КГБ. Бывших не бывает?

Однако до 1950 года в условиях Арктики планеры никогда не летали. Советской высокоширотной экспедицией руководил летчик-наставник Гирко. Самолеты пилотировали летчики Харитошкин и Рудин. С составе экспедиции участвовали штурманы Ткаченко, Казанцев, бортмеханики Кузнецов, Астафьев, Лосев и Калистратов. На планерах летели пилоты Фролов, Шмелев, Воробьев и Шушуйкин.

На полуострове Котельном на каждый планер погрузили по 20 бочек горючего, то есть около тонны дополнительного веса. В 300 километрах от Северного полюса самолеты в сцепке с планерами благополучно совершили посадку на льдину и выгрузили часть снаряжения. Затем вновь взлетели и в сложнейших условиях через 1,5 часа достигли полюса. На высоте 400 метров они сделали три круга над вершиной планеты.

Всех участников этого полета наградили боевыми орденами. Воздушная экспедиция доказала, что планеры, которые способны приземляться на самых малых площадках, можно использовать в Арктике для доставки на дрейфующие станции крупногабаритных грузов.

Однако подобные рейсы больше никогда не повторялись: слишком высока была степень риска для жизни людей.

Ткаченко и Дмитриев были еще очень молоды и неопытны в плане собственной безопасности. Они рассказывали о себе и своих планах откровенно, не подозревая, что живут в «плюсовом номере», оборудованном техникой подслушивания, которая по случайному совпадению в эти дни была снята и задействована в другой оперативной разработке.

Потом они станут осторожнее, но все равно еще не раз попадут впросак, откровенничая с коллегами, которые «по простоте душевной» поделятся этим с начальством. Одному из них обиженные нелестными отзывами о себе руководители напишут в характеристике: «излишне доверчив», что подразумевало – «честен, но дурак!». Другому – то же…

Дмитриев. Воплощение мечты

Виктор на минуту задумался и стал рассказывать.

– В детстве я, как и многие в то время, мечтал стать разведчиком, военным или писателем. Мечты эти были абстрактными, наивными и потому нереальными, но, как ни странно, многое сбылось. Поступил в Тамбовское артиллерийское училище, которое закончил с круглым отличием и занесением на Доску почета, и стал офицером.

Разведчиком не стал, но после Новосибирской школы КГБ стал особистом.

Иногда, кажется, что всё происходило само собой, как бы помимо моей воли, по стечению обстоятельств. Но, наверное, в жизни не бывает ничего случайного. Поэтому, если рассказывать всё по порядку, стараться по возможности быть объективным, то, наверное, можно понять, что в жизни было случайным, а что закономерным.

Отец покинул семью, когда мне было три года. Пять лет спустя умер дед, а в двенадцать лет моя мама. Тут с Украины из города Луганска, чтобы забрать меня, приехал отец, у которого уже была другая семья. Решение было за мной, и я предпочел остаться жить с бабушкой.

Отец вскоре уехал, и мы остались вдвоем с бабушкой, которая, как Арина Родионовна, няня Пушкина, стала мне и матерью, и няней. Многому хорошему в жизни – подлинно народной интеллигентности, мудрости и доброте – я научился у нее, – голос Виктор дрогнул, он помолчал мгновение и продолжил уже о другом.

– Когда умер дедушка, то накануне похорон домой принесли гроб и поставили в коридоре. Крышка была открыта, и я туда забрался непонятно зачем. Впрочем, гроб был сделан из свежестуганых сосновых досок, и от него так вкусно пахло смолой…

Бабушка, застав меня, восьмилетнего балбеса, за столь нелепым занятием, вежливо отругала, но никогда потом не напоминала об этом. Единственный раз она меня слегка отшлепала за то, что я, катаясь осенью на коньках по пруду, провалился под лед и сильно простудился. Еще запомнилось, как она часто наставляла меня, «не водись с плохой компанией, лучше дружи с девочками». Однако дружба с девочками в детстве у меня не очень получалась, но предостережение насчет дурных компаний было не лишним.

Мать и деда помню плохо, но один урок, урок на всю жизнь, дед мне преподнес. Он был инженером-путейцем, строил железные дороги, мосты, плотины, одно время был даже начальником Сибирского отделения железной дороги. Там, в Чите, в 1925 году родилась мама.

