Пустой

– Я понял.

Повернулся и пошёл прочь.

– Кларк! – окликнула Лира.

Он не обернулся.

– Кларк, стой!

Он шёл. Медленно, но ровно. Не бежал. Не плакал. Просто шёл – к сараю, где ночевал последнюю неделю. К своему новому дому.

Эйнар дёрнулся было за ним, но рука жены легла на его запястье.

– Не надо, – мягко сказала она. – Ему нужно время. Мы заберём его потом, когда всё утрясётся.

Эйнар посмотрел на неё. Хотел что-то сказать, но раздумал. Кивнул.

– Трогаем, – скомандовал он.

Телега скрипнула, качнулась и покатилась по пыльной дороге прочь от деревни.

Лира и Мира сидели в телеге и смотрели назад, на удаляющиеся дома. Мира плакала, уткнувшись в плечо сестры. Лира сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Они не видели, как маленькая фигурка остановилась у сарая и обернулась.

Кларк смотрел вслед уезжающей телеге долго. Очень долго.

Пока она не скрылась за горизонтом.

Пока пыль не осела.

Пока ветер не унёс последние звуки.

Потом он зашёл в сарай, закрыл за собой дверь, сел в угол на старую попону и уставился в одну точку.

Он не плакал.

Слёзы кончились ещё неделю назад.

В деревне его никто не тронул в тот день. Соседи делали вид, что не замечают. Дети не швыряли камни. Даже собаки не лаяли.

Он стал невидимым.

Пустым.

Как его магия.

К вечеру пошёл дождь. Холодный, осенний, злой. Крыша сарая протекала в трёх местах. Кларк сидел в самом сухом углу, подтянув колени к груди, и слушал, как капли стучат по старому дереву.

Где-то далеко, за горизонтом, его семья ехала к новой жизни.

Без него.

– Ничего, – прошептал он в темноту. – Я справлюсь.

Он не знал, правда это или нет.

Но выбора у него не было.

Глава 4. Хлеб насущный

Первая ночь в сарае запомнилась холодом.

Кларк проснулся на рассвете, продрогший до костей. Старая попона почти не грела, а дырявая крыша напустила столько холода, будто специально собирала его со всей округи.

Он лежал, сжимаясь в комок, и слушал, как где-то далеко поют петухи. У соседей. У тех, у кого есть дом, семья, тёплая постель.

У тех, кто не он.

Потом вспомнил: есть надо.

Рынок был единственным местом, где можно было раздобыть еду. Кларк знал это. Он также знал, что денег у него нет. Что менять ему нечего. Что продавцы гоняют таких, как он, пинками и палками.

Но попробовать стоило.

Он вышел из сарая, умылся холодной водой из бочки, пригладил вихры и зашагал к центру деревни.

Рынок уже шумел. Кричали торговки, мычали коровы, кудахтали куры, пахло свежим хлебом, жареным мясом и ещё чем-то сладким, отчего у Кларка свело живот.

Он остановился у прилавка с пирожками. Женщина в чистом переднике ловко переворачивала их на сковороде, золотистые, румяные, с хрустящей корочкой.

– Чего встал? – рявкнула она, заметив его. – Денег нет – проваливай!

Кларк отошёл. К другому прилавку. К третьему.

Везде было одно и то же: взгляд, оценивающий его дешёвую одежду, грязные ногти, худобу. И равнодушное: "Пошёл вон".

Он уже собрался уходить, когда увидел старуху, торгующую овощами. Морковь, лук, пара кочанов капусты, горстка сморщенных яблок.

Она дремала на своём стуле, прикрыв глаза.

Кларк подошёл ближе. Протянул руку к одному яблоку.

– Руку оторву, – не открывая глаз, сказала старуха.

Он отдёрнул руку.

– Я… я не воровать. Я помочь хочу.

Старуха приоткрыла один глаз.

– Чего?

