Побочный эффект

– Извините, вы заняты?

Он чуть расширяет глаза, снимает наушники.

– Что-то случилось? Мне нужно досмотреть тут… кое-что.

– Надеюсь, не ролик в сети о том, как иссекать постцистостомический рубец? – уточняю я обличительно.

Именно эта операция нам предстоит через час. Если простыми словами: полгода назад врачи в другой больнице подарили пациенту жизнь после аварии. Наша цель – подарить ему полноценную жизнь без боли.

Надо отдать мне должное, несмотря на нервный предсрыв, слово «постцистостомический» я выговариваю без запинок. И тут же понимаю, что шутка не зашла.

Снова. Да черт возьми! Эккерт всегда был душным.

Я уже собираюсь закрыть перед собой дверь и бежать с криками «Спасите!», как вдруг уголки его губ странно дергаются. Приободрившись, я захожу в кабинет.

– Это было бы забавно, – говорит Тимур. – А такой ролик есть?

– Вообще-то да. Я уже погуглила и изучила.

– Тогда мне можно расслабиться. – Он вдруг откидывается на спинку кресла и, заведя руки за голову, потягивается.

Это уж как-то слишком, но ладно.

– Кофе? – улыбаюсь я и без разрешения ставлю чашку с напитком на его стол.

Кое-что в госке я усвоила хорошо: прежде чем просить поддержки у начальства, необходимо его умаслить, словно ломоть хлебушка.

– Очень заботливо с вашей стороны, – отмечает Эккерт с явным скепсисом в голосе. – Даже чересчур. Чем обязан?

К чашке он не притрагивается, во взгляде мелькает настороженность.

– Во-первых, это ваш кофе… – говорю я, усаживаясь.

На губах Тимура растекается неоднозначное подобие улыбки, и это снова приободряет.

– Во-вторых, уж очень хочется попасть на вашу операцию, и это взятка.

– Я же и так сказал вам готовиться.

– Да, но я пришла сдаваться, – поднимаю ладони. – Я никогда не оперировала мужчин. Простите.

– Ничего страшного. Я все сделаю сам.

Может, Эккерт и стал красавчиком, но беседы ведет так же скупо.

В этом мы, впрочем, похожи.

Я молчу, пытаясь таким образом сообщить ему про первое слушание (да-да, знаю, люди не умеют читать мысли, а вы теперь знаете, почему у меня нет парня).

Он, видимо, истолковав мое молчание по-своему, поворачивает ко мне экран, а там на паузе – фильм «Властелин колец».

– Вы умеете удивить.

– Алена, – вздыхает Эккерт, – вечером у меня ужин с будущим, я надеюсь, инвестором. Вот, готовлюсь. Он большой фанат. Но, как по мне, нудятина.

– Ясно. Знаете, я думаю, не стоит употреблять слово «нудятина», если инвестор фанат.

– Не люблю лгать.

– Тогда вам следует как можно скорее полюбить эту историю.

– Я стара-аюсь, – тянет Тимур с мучением в голосе. – Но это невозможно. Эльфы, какие-то орки.

– Давайте я вам расскажу, в чем идея, – удивляю саму себя. – Вкратце. Полагаю, вам понравится.

– Серьезно? – он выглядит заинтересованным.

– Я читала книги в школе, а мой отец – фанат фильмов, мы их смотрели раз пять. Вот, кстати, дальше будет интересный момент. Можно?

Я обхожу стол, беру мышку и чуть мотаю видео вперед.

– Сцена очень эмоциональная. В ней… прекрасная эльфийка Арвен, рискуя жизнью, спасает раненого Фродо от призраков. Всегда хочется плакать на этот моменте.

Эккерт прочищает горло, и я ловлю себя на том, что мы находимся на расстоянии менее полуметра друг от друга. Тут же выпрямляюсь, но он подтягивает стул (длинные же руки), и мне приходится сесть еще ближе.

Буквально сантиметрах в десяти.

Я нажимаю play.

И…

Мы вместе смотрим кино.

С Тимуром Эккертом. Наш с папулей любимый фильм.

Причем эту нелепейшую ситуацию спровоцировала я сама!

