Ложная луна

– Слезь! – прорычал Вейн, упираясь сапогом в бок связиста и рывком отдирая тварь руками.

Ощущение было омерзительным. Перчатки скользили по тёплой, вибрирующей слизи. Садовник был тяжёлым – килограммов двадцать мёртвого веса. Он не цеплялся лапами, у него их не было. Он держался за счёт вакуумного присоса всей поверхности брюха.

Вейн рванул изо всех сил. Раздался звук, похожий на то, как ногу вытаскивают из глубокой грязи – громкий, непристойный «чмок». Слизь потянулась толстыми, клейкими нитями, а затем лопнула.

Чёрный ком отделился от плеча Марка. Вейн, потеряв равновесие, отшатнулся и швырнул существо на землю, занося ногу для добивающего удара.

Но добивать было некого.

Едва коснувшись земли, Садовник перестал быть существом. Он не корчился, не пытался уползти. Чёрный глянец его шкуры мгновенно помутнел, став серым и матовым, как старый асфальт. Тело опало, потеряв форму. То, что секунду назад было упругой мышцей, превратилось в бесформенную кучу биомассы, похожую на сдувшийся мяч.

Вейн замер с поднятой ногой. Он смотрел на серую лужу, которая быстро высыхала на воздухе, покрываясь трещинами.

Это была не смерть. Живые существа так не умирают. Так ломаются приборы, когда из них выдергивают шнур питания.

– Помогите мне! – крик Роан вывел его из ступора.

Биолог и Механик уже были рядом с Марком. Они не били тварей – они поняли раньше Вейна, что бить бесполезно. Они отдирали их.

Это напоминало не битву, а безумный, грязный демонтаж. Лира, рыча от натуги, тянула на себя длинного, плоского слизня, обвившего грудь Марка. Тварь податливо растягивалась, как резина, но не отпускала.

– Тяни! – скомандовала Роан, поддевая край присоски монтировкой.

Лира рванула. Слизень отлепился с тем же влажным звуком разрываемой плоти. Он шлёпнулся на мох и тут же посерел, превращаясь в прах.

Вейн бросился помогать. Он схватил двух мелких тварей, облепивших левую руку связиста. Они были тёплыми. Сквозь перчатки он чувствовал их вибрацию – ровную, машинную. Они не сопротивлялись. Они полностью игнорировали агрессию. Вейн для них не существовал. Для них существовала только задача: покрывать, греть, вводить секрет.

– Убирайтесь! – Вейн срывал их одну за другой, отбрасывая в сторону.

Вокруг Марка росла куча серого мусора. Это выглядело жалко. Никакого героического спасения. Они просто обдирали гигантскую, живую струпью. Они сражались не с монстрами, а с медицинской повязкой, которая присохла к ране.

– Ноги! – крикнул Вальд. – Освободите ноги!

Самый большой клубок был внизу. Там, где должна была быть ампутированная голень, Садовники сплелись в плотный узел. Они создали живой протез, замещая собой отсутствующую плоть.

Вейн схватил верхнего слизня. Тот был огромным, толстым, как удав. Капитан упёрся коленом в бедро Марка и потянул.

На секунду ему показалось, что он сейчас оторвёт связисту ногу окончательно. Сцепление было чудовищным. Садовники вросли друг в друга, образуя единый монолит.

– Режь! – крикнула Роан. – Вейн, режь их! Они не чувствуют боли!

Капитан выхватил нож. Лезвие из углеродистой стали вошло в чёрную плоть без сопротивления, как в масло. Ни крови, ни ихора. Только прозрачная сукровица. Тварь не дёрнулась. Разрезанные половинки просто развалились в стороны, мгновенно теряя цвет и упругость.

Вейн рубил и рвал. Он потрошил этот живой кокон, чувствуя, как его руки по локоть уходят в тёплую, дрожащую слизь. Его тошнило от тактильного контакта, от податливости врага, от того, как легко эти существа позволяли себя убивать.

Они были одноразовыми. Расходный материал. Инструменты. Биологический пластилин, из которого Сущность лепила то, что ей было нужно.

Последний кусок чёрной плоти отвалился от культи Марка и упал на землю, рассыпаясь в пыль.

Связист, лишившись поддержки, рухнул вперёд.

Вейн успел подхватить его у самой земли. Тело Марка было тяжёлым, обмякшим, скользким от слизи.

– Марк! Марк, ты меня слышишь? – Вейн тряхнул его, заглядывая в лицо.