– Помочь, – повторил Кларк. – Я могу… ну… товар разложить. Или воды принести. Или… или что скажете. А вы мне за это… яблоко. Одно.

Старуха смотрела на него долго. Потом хмыкнула.

– Хитрый, – сказала она. – Ладно. Вон те ящики перетаскай в телегу. Получишь яблоко.

Кларк перетаскал. Десять ящиков, каждый выше его самого. Руки стёр в кровь, спину надорвал, но перетаскал.

Старуха протянула ему яблоко. Одно. Самое мелкое, подгнившее с боку.

– На. И не появляйся больше.

Кларк взял яблоко. Поклонился. Ушёл.

Яблоко он съел в два укуса, вместе с гнилью.

День за днём он учился выживать.

Рынок больше не пускал – продавцы запомнили его и гнали сразу, едва завидев. Пришлось искать другие способы.

Река. В ней водилась рыба – мелкая, костлявая, но съедобная. Кларк пробовал ловить её руками, как делали деревенские мальчишки. У него не получалось – рыба ускользала быстрее, чем он успевал схватить.

Тогда он сделал острогу.

Долго искал подходящую палку – прямую, крепкую, не слишком тяжёлую. Нашёл у забора старой кузницы, отломал сухие ветки. Ножом, который когда-то подарил отец, заточил конец. Долго строгал, пока не получилось остриё – кривое, неровное, но остриё.

Первый бросок – мимо.

Второй – мимо.

Третий – мимо.

Четвёртый – мимо.

На пятый день он поймал первую рыбу. Маленькую, с его ладонь. Она билась на остроге, сверкала чешуёй, и Кларк смотрел на неё и не верил, что у него получилось.

Вечером он жарил её на костре за сараем. Рыба подгорела, была горькой и пахла дымом.

Это была самая вкусная еда в его жизни.

Лук он подсмотрел у соседского мальчишки.

Тот ходил по двору с самодельным луком, стрелял по мишеням – по старому мешку, набитому сеном. Стрелы летели криво, но мальчишка довольно смеялся и бежал их собирать.

Кларк смотрел из-за забора и запоминал.

Лук можно сделать из гибкой ветки. Тетиву – из скрученной верёвки или сухожилий. Стрелы – из прямых прутьев.

Он искал неделю. Подходящую ветку для лука нашёл в подлеске у пустоши – гибкую, упругую, не сломалась, когда он попробовал согнуть. Тетиву свил из верёвки, которую нашёл на свалке – старую, гнилую, но другую взять было негде.

Стрелы строгал из орешника. Долго выравнивал, снимал кору, затачивал концы. Оперения не было – стрелы летели криво, но хоть как-то.

Первый выстрел лук не выдержал – тетива лопнула. Кларк заплакал от злости, но быстро вытер слёзы и начал заново.

Второй лук получился лучше. Тетиву он сделал из нескольких верёвок, свитых вместе. Стрелы обжёг на костре, чтобы стали твёрже.

Он стрелял каждый день. В дерево, в стену сарая, в старый пень. Сначала стрелы летели куда угодно, только не в цель. Потом – чуть ближе. Потом – ещё ближе.

Через месяц он мог попасть в дерево с десяти шагов.

Через два – в ствол, а не в ветки.

Через три – туда, куда целился.

Земледелие оказалось сложнее.

Кларк смотрел, как соседи пашут, сеют, полют, поливают. Он видел их счастливые лица, когда вырастали первые всходы. Слышал, как они смеются, работая вместе – муж, жена, дети.

Он прятался за заборами и смотрел.

У него не было земли. Не было семян. Не было инструментов.

Но был маленький клочок пустыря за сараем – ничейный, заросший бурьяном.

Кларк решил попробовать.

Он выдёргивал сорняки руками. Корни не поддавались, рвали ладони, но он выдёргивал. Потом нашёл старую, сломанную тяпку на свалке – наточил о камень, привязал к палке.