Прекрасная Арвен скачет на белом коне, а мы с Эккертом дышим одним воздухом. Я не отрываю взгляда от монитора, размышляя о том, что, когда шла сюда, вовсе не собиралась флиртовать.

Глава 11

Наши плечи соприкасаются. Я тут же меняю положение и случайно задеваю Тимура коленом. Сердце начинает бешено стучать.

Обычно я предпочитаю не нарушать физические границы не нуждающихся в помощи людей. И не привыкла, чтобы нарушали мои.

Мы оказываемся так близко, что можно вдохнуть его запах. Вернее, я делаю это, сама того не желая.

Арвен продолжает нестись по лесу. Быстрее, пожалуйста, милая.

От Эккерта пахнет чистотой. Мылом или гелем для душа. Ни туалетной воды, ни вызывающего дезодоранта. Неизвестно, как запах может подействовать на пациента, и хирургам не рекомендуется душиться.

Почему-то соблюдение этого простого правила удивляет меня. И успокаивает.

Я предпринимаю попытку отодвинуть стул, но тот слишком тяжелый, да еще и скрипит на весь кабинет. Оставляю эту явно неудачную затею и расслабляюсь. А потом чувствую, как приятное тепло обволакивает живот.

Сильнее напрягаю ноги.

Одна рука Эккерта лежит на столе, вторая – на его бедре. В сантиметре от моего.

Еще никогда Арвен не двигалась так медленно. А нервное напряжение не сгущало воздух столь сильно.

– Вот. Сейчас она скажет, смотрите, – говорю я, чувствуя, как начинают пылать щеки. Шепчу: – «Вся благодать, положенная мне, пусть перейдет к нему».

Арвен произносит: «Вся благодать, положенная мне, пусть перейдет к нему. Пусть он спасется».

Я нажимаю на паузу.

– Каждый раз перехватывает дыхание. Вы можете невзначай упомянуть в разговоре этот момент. Дескать, ваши врачи укрывают пациентов от недугов, словно эльфы – путников. Ну или что-то в этом роде. Если он правда фанат, то оценит.

Эккерт смотрит на меня. И я, быстро облизав пересохшие губы, перевожу глаза на монитор:

– Когда Арвен ничем другим помочь не может, она начинает просить. – Я мешкаю, чувствуя на себе прямой взгляд. – Если в операционной что-то идет не так, я тоже мысленно прошу. Это глупость, я понимаю.

Кожу покалывает.

Тимур распрямляет плечи, и мне кажется, что еще секунда – и он коснется меня.

Он не касается, но продолжает рассматривать на грани осязаемости.

– Помогает? – фраза звучит хрипловато и без насмешки. Совсем близко от моей щеки.

Я поднимаюсь и, обойдя тяжелый стул, обхватываю его спинку руками. Так лучше.

Теперь между нами стул.

Эккерт с легким прищуром смотрит снизу вверх, словно флиртуя (флиртуя?!), но даже сейчас он продолжает устрашать.

– Когда как. В основном да.

Я вдруг вспоминаю операцию с Журавлевой, да так явно, словно прямо сейчас стою со скальпелем в насквозь промокшей от пота хирургичке. Не самый тяжелый случай в моей практике, но все же один из. Наверное, из-за висящего иска я все время возвращаюсь мыслями именно к той операции, кручу ее в голове.

– А вам что помогает?

– У меня лучшие диагностические аппараты.

– Получается, вы никого не теряли? Даже не находились на грани?

Тимур медлит с ответом. Поднимается, тоже берется за спинку стула.

Кровь ударяет в лицо.

В этот момент в дверь стучат. Следом та открывается и в кабинет заглядывает медсестра Арина. Увидев нас, она как будто пугается. И я сразу чувствую себя неловко, явно усугубляя происходящее.

– Извините, пожалуйста! Я постучалась. Не хотела мешать, но… пациент готов.

– Отлично, начнем по расписанию, – говорит Эккерт.

– Пациент готов, а я – нет, – отшучиваюсь нервно. – Значит, пойду готовиться. Спасибо. – Я поспешно выхожу из кабинета.

Блин.

Мы были наедине не менее пятнадцати минут. И нас как будто застукали.

Дважды блин. Я совсем не подумала, что о нас с Эккертом в принципе что-то можно подумать. Это же смешно!