В годы репрессий не избежал их и дед, но уцелел, как говорили, благодаря редкому в те времена обстоятельству – никто из подчиненных на допросах не оговорил его, о чем эти смелые и благородные люди рассказали ему только по возвращении из лагерей. Но его все же сняли с работы и назначили с понижением, рядовым инженером. После этого на работу ему приходилось ходить пешком по двадцать километров в день.

Однако это было не самым суровым испытанием для тех лет. Многие в аналогичной ситуации надолго попадали в лагеря или вообще бесследно исчезали. В конце карьеры, уже после войны, он работал начальником Владимирского железнодорожного депо, а потом инженером по технадзору на комбинате Госрезерва под Владимиром.

Жили мы очень скромно, если не сказать бедно. Мать и дед серьезно болели (у деда было больное сердце, а у матери – легкие), поэтому все деньги уходили на лекарства. Дед был настоящим коммунистом, что, впрочем, в те времена не было редкостью. Он искренне верил в дело партии, жил и работал честно, двадцать пять лет не пользовался отпуском. Не воровал, не злоупотреблял служебным положением, и после смерти оставил семье маленькую двухкомнатную квартиру с двумя железными кроватями, столом и стульями.

Так вот, умирая, он произнес слова, которые я расценил тогда как своего рода завещание: «Я БЫЛ ДУРАКОМ!»

Нельзя с уверенностью сказать, что именно имел он в виду: беспрекословную ли верность идеалам партии, свою абсолютную честность, пренебрежение жизненными благами и интересами семьи, все это вместе взятое или что-то совершенно другое? Не знаю. Ясно одно – он всерьез усомнился, что прожил жизнь правильно… Хотя, возможно, это была лишь минутная слабость.

Русскому человеку, как, наверное, ни одному другому народу в мире, свойственно, я сам впоследствии неоднократно испытал на собственной шкуре, непреодолимое желание «постучаться головой об стену». То ли проверяя на прочность стену, то ли собственную голову, а может, просто из принципа.

Смысл этой деятельности заключается в том, что человек в совершенно безнадежной ситуации пытается доказать свою правоту себе и кому-то еще, добиться справедливости или самому поступить справедливо в ущерб собственным интересам. Понять и объяснить подобное поведение с позиций современного западного протестантского рационализма невозможно. Бесполезны здесь даже аналогии с Дон Кихотом. Это сугубо русское явление, и этим все сказано.

Тем не менее человеку, несомненно, свойственно учиться в первую очередь на своих ошибках. Несмотря на это, полностью избавиться от «комплекса правдоискательства» русскому человеку невозможно, он может возникать из недр его души неожиданно, в любое, как правило, самое неподходящее время.

– Это ты рассуждаешь прямо как философ. Наверное, в Университете марксизма-ленинизма научили, – иронически заметил Степан, – рассказывай, что было дальше.

– Виноват, исправлюсь! – в тон ему заметил Виктор и продолжил: – Итак. Я поступил в Тамбовское артиллерийское училище. Легенда гласит, что в отдаленные от нас времена там жил грозный разбойник Бов, и поэтому люди предупреждали путников: «Не ходите туда – там Бов!» Отсюда и название города. Во время учебы в училище Тамбов был заурядным провинциальным областным городом, о котором и спустя сто с лишним лет вполне можно было сказать словами Лермонтова: «Там есть три улицы кривые \ И фонари, и мостовые \ Еще три будочника есть \ Привычно отдают вам честь… Короче, славный городок…»

Наш взводный по фамилии Утешев был местный, тамбовский, и совершенный дурак. Однако я быстро понял, что и у него можно научиться хотя бы тому, каким не надо быть. Зато другие взводные и командир батареи были и умны, и хитры. Это был другой пример.

Старший лейтенант Григорий Рябокуль, тоже тамбовский, был высок, строен, красив и любим в городе, особенно его женской половиной. Он был нападающим в футбольной команде училища, которая в те годы стала чемпионом СССР среди непрофессиональных команд. Воспитанию курсантов он уделял ровно столько внимания, сколько, по его мнению, они заслуживали. Действительно, кто хотел, тот мог или учиться в полную силу, или заниматься спортом, или мечтать лишь об увольнениях и самоволках как способе получения удовольствий. Каждый и получал в итоге то, что хотел.

