте нам, пожалуйста, ещё минуту.

Он посмотрел на Льва:

– Знаешь, когда человеку страшно, его чувства обостряются. Используй свой страх как союзника, потому что именно он заставляет тебя замечать скрытые угрозы. Он поможет тебе сохранить память о том, что по-настоящему важно.

Лев молча кивнул. Макс встал и взял портфель.

– На сегодня хватит. Завтра похороны?

– Да…

– Ты не против, если я пойду с тобой?

– Я не против, – ответил мальчик.

– Благодарю, тогда подробности я обсужу с твоей воспитательницей. И тебе надо поспать и набраться сил, ведь завтра будет тяжёлый день. Если хочешь, я могу попросить, чтобы тебе дали успокоительное перед сном?

– Нет, не нужно, спасибо.

– Хорошо. Тогда до завтра, Лев.

Коридор насквозь пропитался кислым запахом щей и едким духом хлорки, от которой першило в горле. Светлана Сергеевна стояла у стены, мёртвой хваткой вцепившись в облезлую папку с документами, и её серое лицо почти сливалось с выцветшей краской на стенах.

– Как он? – спросила она.

– Держится. Очень крепкий мальчик, психика устойчивая, для его возраста это даже удивительно.

Она облегчённо выдохнула.

– Вы ведь из НИИ?

– Да. Мы изучаем психику детей после тяжёлых психологических травм и сопровождаем их восстановление.

– Как же хорошо, что из институтов начали присылать специалистов для таких сложных случаев.

– Согласен с вами. Кстати, завтра похороны, и я хотел бы присутствовать, чтобы потом отвезти вас обратно и провести второй сеанс, так как сейчас нельзя прерывать процесс.

– Хорошо, – воспитательница тяжело вздохнула и прикрыла рот ладонью, чтобы скрыть, как задрожали губы. – Мальчику сейчас правда нужна поддержка.

– Отлично. Тогда до завтра, Светлана Сергеевна.

– До свидания, Максим Дмитриевич.

Макс пошёл к выходу, его шаги отдавались гулом в пустом коридоре. Выйдя на улицу, он обернулся и посмотрел в окно кабинета, где сидел Лев.

В окне виднелся силуэт Льва. Мальчик сидел неподвижно и низко опустил голову. Резкий свет из коридора падал так, что делил его лицо ровно пополам. Одна сторона ещё казалась живой, а вторая проваливалась в густую тень и выглядела застывшей маской.

Мужчина посмотрел на него внимательно и еле заметно улыбнулся, будто себе.

Зайдя в кабинет, Светлана Сергеевна спросила Льва о его первом впечатлении о Максиме Дмитриевиче и как прошёл их разговор с ним.

– Вроде нормальный мужик, – с опущенной головой ответил Лев. – Поговорили тоже нормально. Можно я пойду отдохнуть?

– Хорошо, только давай сначала пообедаешь, – с пониманием сказала она.

– Я не голоден, спасибо, – едва выдавил из себя Лев.

– Ладно, тогда можешь отдохнуть до вечера. Но на ужин я отведу тебя сама и прослежу, чтобы ты поел. Договорились?

Мальчик лишь слабо кивнул в ответ.

Так было принято: дети, только что поступившие в приют после трагедии, могли временно не посещать уроки, дополнительные занятия и прогулки. Им давали время прийти в себя.

Лев лёг на кровать и попытался хотя бы закрыть глаза до ужина. Тишина была такой густой, что любой шорох казался грохотом. Скрип старой кровати резал слух и заглушал даже мысли в голове.

На ужине Лев снова поймал на себе тяжёлый взгляд Васи Полякова, который сидел чуть в стороне и смотрел с недобрым ожиданием, будто готовил какую-то пакость. После ужина воспитательница повела всех спать. Комната была длинной, с рядами кроватей, натянутыми на них простынями и слабым запахом порошка. Дети суетились, кто-то шептался, кто-то проверял карманный фонарик под подушкой. Светлана Сергеевна пожелала всем спокойной ночи и выключила свет. Комната погрузилась в серый полумрак, в котором силуэты становились угловатыми.

Первые несколько минут было тихо. Лев уже начал проваливаться в сон, когда услышал шёпот:

– Эй. Вставай.

Он распахнул глаза. Над ним навис Вася. С двух сторон стояли его дружки – Петька и Никита, в темноте их лица казались плоскими.