Я не подумала, что Тимур мог снова полезть с поцелуями, как в тот раз. С другой стороны, сейчас он не был пьян. Но вдруг это уже неважно?

Арина так расстроилась. Она точно к нему по-особенному привязана.

Хорошо, что это совсем не мое дело. И вообще никак меня не касается!

* * *

Операционная встречает привычным холодом и запахом йода. Остальное здесь непривычно. Я стараюсь скрыть, насколько поражена уровнем оснащения: все выглядит суперсовременным, будто мы на съемках фильма.

Операционная сестра (не Арина! аминь!) помогает надеть стерильный халат, и я подаю руки.

Перчатки, как всегда, надевают закрытым методом, манжета садится плотно, словно влитая.

Вторая сестра уже закончила ассистировать Эккерту при надевании халата и перчаток и вслух считает салфетки. После окончания операции мы вновь будем их считать, снова вместе и вслух – приятно, что хоть что-то с гоской совпадает.

На мониторе анестезии ровно «дышат» зеленые полосы.

– Тайм-аут, – говорит Тимур, не повышая голоса.

После общей паузы старшая сестра диктует:

– Пациент Квасов Петр, двадцать девять лет. Показания: болезненный постцистостомический рубец, фиксация пузыря к передней брюшной стенке… (и много чего еще). План: освобождение пузыря от спаек, иссечение рубцового тракта, далее уретропластика. Антибиотик – цефазолин, введен тридцать минут назад. Инструменты – полный набор, кровь по запросу, группа и резус подтверждены. Команда: Эккерт, Орлов, консультант Евсеева, анестезиолог Назарова.

– Подтверждаю, – говорит Тимур. – Начинаем.

Операционное поле разметили с запасом: низ живота и промежность уже обработаны и укрыты отдельно, чтобы не перестилать между этапами.

Я приятно удивлена аккуратностью и вниманием к деталям.

Анестезиолог кивает: «Стабилен».

Первый разрез – короткий.

– Что видите? – спрашивает Эккерт.

Убедившись, что вопрос адресован именно мне, я отвечаю:

– Ткани деревянистые. Белесая полоска рубца тянет стенку пузыря вперед, словно поводок.

Бедный, как он жил? Такой молодой.

– Последствия длительного стояния SP-дренажа, – комментирует Тимур вполголоса. Орлов кивает. – И кто-то, судя по нитям, не пожалел нерассасывающегося.

Он работает спокойно и экономно. Мне доверяют подержать крючок.

Когда самое сложное сделано, Эккерт произносит:

– Что там дальше в этом фильме про хоббитов?

Наши взгляды встречаются. Его глаза серьезные, но он ведь шутит? Или нет? Медсестра смотрит на нас как на психов, Орлов тихо смеется.

Кажется, мы совсем не понимаем шутки друг друга. У Тимура они какие-то дурацкие.

– Сейчас рассказывать? – уточняю я.

– Вам помешает?

– Вы же будете шить, а не я. Мне-то что?

– Шить будете вы. Так что, покажете ваш опыт? Начните с наружного слоя.

И мои пальцы начинают гореть.

Глава 12

Главные швы Эккерт мне не доверил, что было ожидаемо.

Я бы справилась, и, думаю, он это понимает, иначе бы и близко не подпустил к своей операционной.

Дело в том, что побочные эффекты исключить невозможно. Всегда есть пусть минимальный, но все же риск неожиданных осложнений. Даже при идеальных показателях и точнейшей диагностике на самых современных аппаратах мы можем внезапно потерять контроль над ситуацией. Человеческий организм уникален и полон сюрпризов. Обычно я стараюсь избегать необязательных вмешательств и не рекомендую без острой необходимости ложиться под наркоз.

Сейчас я в опале.

Если вдруг в «Эккерт-про» что-то пойдет не по плану при моем участии – угадайте, на кого спустят собак.

Пусть Тимур в первую очередь печется о собственной заднице – а кто бы на его месте не пекся? Но, стоя с иглой в операционной и работая над простым швом, с которым справлялась уже в первый месяц ординатуры, я ощущала детский восторг и… заботу.