Другой взводный, статный суровый капитан по прозвищу Флегма, был эталоном невозмутимости. Запомнилось, как он медленно прохаживается перед строем курсантов батареи, среди которых находились смельчаки, жаловавшиеся на недостаток свободного времени, и тихим, монотонным голосом изрекает как аксиому: «Тут некоторые курсанты говорят – времени свободного у нас нет. А я вам говорю – совести… у вас… нету!»

Комбат майор Ситников, невысокий, полноватый, уверенный в себе, был отменный служака и хитрец. Он обладал великим талантом по части добиваться относительных льгот для своего подразделения, а также по выбиванию у преподавателей более высоких оценок для своих подопечных, вследствие чего его подразделение было всегда впереди и по учебе, и по спорту, и по самодеятельности. Курсантам это льстило и было выгодно, так как обеспечивало почёт, меньшее участие в хозяйственных работах, а главное – больше увольнений в город.

Начальником училища в то время был генерал-майор Прояев, переведенный в Тамбов из Рязанского училища за то, что там во время пожара сгорело знамя части. Училище расформировали, а его сослали в Тамбов. Это был настоящий, образцовый генерал – умный, справедливый и доброжелательный. Напутствуя курсантов перед выпускным вечером, на котором нам, уже лейтенантам, предполагалось выдать некоторое количество спиртного, он сказал: «Сегодня я разрешаю вам выпить рюмку доброго вина», что остроумным курсантским братством мгновенно было перефразировано как разрешение «выпить добрую рюмку вина».

Запомнилось другое напутствие выпускникам. Один из преподавателей, подполковник, после принятия государственного экзамена по тактике разговорился и на рассуждения части курсантов о том, что пьянство не украшает офицера, произнес: «Запомните, что пьяницы – самые деловые люди». Я запомнил, и в жизни потом не раз убеждался, что на Руси так оно и есть!

За время учебы, разумеется, случались и различные казусы, и мелкие приключения. Так, за несколько дней до окончания училища я в первый раз за три года учебы совершил самовольную отлучку в день своего рождения. Друзей у меня было много. Собрались человек десять, не меньше. Купили на всех пять бутылок водки, а на закуску килограмм исключительно вкусных вафель с мармеладом. Выпили все это в лыжной каптерке на территории училища и отправились без увольнительных записок (то есть в банальную самоволку) в городской парк на танцы.

Там, естественно, по закону подлости попались патрулю, начальник которого, пытаясь нас задержать, сдуру даже стрелял из пистолета в воздух. Однако все мы благополучно убежали от патруля и, возвратившись в училище через час после отбоя, узнали, что была проверка и нас ищут.

Командир взвода лейтенант Утешев по прозвищу НУРС (неуправляемый реактивный снаряд), обнаружив нас, оборотней, лежащими в койках, устроил допрос, настаивая на том, что мы были в самоволке. Но так как все мы упорно отрицали это, а за руку нас никто не поймал, на том всё и закончилось.

Зачем он пытался разоблачить своих подопечных и сделать гадость и нам, и себе за несколько дней до приказа о выпуске, понять было невозможно. Разве что его глупостью…

Вторая самовольная отлучка закончилась более интересным, почти анекдотичным финалом. После того как были сданы все выпускные государственные экзамены, курсанты ждали из Москвы приказа о присвоении лейтенантских званий и о назначениях к новому месту службы.

Делать было нечего, и я в одиночестве пошел побродить по городу. Был конец июля, прекрасная летняя погода, листва на деревьях зеленая, солнце яркое и теплое, птички поют и девушки на скамейках стайками и в одиночку… Словом, идиллия и расслабуха. Гуляя по городскому саду, я снял с головы пилотку и положил ее на плечо, не зная, что впереди за кустами спрятался хитрый патруль. Когда я его заметил, было уже поздно. Ко мне подошли два солдата с повязками патрулей и сказали, что меня зовет начальник патруля.

Начальник патруля, подполковник из Тамбовской дивизии, вышел из-за куста, поманил меня к себе пальчиком и ласковым голосом осведомился:

– Гуляем?

