Четвертый дракон

Она села.

Миска стояла перед ней. Каша уже успела остыть, на поверхности затянулась тонкая плёнка, в которой лопались мелкие пузыри. Ложка лежала поперёк, ручка была липкой от чьей‑то прежней руки.

Оливия взяла ложку, зачерпнула, поднесла ко рту.

Вкуса не было.

Только теплая, чуть вязкая масса, которая скользнула внутрь и легла грузом. Она ела механически, не глядя на миску. Вокруг — шум, движение, жизнь. Она — островок тишины, отмель, которую обходит течение.

— Место свободно? — спросил кто‑то.

Голос прозвучал тихо, неуверенно, как у человека, который уже привык слышать «занято».

Оливия подняла голову.

Перед ней стоял парень.

Пухлый. Круглолицый. Волосы торчали в разные стороны — одни вихры зачесаны вправо, другие влево, третьи вообще отказались подчиняться расчёске. Щёки розовые, будто он только что бежал. Или смущался. Или и то, и другое сразу.

В руках он держал поднос.

На подносе стояли три миски с кашей.

Три.

— Свободно, — сказала Оливия.

Парень выдохнул — с облегчением, шумно, как кузнечный мех.

И рухнул на лавку напротив. Поднос звякнул, ложки подпрыгнули. Он поспешно поправил их, переложил миски, подвинул хлеб, успокоил всё хозяйство и только потом поднял глаза.

Улыбнулся.

У него были ямочки на щеках. Глубокие, круглые, будто кто‑то вдавил пальцы в тесто и забыл разгладить.

— Я Корин, — сказал он. — Дракон. Первый год.

Оливия смотрела на его поднос.

— Это всё тебе? — спросила она.

Корин проследил за её взглядом, посмотрел на три миски, потом на свой живот — осторожно его потрогал, как будто проверяя, не исчез ли — потом снова на миски.

— Ну да, — сказал он. И покраснел так, что ямочки исчезли. — Аппетит хороший.

Он взял ложку и начал есть.

Быстро, энергично, с какой‑то даже страстью. Каша исчезала с космической скоростью, уровень в миске падал прямо на глазах. Корин не жевал — он всасывал, втягивал, вметал в себя еду, будто боялся, что её отнимут, выключат свет и скажут: «Всё, хватит».

Оливия смотрела на него и на свою миску. Их каша была одинаковой. Но он ел так, будто это был праздничный пир, а она — будто глотает мокрый песок.

— Ты тоже дракон? — спросил Корин между двумя ложками, не переставая работать челюстями.

— Да, — сказала Оливия.

— А я думал, ты наездница. — Он отправил в рот очередную порцию. — У наездниц лица такие… серьёзные.

— Какие? — спросила она.

— Ну, будто они всё время просчитывают, как тебя лучше влюбить в себя.

Оливия моргнула.

— Влюбить? — переспросила.

— Ну да. — Корин облизал ложку, как будто на ней было что‑то вкуснее каши. — Они же учатся этому. На курсах. Как смотреть, как улыбаться, как случайно коснуться руки. Техники влюбления. У них это предмет.

Оливия не знала, что на это ответить.

В деревне никто не учился влюблять. Влюблялись сами — или не влюблялись. Отец увидел мать на ярмарке, подошёл, спросил, где тут продают сёдла. Она показала. Через год поженились. Никаких техник. Никаких экзаменов.

— А ты… — Оливия помялась, перекатывая ложку в пальцах. — Ты уже нашёл пару?

Корин поперхнулся.

Каша пошла не в то горло, он закашлялся, замахал руками, лицо из розового стало багровым. Соседи за соседним столом обернулись. Кто‑то хмыкнул. Кто‑то бросил: «Булка опять давится», — и засмеялся. Но Корин не обращал внимания.

Он кашлял, пока из глаз не потекли слёзы, потом наконец отдышался.

— Нет, — выдохнул он, проморгавшись. — Пока нет. Я… не очень популярен.

Он сказал это без горечи. Без надрыва. Просто констатировал факт — как «каша сегодня жидкая» или «на улице пасмурно».

— Почему? — спросила Оливия.

— Ну. — Корин задумался, повертел ложку в пальцах, уставился в миску, как будто там был ответ. — Во‑первых, я обращаюсь не вовремя.

— В смысле? — не поняла она.

— Знаешь, когда дракон первый раз обращается, он всасывает материал, который рядом. Учебный манеж — песок. У всех песок. — Он вздохнул. — Но некоторые умудряются всосать что‑то ещё.

— А ты? — спросила Оливия.

— Я вчера обедал. — Корин посмотрел на свою миску с видом человека, вспоминающего боевое ранение. — Рядом стоял мешок с мукой. Я чихнул. И обратился.

Оливия смотрела на него.

— Ты был… мучным драконом? — уточнила она.

— Белым, — подтвердил Корин. — Пушистым. Чихал мукой на всех. Варга сказала, что если я ещё раз всасу пивную кружку, меня запишут в нетранспортабельные.