Эккерт поманил меня сладким пряником, однако не навесил лишней ответственности. Я чувствовала себя защищенной и спокойно работала. Как раньше.

Шов получился, без ложной скромности, загляденье.

Мои дорогие цыплятки – раньше это всегда были только женщины. Каждая женщина хочет быть не только здоровой, но и красивой. Я привыкла шить так, чтобы спустя год никто и не догадался о вмешательстве.

Эккерт принялся взахлеб хвалить меня, а сразу после операции угостил шампанским и крепко обнял!

Шучу, конечно. Попались? Он прищурился и кивнул. А потом нагрузил таким количеством работы, что я вновь вспомнила ординатуру.

* * *

Следующие дни сливаются в один, домой я ухожу после десяти и прихожу к семи утра. Готовлю отчеты для страховых, обзваниваю пациентов, просматриваю медкарты, присутствую на приемах, сопровождаю Эккерта на обходах, иногда помогаю в перевязочных, снова перечитываю истории болезней. Тестирую разные морсы – не спрашивайте. Он публично объявил, что это моя идея! Я думала, что умру. Так было ужасно.

– Алена, – спокойный, но внушительный голос главврача словно преследует.

Мы больше не остаемся наедине, но Тимуру как будто льстит, что я вынуждена везде таскаться хвостиком.

– Алена. – И знак, дескать, идем. Эккерт особо не утруждается вводить в курс дела.

Догадайся сама, что мы для тебя придумали.

Алена. Алена. Алена!

Я живу надеждой, что мне вновь дадут иглу.

В пятницу выезжаю раньше обычного – нужно успеть добраться без пробок и созвониться с пациентами до начала рабочего дня. Из дома я бы не успела.

Для февраля погода удивительно теплая, и это радует. С неба падают крупные хлопья снега, дворники скребут лопатами вдоль бордюров. Стоя на светофорах, я машинально разглядываю серые машины, низкое, все еще тусклое небо.

Впервые в жизни не хочется приближать весну – в марте судебное заседание, о котором я все еще отказываюсь думать, застряв на этапе отрицания.

Мы с Эккертом подъезжаем к парковке одновременно. Я сначала удивляюсь столь ранней пташке, но потом вспоминаю: у него же обход перед выходными.

Вспомнив завет Арины, я покорно останавливаю машину и делаю знак, мол, проезжайте первым.

Лицо Тимура не выражает эмоций, а мерс остается на месте и мигает фарами.

Что бы это значило?

Позади сигналят. Я показываю: проезжайте, босс. Ну же.

Эккерт вновь мигает фарами, на этот раз, клянусь, злобно. Опять сигналят.

Нашел время демонстрировать джентльменские замашки!

Я резко жму газ и паркуюсь на его месте – самом близком и самом удобном. В следующий раз пусть трижды подумает, прежде чем устраивать шоу.

Тимуру достается место Дениса, которое выделили мне (через отдел кадров, разумеется), пока тот повышает квалификацию в Питере.

Я немного копаюсь, перед тем как выйти на улицу, и к клинике мы с главным подходим одновременно.

– Здравствуйте.

Сегодня столько снега. Вы, кстати, рано. Начнем с Петра? Я за него волнуюсь.

– Здравствуйте.

«Я вам нужна? Во сколько приступим? Я буду готова к семи», – шлю мысленные сигналы.

Волосы и плечи Тимура щедро присыпаны снегом, выражение его лица не самое жизнерадостное. Администратор Татьяна хмуро отхлебывает кофе, ожидая сменщицу. Я люблю, когда работает Рита, она самая веселая.

– Татьяна, все в порядке? – спрашивает Эккерт после скупых приветствий.

– Без происшествий, Тимур Михайлович. Пациенты спали, Руслан Сергеевич ни разу не спускался.

– Хорошо.

Я надеваю бахилы и отправляюсь в раздевалку. Эккерт обычно переодевается в своем кабинете, поэтому сразу шагает к лифту.

Сняв пальто, пользуюсь уединением и звоню Марине, которую в день моего собеседования положили в больницу. Минут пять мы обсуждаем ее самочувствие, я одобрительно хмыкаю, рассматривая фото шва.

Именно в этот момент приходит сообщение в корпоративный чат, куда меня добавили против воли.