Долбил землю три дня. Спина болела, руки дрожали, но клочок земли стал мягче.

Семена он собирал где придётся. Выковыривал из старой тыквы, вытрясал из сухих головок подсолнуха, находил на огородах, когда никто не видел – не воровал, просто подбирал то, что упало.

Посадил. Поливал из старой кружки, таская воду из реки за полем. Бегал туда-сюда по двадцать раз на дню.

Ждал.

Неделя – ничего.

Две – ничего.

Три – ничего.

Он уже решил, что всё пропало, когда увидел первый росток. Маленький, зелёный, пробивающийся сквозь сухую корку земли.

Кларк упал на колени и смотрел на него, боясь дышать.

Растёт.

Но тяжелее всего были вечера.

Когда работа заканчивалась, когда темнело и нечего было делать, он садился у сарая и смотрел на деревню.

Горели огни в окнах. Двигались тени – отец садился ужинать, мать накрывала на стол, дети бегали вокруг. Слышался смех. Иногда доносились обрывки песен.

Кларк смотрел на эти тёплые, живые окна и вспоминал.

Как мама чесала ему голову перед сном. Как папа сажал на плечи и нёс через лужу. Как Лира учила его свистеть, а Мира тайком подсовывала лишний кусок пирога.

Он смотрел на чужие счастливые семьи и не плакал.

Слёз давно не было.

Была только пустота внутри. Та самая, о которой говорила Мира. Пустота, в которой не было магии.

Но в которой, оказывается, могло поместиться много чего другого.

Например, умение ждать.

Умение терпеть.

Умение выживать.

– Ничего, – шептал он в темноту. – Я справлюсь.

Он всегда это говорил.

И почти уже верил.

Однажды вечером к сараю пришла собака.

Старая, худая, трёхногая – видно, что её тоже выгнали. Она легла у двери и заскулила.

Кларк вышел. Посмотрел на неё.

– Тоже никому не нужен?

Собака вильнула обрубком хвоста.

Кларк подумал. Еды в обрез. Рыбы на сегодня поймал всего две, одну уже съел. Вторую планировал на завтра.

Он разломил вторую рыбу пополам. Половину протянул собаке.

– На. Жить будем вместе. Если хочешь.

Собака съела рыбу в один миг и лизнула ему руку.

Впервые за долгое время Кларк улыбнулся.

– Дурень ты, – сказал он собаке. – Меня зовут Кларк. А тебя как?

Собака гавкнула.

– Значит, Дурень. Хорошее имя.

Он лёг на попону. Собака устроилась рядом, прижавшись тёплым боком.

В сарае стало чуть меньше холода.

Чуть меньше пустоты.

Конец главы 4.

Глава 5. Читая землю

Всё началось с Дурня.

Собака, старая и трёхногая, оказалась полезнее, чем Кларк мог представить. Она не умела охотиться – слишком хромая, слишком медленная. Но она умела находить.

– Ты куда? – спросил Кларк утром, когда Дурень, подняв обрубок хвоста, затрусил к пустоши.

Собака оглянулась, гавкнула и потрусила дальше.

Кларк пошёл за ней.

Дурень привёл его к старому руслу пересохшего ручья. Там, в яме под корягой, лежал дохлый заяц. Наполовину съеденный, вонючий, но явно свежее, чем вчерашний улов.

– Фу, – поморщился Кларк. – Это же тухлое.

Дурень согласно гавкнул и принялся за трапезу.

Кларк собрался уходить, но что-то его остановило. Следы. Вокруг коряги земля была истоптана – не только собачьими лапами.

Он присел на корточки.

Отпечатки. Много. Одни – маленькие, с когтями, вели к заячьей норе неподалёку. Другие – покрупнее, с длинными пальцами, пересекали русло и уходили в сторону леска.

Кларк смотрел на них и не понимал, что видит.

Но что-то внутри щёлкнуло.