— А что было с пивной кружкой? — спросила Оливия.

Корин тяжело вздохнул. Очень тяжело. Так вздыхают люди, которые носят в себе трагедию.

— Три дня пах хмелем, — сказал он. — Драконы от меня шарахались. Наездники делали вид, что меня нет. А один сказал, что я пахну, как его папаша после субботы.

Оливия не сдержала улыбку.

Улыбка вылезла сама — кривая, неловкая, непривычная. Она почти забыла, как это делается. За последние две недели её лицо привыкло к другому выражению — застывшему, неподвижному, как у куклы.

— А ещё, — продолжал Корин, вдохновлённый тем, что его слушают, — у меня отвратительная координация. Я врезаюсь в стены. Не специально, просто не вписываюсь в повороты. Сержант говорит, я единственный дракон, который может споткнуться в полёте.

— Драконы не спотыкаются, — сказала Оливия.

— А я спотыкаюсь. — Он развёл руками. — У меня талант.

Оливия смотрела на него и думала: «Надо мной тоже будут смеяться».

У неё не было такой смешной истории. Она не станет мучным драконом, не будет пахнуть хмелем, не врежется в стену. У неё просто серая форма, просто плохой полёт, просто деревенское лицо, которое никто не запоминает.

Она будет не смешной.

Она будет скучной.

А скучных не любят. Скучных не замечают. Скучные сидят в углу столовой с остывшей кашей, и даже равнодушные взгляды скользят по ним, не задерживаясь.

Корин доедал вторую миску.

Он делал это с наслаждением — не торопясь, смакуя каждый кусок. Ложка ныряла в кашу, выныривала, отправлялась в рот. Глаза у него были прикрыты, на лице — блаженство, как у человека, который наконец согрелся после долгого холода.

— Знаешь, — сказал он, облизав ложку в третий раз. — Я думаю, всё будет хорошо.

Оливия молчала.

— Не сразу, конечно, — продолжил Корин. — Сначала будет плохо. Потом очень плохо. А потом вдруг — раз! — и всё налаживается. Я по себе знаю.

Он улыбнулся.

Ямочки на щеках стали глубже.

— Не сразу, — повторил он. — Но будет.

Оливия смотрела на него.

Она ему не верила.

Но почему‑то стало легче дышать. Как будто кто‑то открыл маленькую форточку где‑то высоко под потолком.

После завтрака был плац.

Плац оказался огромной площадкой, засыпанной песком. Серо‑жёлтым, мелким, въедливым. Песок был везде — под ногами, в воздухе, на зубах. Он хрустел, скрипел, набивался в башмаки и складки одежды. Ветер гнал его тонкими волнами, рисовал на земле полосы.

— Перваки! — голос Варги перекрывал ветер, гул, все мысли. — Ко мне!

Оливия пошла на голос.

Варга стояла в центре плаца, руки в боки, ноги на ширине плеч, лицо каменное. Ветер трепал седые волосы, выбившиеся из узла, но она будто этого не замечала. Серый мундир сидел идеально, ни одной лишней складки.

Рядом с ней толпились человек двадцать — драконы и наездники без пары, такие же серые, одинаковые, неприметные. Кто‑то переступал с ноги на ногу. Кто‑то тёр ладони о штаны. Кто‑то смотрел в землю.

— Смотреть сюда, — Варга не повышала голос, но его было слышно каждому. — Вы — отбросы. Вы — ничтожества. Вы не умеете летать, не умеете драться, не умеете даже толком обратиться.

Слова падали, как камни.

Она обвела взглядом строй.

Взгляд её был быстрый, острый, цепкий. Ни на ком не задержался надолго — только отметил, зафиксировал. Оливии показалось, что этот взгляд касается кожи, как холодный нож.

— Ваша задача — найти пару, — сказала Варга. — Не через год, не через два — сейчас. Чем дольше вы торчите на первом курсе, тем меньше шансов, что вы отсюда выберетесь.

Она посмотрела на Оливию.

Всего на секунду. Но Оливия почувствовала этот взгляд кожей — холодный, оценивающий, равнодушный. Как будто Варга примеряла её к какому‑то внутреннему списку: «выживет / не выживет».

— В манеж, — сказала Варга. — Покажете, на что способны.

Песок под ногами дрогнул.

Оливия вдохнула сухой, пыльный воздух и шагнула вперёд вместе со всеми.

ГЛАВА 7. СЕРЖАНТ ВАРГА

Манеж оказался огромным ангаром с песчаным полом и высокими стенами, исцарапанными когтями. Здесь пахло драконом — тем особенным, горьковатым запахом, который Оливия уже узнавала.

Оливия стояла у края песчаного поля и не видела противоположной стороны — край терялся в серой дымке, сливался с небом, и казалось, что песок уходит в бесконечность, в никуда, в пустоту.

Песок был везде.

Он лежал глубокий, рыхлый, вязкий — ноги утопали в нём по щиколотку, каждый шаг давался с трудом. Серо-жёлтый, мелкий, как мука, он забивался в башмаки, скрипел на зубах, оседал на ресницах. Оливия моргнула — песок посыпался с век, попал в глаз, защипало.