Глаза связиста были открыты. Зрачки расширены до предела, радужки почти не видно. Он смотрел сквозь Вейна, сквозь серое небо, сквозь этот мир.

– А-а-а… – из горла Марка вырвался звук.

Это не было словом. Это был даже не крик боли. Это был звук абсолютного, животного непонимания. Стон человека, который проснулся и обнаружил, что его тело больше ему не принадлежит.

Он начал биться в руках капитана. Вяло, нескоординированно, как пьяный или контуженный. Его руки царапали воздух, пытаясь оттолкнуть невидимую тяжесть.

– Держи его! – крикнула Роан, бросаясь к ногам. – Лира, аптечку! Седативное!

Вейн сжал Марка в объятиях, блокируя его руки. Он прижал голову связиста к своей груди, чувствуя, как того бьёт крупная дрожь. Слизь с тела Марка пропитала комбинезон капитана, липкая, пахнущая сладковатой химией.

– Всё, всё, тихо, – шептал Вейн, не зная, кого он успокаивает – Марка или себя. – Мы их убрали. Их нет. Всё чисто.

Марк затих так же внезапно, как и начал биться. Он обмяк, повис на Вейне тряпичной куклой. Только дыхание – хриплое, булькающее – говорило о том, что он жив.

Вейн поднял голову.

Группа стояла вокруг них кольцом. Тяжело дышащие, испачканные в серой пыли и прозрачной слизи люди. У Вальда дрожали губы. Лира вытирала руки о штанину, оставляя на ткани мокрые разводы, и на её лице было написано брезгливое недоумение.

Вокруг них, на фиолетовом мху, валялись куски серой, похожей на папье-маше массы.

Десятки существ. Килограммы биомассы.

И ни одной капли крови.

Ни одного трупа в привычном понимании.

Это выглядело как свалка использованной упаковки. Как груда грязных бинтов, которые сорвали с пациента и бросили на пол операционной.

Тишина вернулась в долину. Гудение исчезло. Садовники выполнили свою функцию и были утилизированы.

– Что это было? – голос Вальда прозвучал плоско в неподвижном воздухе. – Почему они не дрались?

Вейн посмотрел на свои руки, покрытые высыхающей слизью. Он чувствовал себя идиотом. Он готовился к войне. Он поднял людей в атаку. Он был готов умереть, защищая товарища.

А защищать было не от кого.

– Потому что мы не враги, – сказал Вейн, чувствуя горечь во рту. – И они не солдаты.

Он перевёл взгляд на Марка. Связист дышал ровно, впав в какое-то подобие транса. Его комбинезон был растворен во многих местах, обнажая кожу.

И тут Вейн заметил.

Он ожидал увидеть раны. Следы присосок. Химические ожоги от пищеварительных ферментов. Гематомы от сжатия.

Но кожа Марка была чистой.

Слишком чистой.

– Роан, – позвал Вейн. Голос его стал тихим и очень спокойным. – Посмотри на него.

Биолог опустилась на колени рядом с ними. Она включила фонарик, хотя света было достаточно. Луч скользнул по шее Марка, по плечу, с которого Вейн только что содрал огромного слизня.

– Ни царапины, – прошептала Роан. Она провела пальцем по коже связиста. – Нет воспаления. Нет покраснения.

Она перевела луч ниже. Туда, где была рана.

Вейн почувствовал, как желудок делает кульбит.

Там, где вчера был рваный, обрубленный кусок мяса, замотанный в термоткань… там, где торчала кость и сочилась кровь…

Там больше не было раны.

– Этого не может быть, – выдохнула Лира, заглядывая через плечо биолога.

Вейн смотрел и понимал: то, что они сделали, не было спасением.

Они прервали процедуру.

Они ворвались в реанимацию и разбили аппарат жизнеобеспечения, думая, что он душит пациента.

– Мы идиоты, – сказал Вейн, глядя на кучу мёртвых Садовников. – Мы просто идиоты с дубинами.

Глава 23. Результат

Эстель Роан оттолкнула капитана плечом. В этом движении не было неуважения к субординации, только холодный, сфокусированный императив врача, который отодвигает постороннего от операционного стола. Сейчас Вейн был посторонним. Его винтовка, его паранойя, его командный голос – всё это было бесполезно.

Здесь требовалась не баллистика, а биология.

– Отойди, – бросила она, не глядя на Вейна. – Дай мне свет.