Проигнорировать его не получается, потому что я как раз вглядываюсь в экран. Окошко всплывает прямо перед глазами.

Татьяна: «Точно-точно, они вместе приехали. Вот почему он ее взял. Довольный, как кот!»

Так. Что?!

Я быстро открываю тот чат, но сообщение уже удалено. Оно провисело буквально секунду, будто Татьяна спросонья ошиблась чатами.

Разнервничавшись, я крепче сжимаю мобильник.

Это обо мне, что ли? Сразу вспоминается тот нелепый случай, когда нас застукала Арина.

Как неприятно. Однако намного больше меня поражает, что Эккерт кому-то мог показаться довольным. Чего только не привидится после ночной смены, я все понимаю, но такое?..

Закончив с пациентами, я переодеваюсь в хирургичку, связываю волосы и, взглянув в зеркало, накидываю халат.

Проходя через вестибюль, ощущаю на себе пристальный взгляд Татьяны. Ей явно неудобно, и она пытается выяснить, успела ли я прочитать. В любое другое время – точно нет.

– Алена Андреевна, вы будете кофе? – спрашивает она, голос звучит до смешного высоко.

– Да, пожалуйста. Я буду в ординаторской ждать команды Тимура Михайловича.

– Сейчас же принесу! Такой день сегодня снежный. Сильные пробки?

– Я выехала в шесть, дорога была пустой.

Хорошо бы прекратить нелепые слухи. Но иногда лучше ничего не делать. Не будет поводов, не будет болтовни – разве не так?

Я поднимаюсь в лифте и иду в ординаторскую. Нужно подготовиться к обходу с «довольным котом».

* * *

В семь тридцать мы с холодным, как айсберг в океане, Эккертом заходим на третий этаж в стационар. Тимур молчит. Идеально сидящую одежду он спрятал под простой белый халат, в котором успешно притворяется обычным врачом.

Интересно, если продать его машину, мне хватит погасить долг? Я совсем в этом не смыслю.

Обходу обычно предшествует короткая летучка у поста медсестер. Нас встречает старшая – достаточно строгая женщина лет пятидесяти по имени Анна Никитична. Она без суеты пробегается по ночным событиям. Отмечает, у кого была температура и как шла инфузия. Эккерт задает пару уточняющих вопросов. Я по большей части молчу, слушаю.

Побрызгав антисептик на руки, мы начинаем с первой палаты.

Она на двоих, но сосед сейчас на УЗИ, и Петя коротает время в одиночестве. Он такой милый парень (вдобавок спортсмен), что мы с Еленой между собой зовем его именно Петей.

А вообще, пациент Петр Квасов – это тот самый молодой человек, которого я шила. И выглядит он на третьи сутки после операции значительно лучше, чем в день поступления.

Цвет лица вернулся, уголки губ поднялись, в мочеприемнике – светло-розовая жидкость. Я радуюсь последнему так явно, что Петя смущается и густо краснеет.

– Утро доброе, Петр! – бодро говорит Эккерт. – Как ночь?

– Ночь хорошо. Но, Тимур Михайлович, я же просил вас не приводить с собой хорошеньких девушек, пока я с этой штуковиной, – улыбается он, пытаясь закрыться.

– Хорошенькие девушки в это время спят, перед вами – врач-уролог, – отвечает Тимур без тени улыбки, и я резко вспоминаю, почему в универе мы все считали его мудаком. Впрочем, на пациента он смотрит довольно доброжелательно, что главное. Еще раз пробегается глазами по записям в планшете. И, не прекращая читать, добавляет: – И вы, кстати, женаты.

Градус напряжения отчего-то усиливается.

– Дело не в этом, – шепчет Петя. – Я стесняюсь.

– Спасибо, – говорю я, подмигнув и тем самым сгладив ситуацию. Некоторые мужчины мало того что терпят до последнего, еще и стесняются. Вот как их лечить? Продолжаю сочувственно: – Спазмы были?

На тумбочке разложены зарядка, телефон, наушники и полупустой блистер.

– А, вы о таблетках. Да, пару раз схватывало. Медсестра принесла что-то, вроде бы помогло.

Видимо, схватывало его баллов на восемь.