– Да, – ответил я, быстро водрузил пилотку на положенное место (на голову) и отдал подполковнику честь.

– Пойдемте, – всё так же вежливо и лаконично произнес подполковник и повел меня в направлении к гарнизонной гауптвахте. Два сопровождавших его солдата молча следовали за нами. Подошли к центральной площади города и свернули в переулок к гауптвахте. Тут подполковник, то ли по какому-то собственному наитию, то ли обратив внимание на подозрительное спокойствие задержанного, спросил:

– На каком курсе?

Надо заметить, что тогда курсанты не носили нарукавных нашивок, обозначающих, на каком курсе они учатся, поэтому визуально определить принадлежность к курсу обучения было невозможно.

– Уже закончил. Ждем приказа о присвоении званий лейтенантов и о распределении, – жизнерадостно сообщил я.

– Что же ты раньше не сказал? Поздравляю! – искренне изумился подполковник и потащил меня за руку в крытый летний павильон, где за пивом выстроилась небольшая очередь из аборигенов.

Патрульные солдаты, также молча, последовали за нами.

– Это надо отметить! – торжественно произнес подполковник и протянул мне кружку пива.

Мы с удовольствием выпили по кружке. Мне кажется, что более вкусного пива я не пил в жизни ни до, ни после этого. Солдатам подполковник пива, естественно, не предложил.

Не помню точно, как мы распрощались, но когда ноги сами вынесли меня за угол ближайшего дома, я нервно и радостно рассмеялся и, не оглядываясь, побежал в училище.

Всё когда-то кончается. Закончился курсантский период, впереди были многолетние будни и радости офицерской жизни. За время учебы в училище у меня появилось много друзей. К сожалению, потом судьба разбросала нас по разным местам службы, и с большинством их них пока не удалось встретиться.

Ретроспектива

Спустя годы оценивая свой курсантский период с профессиональных чекистских позиций, Виктор с удивлением и сожалением обнаружил, что за время учебы в училище ни разу не сталкивался с сотрудниками КГБ. Никто в училище не пугал курсантов особистами, да и они тоже никаким образом себя не проявляли. Поэтому за время учебы мечты о возможной службе в КГБ его почти не посещали.

Гороховецкие лагеря. По окончании военного училища всего три человека, в том числе и я, как круглый отличник, получили распределение в Московский военный округ. Назначили в Таманскую дивизию, неподалеку от Москвы. Но ненадолго.

Через пару недель вызвали в кадры дивизии и сказали, что знают о моем желании попасть во Владимир, ближе к месту жительства престарелой бабушки, которая оставалась единственным его близким родственником, и постараются решить эту проблему положительно. Оказалось, что мое место понадобилось другому выпускнику нашего училища, Володе Демидову, папа которого возглавлял издательство «Известия».

С тем я и уехал во Владимир в отпуск. Когда через месяц вновь пришел в кадры, мне сообщили, что, к сожалению, во Владимире мест нет, но есть место совсем рядом – это станция Ильино. Ничего не подозревая, я охотно согласился.

Когда вышел в коридор, где сидели, ожидая распределения, другие лейтенанты, глядя на мою довольную физиономию, они с интересом спросили: «Куда?» И когда я ответил: «Станция Ильино», то увидел на их лицах изумление и ужас. Они мне тут же объяснили причину: «ЭТО ЖЕ ГОРОХОВЕЦКИЕ ЛАГЕРЯ!»

Они знали, точнее, слышали от старших товарищей, что это такое. Оказалось, что Гороховецкие лагеря – это действительно лагеря: сосны, песок и комары величиной с копейку. Как шутят военные о таких гарнизонах: вместо людей там солдаты, вместо земли – песок, вместо птиц – комары и еще что-то о женщинах…

Однако оказалось, что там было вполне сносное офицерское общежитие, отличный по тем временам Дом офицеров, леса с грибами и ягодами, озера с рыбой, а еще неиссякаемый оптимизм молодости. Начались лейтенантские годы военной службы.