Марк сидел на земле, привалившись спиной к валуну. Он больше не бился. Шок отступил, сменившись вязкой, наркотической апатией. Его голова запрокинулась, рот был полуоткрыт, глаза следили за проплывающими низкими облаками, но вряд ли что-то видели.

Роан опустилась перед ним на колени. Земля вокруг была усеяна серыми ошметками – всё, что осталось от Садовников. Сладковатый, приторный запах разлагающейся органики бил в нос, смешиваясь с запахом озона.

– Лира, держи его плечи, – скомандовала Роан. – Если начнется болевой шок, он может дернуться.

Механик послушно зашла со спины, положив руки на плечи связиста. Пальцы Лиры дрожали.

Роан перевела взгляд на правую ногу Марка. Точнее, на то, что от неё осталось.

Она помнила вчерашний день. Она помнила хруст, с которым гермодверь шлюза перебила берцовую кость. Она помнила фонтан артериальной крови, который ей пришлось останавливать жгутом, буквально вгрызаясь пальцами в мягкие ткани, чтобы пережать бедренную артерию. Это была травматическая ампутация четвертой степени. Рваная рана, раздробленная кость, лохмотья мышц, грязь, попавшая в канал.

По всем законам медицины, сегодня Марк должен был лежать в лихорадке, балансируя на грани сепсиса. Рана должна была быть отекшей, багрово-синей, сочащейся сукровицей.

Но сейчас нога была покрыта слоем густой, прозрачной слизи. Это было похоже на то, как если бы ногу окунули в чан с густым столярным клеем или амниотической жидкостью.

– Дай тряпку, – Роан протянула руку, не оборачиваясь.

Вейн вложил ей в ладонь кусок ветоши из своего набедренного кармана.

Роан глубоко вздохнула, готовясь к тому, что увидит. Она ожидала увидеть некроз. Садовники могли занести инфекцию, могли начать переваривать ткани. Она приготовилась к запаху гангрены.

Она поднесла тряпку к колену и с силой провела вниз, стирая слизь.

Вязкая субстанция поддалась неохотно, скатываясь в желеобразные комки. Роан вытерла еще раз, очищая кожу от колена до самого низа.

И замерла.

Тряпка выпала из её пальцев.

– Что там? – хрипло спросил Вейн, нависая над ней. – Гангрена?

– Нет, – голос Роан был пустым. – Нет.

Под слоем грязи не было ни воспаления, ни швов, ни струпьев. Там была кожа.

Чистая. Розовая. Абсолютно здоровая кожа.

Роан моргнула, пытаясь совместить картинку в мозгу с реальностью. Этого не могло быть. Прошло меньше восьми часов. Даже в камере регенерации высшего класса, накачанной стволовыми клетками и факторами роста, на первичное закрытие такой раны ушли бы недели. Организм просто не способен синтезировать столько белка за одну ночь. Это противоречит законам термодинамики. Чтобы вырастить такой объем ткани, Марк должен был сожрать слона, а его температура должна была подскочить до шестидесяти градусов. Он должен был сгореть от метаболического разгона.

Но он был здесь. Живой. И его нога выглядела… новой.

Роан протянула руку. Ей нужно было тактильное подтверждение. Может быть, это галлюцинация? Может быть, слизь содержит психотропы?

Она коснулась кожи чуть ниже колена.

Теплая. Упругая. Гладкая.

Слишком гладкая.

Роан провела пальцем вниз, к тому месту, где нога заканчивалась. Там, где вчера зияла рваная рана до самой кости, теперь была гладкая, ровная поверхность. Кожа стягивала бедро идеально ровно, без единой складки, без единого рубца.

– Это невозможно, – прошептала она. – Где шрам?

– Роан? – позвала Лира. – Что не так?

– Всё не так! – Роан схватила ногу Марка двумя руками, подтягивая ближе к свету. – Смотрите. Смотрите внимательно.

Она ткнула пальцем в границу, где старая кожа переходила в новую.

– Вот здесь, – она провела ногтем по едва заметной линии чуть выше колена. – Видите? Сверху – его кожа. Загар, волоски, поры, старый шрам от ожога, который он получил на корабле. Обычная человеческая кожа.

Она сместила палец ниже, на розовый участок.

– А теперь здесь.

Роан наклонилась так низко, что почти касалась носом колена связиста. Её глаза, привыкшие работать с микроскопом, фиксировали детали, которые остальные могли упустить.

На новой коже не было рисунка.

Вообще.