Надо запомнить.

В следующий раз он пошёл к ручью специально.

Взял с собой кусок угля из погасшего костра и обрывок старой холстины. Подошёл к следам, которые нашёл вчера, и попытался их срисовать.

Получалось плохо. Уголь крошился, холстина рвалась, а следы на земле были совсем не похожи на те каракули, что выходили у него.

– Бестолочь, – пробормотал Кларк. – Даже следы нарисовать не могу.

Дурень, наевшийся вчера до отвала, сидел рядом и смотрел на него с сочувствием.

– Что? – огрызнулся Кларк. – Думаешь, у тебя бы лучше вышло?

Собака зевнула.

Кларк вздохнул, отложил уголь и просто уставился на следы. Долго. Пытался понять, почему они выглядят именно так.

Маленькие, с когтями – заячьи. Он знал, как выглядят зайцы. Значит, эти следы – заячьи. Просто.

Большие, с длинными пальцами… кто это может быть? Птица? Нет, у птиц пальцы тоньше. Собака? У Дурня подушечки круглые, а тут овальные. Лиса? Он видел лису один раз, мельком, не запомнил лапы.

– Ладно, – решил он. – Буду просто смотреть. Каждый день.

Он приходил к ручью каждое утро.

Сначала просто смотрел. Потом начал замечать: следы меняются. Одни исчезают, появляются новые. Старые затягивает песком, размывает утренней росой.

Через неделю он мог отличить заячий след от лисьего – лиса оставляла более вытянутые отпечатки, и когти у неё были острее.

Через две – научился определять, в какую сторону бежал зверь. Носок глубже вдавливается в землю при толчке.

Через три – понял, что можно узнать даже примерный вес. Чем глубже след, тем тяжелее зверь.

– Смотри, Дурень, – говорил он собаке, показывая на землю. – Здесь лиса гналась за зайцем. Видишь? Заячьи следы прыгают – он уходил. А лисьи ровные – она бежала по прямой, срезала угол.

Дурень смотрел на него с обожанием и ничего не понимал.

– Заяц ушёл, – продолжал Кларк, ведя пальцем по следам. – Видишь, здесь лиса остановилась. Поняла, что не догонит. Развернулась и пошла обратно. А заяц… заяц пошёл туда, к кустам.

Он поднял голову. Прикинул направление.

– Там должна быть нора. Пошли проверим?

Дурень гавкнул и потрусил за ним.

Нора нашлась. Старая, полузасыпанная, но явно жилая – вокруг свежие следы, помёт, обкусанные ветки.

Кларк улыбнулся.

– Работает.

Теперь он читал следы везде.

У реки, где водопой – следы оленей, кабанов, однажды даже медвежий (огромный, глубокий, от одного вида мурашки по спине). В леске, где охотились лисы и куницы. В поле, где мыши оставляли тоненькие дорожки в траве.

Он учился видеть историю, которую рассказывала земля.

Вот здесь ночевал заяц – лёжка, примятая трава, кучка помёта.

Здесь пила вода лиса – влажный песок хранил отпечатки её морды.

Здесь дрались два кабана – земля взрыта, следы крови, обломанные клыки (Кларк нашёл один, оставил себе на удачу).

Дурень помогал. Не умом – нюхом. Он мог учуять зверя задолго до того, как Кларк замечал следы. Иногда Кларк просто шёл за ним, а потом смотрел – и видел на земле подтверждение: да, здесь прошёл зверь, здесь остановился, здесь повернул.

– Ты мой глаза, – говорил он собаке, почесывая за ухом. – А я твой… ну, кто я?

Дурень согласно вилял обрубком.

Через месяц Кларк поставил первый силок.

Он видел, как это делают охотники – подглядел издалека, запомнил. Петелька из тонкой верёвки, привязанная к гибкой ветке. Заяц лезет в неё головой – ветка распрямляется, петля затягивается.