Она не стала тереть.

Варга стояла в центре.

Руки скрещены на груди, ноги на ширине плеч, спина прямая, как лезвие ножа. Форма на ней была серая, выцветшая до белизны на плечах и локтях, без знаков отличия, без нашивок, без единого намёка на звание или заслуги. Только чёрный дракон на груди — выжженный, не нашитый.

Лицо — каменное.

Оливия смотрела на это лицо и пыталась понять, сколько Варге лет. Пятьдесят? Шестьдесят? Морщины прорезали кожу глубоко, как трещины в пересохшей земле, — от крыльев носа к уголкам губ, от внешних уголков глаз к вискам, поперёк лба, вокруг губ. Но глаза были молодыми. Не возрастом — взглядом. Острым, цепким, немигающим.

Такими глазами смотрят на мишень перед выстрелом.

Вокруг Варги толпились перваки.

Оливия насчитала шестнадцать. Драконы и наездники без пары — отличить можно было по взгляду. У драконов взгляд был растерянный, затравленный, они жались друг к другу, искали опору. У наездников — оценивающий, скользящий, они уже просчитывали, кто из этих серых, песочных, некрасивых может стать их билетом в жизнь.

Девушка слева от Оливии дрожала.

Мелко, часто, как осиновый лист на ветру. Она была маленькая, худая, с мышиными волосами, собранными в жидкий хвостик. Пальцы вцепились в подол куртки, побелели.

Парень справа сжимал кулаки.

Костяшки побелели, кожа натянулась, вот-вот лопнет. Он смотрел прямо перед собой, не мигая, и Оливия видела, как ходит кадык на его шее — глотает страх, давится им, но не показывает.

— Вы здесь, — сказала Варга.

Голос у неё был не громкий. Но его слышали все — без напряжения, без усилия, просто каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходилось кругами.

— Потому что вас выбрали.

Она обвела взглядом строй. Ни на ком не задержалась дольше секунды.

— Не боги. Не судьба. Не ваши таланты.

Пауза.

— Просто кому-то из взрослых было лень искать добровольцев подольше.

Кто-то всхлипнул. Девушка слева зажала рот ладонью, затряслась сильнее. Парень справа стиснул кулаки так, что хрустнули суставы.

Оливия стояла неподвижно.

Она думала: «Она права».

Отец не искал добровольцев. Он нашёл мельника, который хотел спасти сына. Он заключил сделку. Два мешка муки и дочь.

Ни богов. Ни судьбы. Ни талантов.

— Дракон без управления, — продолжала Варга, — опасная скотина.

Она говорила ровно, без эмоций. Будто зачитывала сводку погоды. Будто обсуждала цены на зерно.

— Вы не умеете обращаться, — голос Варги звучал одновременно снаружи и внутри. — Не умеете летать. Не умеете слушать.

Она обвела взглядом строй.

— Сейчас я — ваша связь. Не потому что люблю вас. Потому что без меня вы в форме — слепые котята. Чужие команды не слышите. Свои мысли не можете передать.

Пауза.

— Это называется импринт. Техническая связь. Достаточная, чтобы вы не убились о стену. Но не достаточная, чтобы стать настоящей парой.

Она посмотрела на Оливию — и давление в затылке усилилось.

— Настоящая пара — это когда дракон слышит наездника без слов. Чувствует его страх, его боль, его намерения. Это не работа. Это...

Варга не договорила. Она перевела взгляд на Оливию.

Всего на секунду. Но Оливия почувствовала этот взгляд — холодный, оценивающий, как прикосновение лезвия к шее.

— Я научу.

Варга сделала паузу.

— Будете делать, что я скажу, — выживете. Не будете — искалечитесь или убьёте кого-то.

Она помолчала.

— Приятного мало. Но это не моя работа — быть приятной.

Она развернулась и пошла к краю манежа.

— Начинаем.

— Закройте глаза.

Оливия закрыла.

Тьма была тёплой, пульсирующей, как живое существо. Она слышала дыхание других перваков — кто-то дышал часто и поверхностно, кто-то задерживал воздух, боясь выдохнуть. Слышала ветер — он шуршал песком, гнал его по манежу мелкими волнами. Слышала собственное сердце.

— Не думайте о форме, — голос Варги был близко, хотя она стояла в десяти шагах. — Думайте о том, что вам тесно в этом теле.

Оливия попыталась.

Она представила, что кожа — это одежда, которую можно снять. Что кости — это каркас, который можно разобрать. Что мышцы — это глина, которую можно перелепить.

Ничего не произошло.

— Вы не чувствуете, — сказала Варга. — Вы думаете. Перестаньте думать.

Оливия стиснула зубы.

Как перестать думать? Мысли лезли в голову, как муравьи в банку с мёдом, — липкие, цепкие, бесконечные. «А вдруг не получится». «А вдруг я никогда не обращусь». «А вдруг меня отправят домой, и отец получит два мешка муки за бракованный товар».