Ни пор, через которые тело дышит и выводит пот. Ни крошечных морщинок на сгибах. Ни волосяных фолликулов. Ни папиллярных линий.

Это была не кожа. Это был биополимер, имитирующий кожу. Гладкий, как пластик, однородный, как латексная перчатка. Он был теплым, под ним пульсировала кровь, но сам по себе он был… мёртвым. Или, скорее, искусственным.

Это была «зловещая долина» во плоти. Это выглядело как нога дорогой куклы, пришитая к живому человеку.

– Они не вылечили его, – тихо сказала Роан, чувствуя, как холодный ужас поднимается по позвоночнику. – Они его отреставрировали.

– Отреставрировали? – переспросил Вальд, подходя ближе.

– Как старую мебель, – Роан подняла на него взгляд. В её глазах стоял страх учёного, который увидел нарушение фундаментальных констант. – Если у тебя дырка в обивке, ты не ждешь, пока ткань срастется. Ты ставишь заплатку. Идеальную, новую заплатку.

Она снова повернулась к Марку.

– Марк, ты меня слышишь?

Связист медленно кивнул. Его взгляд прояснился, хотя зрачки всё ещё были расширены.

– Болит? – спросила она, нажимая пальцем на самый центр культи, туда, где нервные окончания должны были кричать от любого прикосновения.

– Нет, – голос Марка был тихим, удивленным. – Щекотно.

– Щекотно, – повторила Роан.

Она взяла его ногу за икру – там, где мышцы были восстановлены – и согнула в колене.

Сустав сработал идеально. Ни хруста, ни сопротивления, ни ограничения подвижности. Связки были новыми. Мышцы сокращались мягко и беззвучно.

– Попробуй сам, – приказала она. – Согни ногу.

Марк нахмурился, концентрируясь. Мышца под розовым пластиком напряглась, колено легко согнулось.

Всё работало. Механика была безупречной.

Но это была не его нога.

Роан отпустила конечность и вытерла руки о штаны, словно испачкалась в чем-то грязном. Хотя руки были чистыми.

– Это не регенерация, – сказала она, обращаясь к Вейну. – Регенерация восстанавливает тебя таким, какой ты есть. С твоими дефектами, с твоей историей. А это… – она кивнула на розовый глянец, – это заводской стандарт. Они стерли травму. Но вместе с травмой они стерли его биологическую идентичность.

– Ты хочешь сказать, что это не его клетки? – Вейн присел рядом, разглядывая аномалию.

– Клетки, вероятно, совместимы. Иначе началось бы отторжение. Но структура… – Роан покачала головой. – У этой кожи нет прошлого. Она не старела. Она не загорала на солнце. Она создана пять минут назад по лекалу «человек стандартный».

Она посмотрела на руки Марка. Там, где Вейн содрал мелких Садовников, тоже были пятна новой кожи. Розовые, гладкие острова на загорелых, обветренных руках.

– Они латают нас, – сказала Роан. – Но они не понимают, что такое человек. Для них мы просто биомасса, которую нужно держать в целостности. Шрам – это повреждение? Убрать. Родинка – это пигментный дефект? Убрать.

Она представила, что будет, если Садовники доберутся до лица. Исчезнут ли морщины вокруг глаз? Исчезнет ли шрам на подбородке? Станет ли лицо гладкой, розовой маской без пор и выражений?

– Это эффективно, – заметил Вальд. В его голосе звучала странная смесь ужаса и восхищения инженера. – За восемь часов… Полная функциональность. Никакой реабилитации.

– Это чудовищно, – отрезала Роан. – Это не лечение, Торен. Это ремонт. Ты понимаешь разницу? Когда ты лечишься, ты остаешься собой. Когда тебя ремонтируют, ты становишься запчастью.

Марк вдруг пошевелился. Он поднял руку и посмотрел на своё запястье, где розовое пятно новой кожи перекрывало старую татуировку – маленькую цифру, номер его первого отряда.

Татуировки больше не было.

Новая кожа была чистой.

– Они стерли номер, – прошептал Марк. Он потер место пальцем, словно пытаясь стереть розовый налет и вернуть чернила. – Мой номер… Его нет.

Роан увидела, как его дыхание участилось. Это было страшнее боли. Потерять часть тела – это травма. Потерять знак отличия, потерять метку, которая говорит «это я» – это стирание личности.

– Спокойно, – Вейн перехватил руку связиста. – Это просто кожа, Марк. Ты жив. Это главное.