Он поставил три силка на заячьих тропах, которые выследил за неделю наблюдений.

Наутро в одном сидел заяц. Мёртвый, задушенный, с выпученными глазами.

Кларк смотрел на него и не знал, что чувствовать.

Радость – еда на несколько дней.

Гордость – получилось.

Жалость – заяц просто хотел есть, как и он сам.

– Прости, – сказал он тихо. – Мне тоже надо жить.

Он освежевал тушку тем самым ножом, что подарил отец. Плохо, криво, порвал шкурку в нескольких местах. Но мясо добыл.

Вечером они с Дурнем ели жареного зайца. Собака урчала от удовольствия. Кларк жевал и думал.

Я могу это делать. Я могу выживать.

Через два месяца он знал все тропы в округе.

Где пасутся олени, куда ходят на водопой кабаны, где ночуют лисы, где у мышей подземные города. Знал, какая земля хранит следы дольше, а какая осыпается за час. Знал, что после дождя следы читать легче – они глубже, чётче.

Он перестал быть просто мальчиком без магии.

Он стал тем, кто видит.

– Дурень, – сказал он однажды вечером, сидя у костра. – Знаешь, что я понял?

Собака навострила уши.

– У магии есть один недостаток. Она делает людей слепыми. Они чувствуют силу, слышат духов, видят ауры – и перестают смотреть под ноги. А там, под ногами, целый мир. Который им не виден.

Он помешал угли палкой.

– А у меня магии нет. Зато я вижу то, что под ногами. Может, это и есть мой дар? Просто… другой.

Дурень согласно зевнул и положил голову ему на колено.

Кларк погладил его.

– Ладно, философ. Спать давай. Завтра идём к болоту – я там вчера странные следы видел. Вроде человеческие, но не совсем.

Он лёг на попону, прижался к тёплому собачьему боку и закрыл глаза.

Завтра будет новый день.

Новые следы.

Новая история, которую расскажет земля.

Конец главы 5.

Глава 6. Чужой взгляд

Дурень нашёл её раньше, чем Кларк.

Собака вдруг навострила уши, поднялась с места и затрусила в сторону кузницы, не обращая внимания на тихий свист хозяина.

– Дурень, стоять! – зашипел Кларк. – Там же люди!

Но Дурень уже скрылся за углом.

Кларк выругался шёпотом и пополз следом, прижимаясь к заборам, прячась в тени. Если кто-то увидит его рядом с домами – погонят, побьют, может, даже свяжут и отведут к старосте как вора.

Он выглянул из-за угла.

Дурень сидел у забора кузницы и смотрел на девочку.

Она была чуть старше Кларка – может, лет десять. Тёмные волосы заплетены в косу, руки в саже, фартук из грубой кожи. В руках она держала кусок хлеба с маслом и явно не знала, что делать с нахальной трёхногой собакой, которая уставилась на неё голодными глазами.

– Ты чья? – спросила девочка.

Дурень вильнул обрубком.

– Бродячая, что ли?

Дурень гавкнул.

Девочка посмотрела на хлеб. Потом на собаку. Потом снова на хлеб.

– Ладно, – вздохнула она. – На, ешь. Но если укусишь – пожалеешь. Мой отец из твоей шкуры рукавицы сделает.

Она бросила хлеб. Дурень сцапал его в один миг и проглотил, даже не жуя.

Кларк зажмурился.

Дурень, ну как же так. Это всё, что у меня было на завтрак.

– А ну вылезай, – раздалось вдруг совсем рядом.

Он открыл глаза.

Девочка стояла в двух шагах и смотрела прямо на него.

– Ты чего прячешься?

Кларк вжался в забор.

– Я не прячусь. Я… я мимо шёл.

– Мимо шёл и за чужими собаками подглядывал?

– Это моя собака.

Девочка подняла бровь. Оглядела его – худого, грязного, в одежде, которая давно просила стирки и заплаток.