В это время комбатами в армии еще служили седые капитаны-фронтовики, а офицеры еще были для подчиненных настоящими отцами-командирами. А в ГДО, гарнизонном Доме офицеров, в выходные и праздники были танцы, где я познакомился с будущей женой, студенткой Горьковского мединститута. Там вступил в партию, женился, там родилась дочь.

В Доме офицеров был бильярд, где я вместе с Пашкой Коржиком, взводным из ракетного дивизиона, вскоре стал местным королем биллиарда. Обычно перед началом партии на стол ставилась бутылка вина (водку тогда пили редко), которая по окончании игры совместно распивалась. Если не было денег на выпивку, а такое случалось часто, то в офицерской столовой можно было обменять талоны на еду, которые мы покупали на месяц вперед, на вино, что было очень удобно в данный момент, но печально в конце месяца, когда талонов на еду уже не хватало. Тогда лейтенанты-холостяки брали одно блюдо на двоих или напрашивались на ужин домой к приятелям, которые были женаты.

При этом в воинских частях шла плановая боевая подготовка, учения и стрельбы были повседневной, нормальной мужской работой, и все старались сделать свое дело как можно лучше. Большинство офицеров делало это не ради карьеры, а потому что в этом был смысл их жизни. Хотя, конечно, все стремились получить очередное воинское звание, более высокую должность, поступить в академию, перевестись (если честно, то сбежать) из Гороховецких лагерей куда угодно – в любой областной центр или поехать за границу.

Еще в Доме офицеров была прекрасная большая библиотека, работал трехгодичный Университет марксизма-ленинизма, разумеется, по вечерам, в котором преподавателями были не только офицеры-политработники, но и старые профессора из Горьковского университета. Если многих офицеров загоняли в Университет насильно, так как занятия проводились в вечернее время и в выходные дни, то я записался туда добровольно, чтобы расширить свой кругозор, о чем впоследствии не жалел.

Там преподаватели из Горьковского университета впервые рассказывали о таких неизвестных в то время широкой аудитории вещах, как содержание ленинского «Письма к съезду», в котором он давал откровенные характеристики Сталину и другим вождям и многое другое. Для тех, кто хотел знать о нашем обществе больше, это была хорошая школа.

Оттуда я поступил на учебу в Новосибирскую школу КГБ, хотя уже прекрасно понимал, что меня ожидало – в армейской среде в глаза и за глаза мои коллеги-офицеры называли особистов «контриками», «Молчи-Молчи» и тому подобными не очень приятными прозвищами. Это было тем более обидно, что в контрразведку отбирались лучшие из лучших офицеров, что подразумевало не только высокую профессиональную подготовку, но и умение завоевывать авторитет в коллективе. Одновременно контрразведчиков в среде армейских офицеров в зависимости от ума и личных качеств уважали, боялись или просто сторонились.

Наверно, в памяти людской еще слишком свежи были хрущевские разоблачения не только сталинского культа личности, но и палачей из НКВД – Ежова, Берии и иже с ними. И вообще, людям свойственно не любить и опасаться тех, кто за ними следит, от кого можно ожидать различных неприятностей. В армии все знают, что особисты должны выполнять важные государственные задачи – разоблачать шпионов и обеспечивать государственную безопасность, но от этого общение с нами не становится более приятным.

– И как же ты, понимая это, пошел в КГБ? Ведь насильно никто тебя в органы не тянул? – ехидно поинтересовался Степан.

– Да, мечта о службе в КГБ у меня была всегда. Но я не знал, как это сделать. Получилось всё случайно. В один год со мной в Гороховецкие лагеря прибыли на службу шестнадцать молодых лейтенантов. Все мы исправно служили, через три года стали старшими лейтенантами, некоторые успели получить повышение по службе…

И вдруг кто-то из них мне говорит:

– Знаешь, что Коля Быков уехал?

– Куда? – искренне удивился я.

– В школу КГБ, в Новосибирск, – с удивлением и восхищением пояснил коллега.

– А как он туда попал?

– Как обычно. Особисты его отобрали…

Меня эта новость удивила и заставила вспомнить о давней мечте. Пришлось идти на поклон к своему оперу. Он не очень удивился моему приходу. Или подобных обращений к нему было немало, или он сам ко мне давно присматривался. Словом, к идее оформить меня для учебы в Новосибирск он отнесся положительно – по ряду параметров я подходил: возраст до 25 лет, анкета с прочерками в определенных графах, недавно вступил в партию и сразу же был избран в бюро штаба и управления, общителен и авторитетен среди молодых офицеров.