– Жив? – Марк поднял на капитана глаза, полные слез. – Посмотри на это, Вейн. Это не я. Это кусок резины.

Роан встала. Её колени дрожали. Она смотрела на безупречную, глянцевую поверхность, закрывшую рану, и понимала, что Садовники сделали нечто худшее, чем убийство.

Они нарушили целостность времени. Тело – это летопись. Каждый шрам, каждая морщина – это запись о прожитом дне. Садовники стерли запись. Они откатили систему назад, к заводским настройкам, уничтожив опыт.

Если они продолжат «лечить» их так же… через месяц от экипажа не останется ничего, кроме группы идеально здоровых, гладких, стерильных манекенов. Без шрамов. Без памяти. Без прошлого.

– Вейн, – позвала она тихо.

Капитан поднял голову. Его лицо было жестким, скулы напряжены. Он тоже это понял. Он смотрел на «чудо исцеления» с тем же выражением, с каким смотрел бы на поддельный документ.

– Ты говоришь, оно не чувствует боли? – спросил Вейн, медленно поднимаясь.

– Нервные окончания есть, реакция есть, – ответила Роан осторожно. – Но болевой порог, похоже, изменен. Или блокирован.

– И оно прочное?

– Выглядит прочным.

Вейн кивнул. Его рука скользнула к поясу. Щелкнула застежка ножен.

– Что ты делаешь? – Роан шагнула к нему, но остановилась, увидев его взгляд.

Вейн достал нож. Тот самый, которым он срезал Садовников. Лезвие было ещё влажным от слизи, но остроты не потеряло.

– Это не наша кожа, – сказал капитан. – Это подарок от Хозяина. А я не люблю подарки, которые нельзя проверить.

Он шагнул к Марку.

– Сиди смирно, Марк. Я должен знать, из чего мы теперь состоим.

Связист вжался в камень, глядя на нож. Но он не сопротивлялся. В этом мире, где его собственное тело предало его, став чужим, нож в руке командира казался единственной честной, понятной вещью.

Вейн наклонился над идеальной, розовой культей. Лезвие зависло в сантиметре от глянцевой поверхности, в которой не было ни одной поры.

Глава 24. Научный подход

Александр Вейн отошёл от группы на десять шагов. Этого было достаточно, чтобы создать зону отчуждения, но оставаться в поле зрения. Он чувствовал спиной взгляды команды – испуганные, непонимающие. Они смотрели на него как на человека, который решил окончательно сойти с ума.

Но Вейн был абсолютно, кристально трезв.

Он стряхнул с лезвия ножа остатки серой слизи, оставшейся от «кокона» Марка. Углеродистая сталь блеснула в ровном, бестеневом свете утра. Это был простой инструмент. Честный. В мире, где всё меняло форму и лгало, кусок заточенного металла оставался константой.

Вейн закатал рукав комбинезона на левой руке. Обнажилось предплечье – бледная кожа, тёмные волосы, старый шрам от ожога плазмой, полученный ещё в учебке.

– Не подходить, – бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос звучал сухо, как приказ в боевой рубке.

Он должен был проверить гипотезу. Роан сказала: «Они нас ремонтируют». Вейн хотел знать протокол этого ремонта. Какова скорость реакции? Какой триггер запускает процесс? Можно ли отменить команду?

Он приставил острие ножа к внутренней стороне предплечья, там, где вены просвечивали синей сеткой.

Никакого мазохизма. Никакого желания боли. Только калибровка.

Вейн нажал. Лезвие вошло в плоть легко. Он провёл черту длиной в пять сантиметров – неглубокую, чтобы не задеть артерию, но достаточную, чтобы система зафиксировала нарушение целостности оболочки.

Боль была резкой, горячей, отрезвляющей. Красная линия мгновенно набухла, и первая капля крови сорвалась вниз, упав на фиолетовый мох.

Вейн не поморщился. Он смотрел не на руку. Он смотрел на мир вокруг.

– Отмена, – произнёс он громко, чётко артикулируя каждый звук. – Я запрещаю вмешательство. Протокол стоп.

Тишина.

Серое небо оставалось безучастным. Камни молчали. Кровь продолжала течь, стекая по запястью горячей струйкой.

Сущность игнорировала голосовые команды. Для неё слова «боль», «нет», «стоп» были просто акустическим шумом. Она не понимала языка. Она понимала только сигнатуру повреждения.

Вейн ждал. Секунда. Две. Три.