– Твоя? А чего она тогда голодная?

Кларк промолчал. Что он мог сказать? Что они вчера разделили одну мелкую рыбу на двоих? Что он сам не доел, чтобы собаке досталось больше?

Девочка смотрела на него. И вдруг выражение её лица изменилось. Настороженность сменилась чем-то другим – может, любопытством, может, узнаванием.

– Ты тот мальчик, – сказала она тихо. – Из сарая. Которого прокляли.

Кларк дёрнулся, будто его ударили.

– Я не проклят.

– Я знаю.

Он замер.

– Что?

Девочка оглянулась на кузницу – оттуда доносился ритмичный стук молота. Потом шагнула ближе.

– Взрослые говорят разное, – сказала она шёпотом. – Но я тебя видела. Ты воробьёв подкармливаешь на задах. И за старухой Мартой убирал, когда она ногу сломала – я знаю, я видела. Проклятые так не делают.

Кларк смотрел на неё и не верил.

– Меня зовут Эльза, – сказала девочка. – Дочь кузнеца. Хочешь ещё хлеба?

Эльза оказалась той, кого Кларк уже не надеялся встретить – просто добрым человеком.

Она не задавала лишних вопросов. Не жалела вслух. Не пыталась его спасать или наставлять на путь истинный. Она просто… была рядом.

Иногда она выходила к забору с узелком – кусок хлеба, пара варёных яиц, горстка вяленых яблок. Иногда просто садилась на траву и молчала рядом, пока Дурень дремал на солнце.

– Ты чего со мной водишься? – спросил Кларк однажды. – Тебе же от родителей попадёт.

– Не попадёт, – пожала плечами Эльза. – Они думают, я у подружки.

– А если узнают?

– Не узнают.

Она сорвала травинку, сунула в рот, пожевала.

– Слушай, – сказала она вдруг. – А это правда, что у тебя совсем нет магии?

Кларк напрягся.

– Правда.

– Совсем-совсем? Даже капли?

– Совсем-совсем.

Эльза задумалась.

– Странно, – сказала она наконец. – У всех есть. Даже у тех, кто не умеет ей пользоваться. Искра есть у каждого. А у тебя…

– А у меня пустота, – закончил Кларк. – Мира так сказала. Сестра.

– Сестра ошиблась, – отрезала Эльза.

Кларк поднял голову.

– Что?

Эльза посмотрела на него серьёзно. В её глазах не было жалости. Только уверенность.

– Пустота – это не отсутствие. Это место для чего-то другого. Просто никто не знает, для чего именно.

Она поднялась, отряхнула подол.

– Ладно, мне пора. Отец хватится. Завтра в это же время?

– Завтра, – кивнул Кларк.

Он смотрел, как она уходит – лёгкая, быстрая, совсем не похожая на деревенских девчонок, которые швыряли в него камнями.

Дурень ткнулся носом в ладонь.

– Знаю, – сказал Кларк. – Она странная. Но… приятная.

Дурень согласно гавкнул.

Прошёл месяц.

Эльза приходила почти каждый день. Иногда с едой, иногда просто так. Они сидели за сараем, разговаривали, молчали, смотрели, как Дурень гоняет воробьёв.

Кларк узнал, что у Эльзы есть старший брат, который уехал в город учиться на оружейника. Что мать у неё умерла пять лет назад, и отец растит её один. Что кузница – это вся их жизнь, и что Эльза умеет раздувать меха и держать клещи не хуже любого подмастерья.

– Отец говорит, девке это ни к чему, – рассказывала она, подбрасывая камешек. – А я думаю: если умеешь – почему не делать?

– Правильно думаешь, – согласился Кларк.

Эльза усмехнулась.

– Ты первый, кто так говорит. Остальные считают, что моё дело – замуж выйти и детей рожать.

– А ты хочешь?