Я, конечно, не знал, что в это время в особом отделе горел план по набору, но для этого требовалось еще проверить меня на выполнении оперативных поручений. По роду службы я знал о нарушениях в хранении оружия и боеприпасов, что снижало боеготовность части, о чем откровенно рассказал оперу. Очевидно, этого оказалось достаточным, чтобы заполнить остальные графы в характеристике-рекомендации.

Как ни странно, мне чуть не помешали отличные взаимоотношения с начальством в штабе бригады. Оформляли и проверяли меня втайне от командования, даже на беседу с прибывшим из Москвы кадровиком приглашали поздно вечером в кабинет к особисту. Однако в последний момент всё-таки потребовались официальные характеристики от командования и политотдела.

Командование выдало их в лучшем виде, все были «за», но в последний момент мои непосредственные начальники вдруг обиделись. Дело в том, что за несколько месяцев до этого они назначили меня на вышестоящую должность в штаб, и кто-то посчитал, что я их подвел, не сообщив, что в это время уже оформлялся для работы в КГБ. Пришлось подключать особиста, который быстро объяснил им, что по чекистским правилам мне было запрещено разглашать эту информацию.

Кто будет ссориться с «контриком»?! В итоге начальники проводили меня с почетом и пожеланиями успехов в новой деятельности. Кто бы мог подумать, что через год нам придется встретиться снова.

Ретроспектива

История не знает сослагательного наклонения, и это означает, что в жизни ничего нельзя вернуть назад, хотя кое-что можно еще исправить.

Еще говорят, что везет тем, кто везет. Бывает и так, но чаще везет тем, кому на жизненном пути попадают хорошие люди, которые совершенно бескорыстно помогают им советом или делом. Свет не без добрых людей, и, к счастью, Виктору в жизни везло на таких людей много раз…

Ткаченко и Дмитриев. Первые шаги

На следующий день любопытный Степан намекнул Виктору, что он так и не рассказал о своей деятельности в особом отделе.

– Да ничего особенного не совершил. Работал, как все, старался, конечно, быть не хуже других. Да мне и нельзя было. Дело в том, что по окончании учебы в Новосибирской школе КГБ мне снова пришлось вернуться в Гороховецкие лагеря и работать там, где меня давно и хорошо знали. Знали как своего товарища по службе, по жизни в единой гарнизонной семье многие офицеры и сверхсрочники, что являлось серьезным отступлением от обычной практики кадровых назначений в КГБ. Как правило, новоиспеченных особистов после учебы переводили на другое место службы.

За меня всё решил начальник особого отдела в Гороховецких лагерях подполковник Смирнов, где я проходил стажировку, поэтому моего согласия не спросили – ни он, ни в кадрах Московского округа, опасаясь, что могу отказаться. Тогда кто туда поедет? В кадрах объяснили, что начальник особого отдела за это обещает мне сразу должность старшего оперуполномоченного, тогда как сначала всех назначают только оперуполномоченными. Этот мотив они посчитали достаточным.

И началась повседневная работа, сложная, трудная психологически и морально. О содержании этой работы среди солдат и офицеров бытует и до сих пор весьма превратное, если не сказать извращенное, представление, проиллюстрировать которое можно на примере оценки чекистского труда солдатами из нашего отделения охраны.

Они жили в одной казарме с другими солдатами из артиллерийской бригады. Однажды офицеры бригады рассказали мне, что солдаты-артиллеристы спрашивали у своих «коллег», чем занимаются особисты, на что те, не задумываясь, отвечают им: «Они целый день что-то пишут, а потом все это жгут».

Контрразведчики в особом отделе долго смеялись над такой характеристикой своей работы. Но, если посмотреть на нашу работу со стороны, все именно так и выглядело – мы действительно ежедневно должны были очень много писать, а затем, по минованию надобности, все эти секретные документы уничтожались путем сожжения в обычной печи котельной, расположенной в здании особого отдела, что наблюдательные солдатские глаза и зафиксировали.