Слева, в метре от его ботинка, мох шевельнулся.

Это не было движением ветра. Почва вспучилась, словно под ней лопнул пузырь. Из фиолетовой поросли отделился комок материи. Он был маленьким – не больше человеческого пальца. Чёрный, влажный, глянцевый.

Малый Садовник.

Это был даже не организм, а скорее автономный модуль. Живой пластырь. Биологическая ампула с ножками.

Существо не имело глаз, не имело головы. Оно просто зафиксировало химический маркер крови в воздухе и активировалось.

– Стоять! – рявкнул Вейн, направляя на тварь острие ножа. – Назад!

Садовник проигнорировал угрозу. Он не знал страха. У него не было инстинкта самосохранения, потому что его единственной целью было самопожертвование.

Тварь сжалась, как пружина, и прыгнула.

Вейн мог бы сбить её в полёте. Мог бы раздавить ботинком. Но он не стал. Эксперимент требовал завершения цикла.

Чёрный комок шлёпнулся прямо на кровоточащий порез.

Удар был мягким, влажным. Вейн ожидал укуса, жжения, проникновения. Но почувствовал только холод. Ледяной, пронизывающий холод, который мгновенно заморозил нервные окончания.

Боль исчезла.

В ту же секунду.

Вейн поднёс руку к лицу, наблюдая за процессом с холодным, отстранённым интересом вивисектора, который сам лежит на столе.

Малый Садовник распластался по ране. Его чёрное тело потеряло форму, растекаясь, как густая нефть. Оно заполнило порез, проникло вглубь, смешиваясь с кровью. Границы между существом и рукой капитана стёрлись.

Это выглядело как ускоренная съёмка заживления, прокрученная вперёд в тысячу раз.

Чёрная субстанция начала светлеть. Она впитывалась. Она отдавала себя без остатка. Садовник не лечил рану – он становился новой плотью, заполняя собой пустоту.

Вейн чувствовал странное давление внутри руки – не механическое, а осмотическое. Словно в его вены под давлением закачивали монтажную пену.

– Ресурс, – прошептал он. – Ты просто расходник.

Прошло семь секунд.

Всё закончилось.

На руке Вейна, там, где только что была кровоточащая рана, лежала сухая, серая корка. Это было всё, что осталось от Садовника. Его жизненная сила, его материя, его энергия – всё ушло внутрь. Снаружи осталась только пустая оболочка, хитиновая шелуха.

Вейн стряхнул её пальцами правой руки. Серая пыль осыпалась на землю, смешиваясь с такой же пылью, оставшейся от «кокона» Марка.

Под коркой была кожа.

Вейн поднёс руку к глазам, щурясь в сером свете.

Порез исчез. Края раны были стянуты идеально, без малейшего зазора. Новая полоска ткани была узкой – всего три миллиметра шириной, – но она разительно отличалась от остальной руки.

Она была розовой. Гладкой. Блестящей.

Она выглядела как полоска расплавленного пластика, застывшего в форме плоти.

Вейн провёл пальцем по месту бывшей раны. Никакой чувствительности. Онемение. Словно этот участок тела больше не был подключён к его нервной системе напрямую, а работал через посредника.

– Работает, – констатировал он вслух.

Он посмотрел на нож, всё ещё зажатый в правой руке. На лезвии засохла его кровь – единственное доказательство того, что рана вообще была.

Система была безупречна и тупа.

Она не различала случайную травму и намеренный порез.

Она не слушала приказы.

Она просто патрулировала периметр плоти и заделывала пробоины любым доступным материалом.

Вейн понял иерархию. Он здесь не капитан. Он – сложный, хрупкий механизм, который нужно обслуживать, чтобы он продолжал функционировать. А Садовники – это тюбики с герметиком, которые мир выдавливает по мере необходимости.

Он вытер нож о штанину и убрал его в ножны. Щелчок фиксатора прозвучал как точка в конце уравнения.

– Вейн? – окликнула его Роан. Она стояла в десяти шагах, наблюдая за ним с выражением ужаса и профессионального любопытства. – Ты в порядке?

Капитан посмотрел на свою левую руку. На розовый шрам, который не был шрамом.

– Я – да, – ответил он, разглядывая гладкую полоску.

Взгляд его зацепился за одну деталь. Мелочь, которую можно было заметить только с близкого расстояния. Там, где новая, идеальная кожа соприкасалась со старым, грубым шрамом от ожога, произошёл сбой стыковки.