– Не знаю. Может, потом. А сначала хочу научиться мечи ковать. Настоящие. Такие, от которых враги разбегаются.

Кларк представил Эльзу с молотом – маленькую, в саже, с упрямым выражением лица – и улыбнулся.

– У тебя получится.

– Откуда знаешь?

– Знаю.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– А ты? Кем хочешь стать, когда вырастешь?

Кларк задумался. Он как-то не думал об этом. Выжить бы.

– Не знаю, – признался он. – Охотником, наверное. Я следы читать умею.

– Серьёзно?

– Ага. Хочешь, покажу?

Он показал ей всё.

Как отличить заячий след от лисьего. Как понять, в какую сторону зверь ушёл. Как найти лёжку. Как поставить силок так, чтобы зверь не мучился долго.

Эльза слушала раскрыв рот.

– Ты сам научился?

– Сам.

– Без магии?

– Без магии.

Она покачала головой.

– А наши охотники всё на духов полагаются. "Покажи, дух леса, где зверь". И ходят потом по кругу, пока дух не сжалится.

Кларк пожал плечами.

– Духи не ко мне. Приходится самому.

Эльза вдруг рассмеялась.

– Ты смешной, Кларк. Думаешь, у тебя нет дара, а у тебя есть. Просто он другой.

– Какой?

Она прищурилась, разглядывая его, будто видела впервые.

– Ты умеешь учиться. По-настоящему. Смотреть, запоминать, делать выводы. Это не магия – это ум. А ум, знаешь, посильнее некоторых заклинаний будет.

Кларк смутился. Никто никогда не говорил ему такого.

– Спасибо, – буркнул он в землю.

– За что?

– За то, что… ну… не боишься меня. И не гонишь.

Эльза посмотрела на него серьёзно.

– Слушай, – сказала она. – Ты хороший. Я вижу. А те, кто тебя гонит – они дураки. Просто дураки, и всё. Не бери в голову.

Она поднялась, отряхнулась.

– Завтра приду. Принести чего?

– Не надо, – мотнул головой Кларк. – Я сам справляюсь.

– Знаю, что справляешься. Но принести – не значит "ты не справляешься". Принести – значит "я хочу с тобой поделиться". Понял?

Кларк кивнул.

Эльза ушла, насвистывая.

А он сидел и смотрел ей вслед, и в груди было тепло. Не то тепло, что от костра или от собаки. Другое. Человеческое.

Однажды Эльза пришла не одна.

Кларк уже собрался спрятаться, но увидел, что рядом с ней идёт не взрослый, а… козёл.

Маленький, чёрный, с кривыми рогами и наглыми жёлтыми глазами.

– Это ещё кто? – спросил Кларк.

– Это Кыш, – представила Эльза. – Мой. Папа купил, чтобы шерсть давал. А он вместо шерсти одни неприятности даёт. Думала, может, у тебя поживёт?

– Чего?

– Шучу, – засмеялась Эльза. – Просто мимо шли. Кыш, поздоровайся.

Козёл уставился на Дурня. Дурень уставился на козла.

– Они подерутся? – насторожился Кларк.

– Не знаю. Давай посмотрим?

– Эльза!

– Ладно-ладно, – она хлопнула козла по крупу. – Кыш, будь вежливым.

Козёл фыркнул, отвернулся и принялся жевать чей-то забор.

Дурень, решив, что угроза миновала, улёгся на солнце.

– Вот видишь, – сказала Эльза. – Мир во всём мире.

Они сидели на траве, смотрели на козла и собаку, и Кларк вдруг поймал себя на мысли, что почти счастлив.

Почти.

Не хватало только одного – того, что уже не вернуть.

Эльза, будто прочитав его мысли, спросила тихо:

– Скучаешь по ним?

Кларк помолчал.

– Скучаю.

– По всем?

– По маме… по настоящей маме. По папе, хоть он и… ну. По сёстрам. Даже по дому.