– Не должно было. Алена, проверишь катетер?

– Конечно!

Я оцениваю систему фиксации: закреплен нормально, ленты не тянут кожу, угол выхода без перегибов… Дренаж сняли вчера по протоколу, повязка сухая.

– Покажите, пожалуйста, где дискомфорт сильнее.

Петя показывает на надлобковую область.

Ладонью поверх простыни я проверяю, не «дергает» ли пластырь, и вижу банальную мелочь: край повязки собирает кожу, когда пациент садится.

Прошу у сестры силиконовую фиксирующую ленту и провожу фиксацию мягче.

– Так лучше?

– Уже да, – удивляется Петя. – Серьезно? И все?

– Спазмы из-за катетера бывают у всех, – спокойно объясняю я, даю рекомендации по протоколу. Сама бы увеличила спазмолитики, но не решаюсь вмешиваться. В принципе, Квасов получает препарат и выглядит хорошо.

Тимур молча наблюдает за моими действиями, затем коротко кивает медсестре:

– Спазмолитики продолжаем по схеме, НПВС – только при боли больше четырех по шкале. Петр, силовые под запретом, тяжелое не поднимать. Ходить нужно обязательно, но без подвигов. Катетер оставляем еще на две недели, потом контрольная проверка, и я сразу поднимаю вопрос о снятии. Идет?

– Идет. Я считаю дни.

– Отлично. Вопросы? – Тимур поднимается со стула.

– Нет. Вернее, да. Один. Пока не пришел сосед.

– Давайте. – Эккерт смотрит на Петра.

Короткая пауза.

Никто не торопит. Иногда людям нужна минута.

– Тимур Михайлович, рано об этом говорить, но, видите ли… Я женился за месяц до аварии. У меня очень красивая жена. – Он показывает мобильник, на экране фотография со свадьбы. Счастливый Петя несет на руках такую же счастливую девушку в белом платье. С тех пор он похудел килограммов на семь. – Люблю ее больше жизни. Не хотелось бы… разводиться. Понимаете, о чем я?

Эккерт отвечает без театрализованной паузы, спокойно и, отдать должное, профессионально:

– Мы восстановили функцию мочеиспускания. Когда снимем катетер, я ожидаю, что все будет как до аварии. На потенцию сама операция не направлена и не должна ее ухудшать никаким образом. Главное сейчас – не торопить события. Окей?

– Но надежда есть? – Петр на глазах оживает, подается вперед. Глаза аж светятся.

Я столько раз видела это выражение лица, когда у отчаявшихся пациентов словно вырастают крылья, и каждый раз чувствую дрожь.

– Работаем именно на это. Полноценную во всех сферах жизнь.

Петя воодушевленно кивает.

– Если будут еще вопросы – к медсестре, она со мной свяжется.

– Я сегодня ночью дежурю, зайду, – дополняю я.

Мы выходим. В коридоре Тимур не глядя протягивает руку – я машинально передаю ему антисептик. Зачем бы еще мне могла понадобиться его рука?

При этом краем глаза замечаю, что этот немой обмен почему-то фиксируют две санитарки у поста. Переглянувшись, начинают шушукаться.

Хм. Мне же это кажется?

* * *

С работы в пятницу я так и не возвращаюсь – остаюсь дежурить на подхвате.

Суббота – тоже операционный день, но не у Эккерта. Больше желающих взять в команду консультанта не находится, и меня отправляют в перевязочную, где я не консультирую, а тружусь на равных с сестрами до одиннадцати.

Потом до двух меня «кидают» на первичный прием, а после вручают стопку историй болезней для проверки.

Последних оказывается столько, что домой я попадаю лишь к четырем часам дня. Душ, свежая одежда, и снова за руль.

Потому что я страшно опаздываю на день рождения мамы!

Глава 13

Слава и почет тому прекрасному человеку, который придумал подарочные сертификаты!

По пути в ресторан я забегаю в цветочный магазин и на праздник прибываю, почти полностью избавившись от чувства вины.

Оставив верхнюю одежду в гардеробе, бросаю взгляд в зеркало. Все-таки не досушила волосы, и, как результат, на голове что-то пышное и бесформенное. Покопавшись в сумке, я нахожу карандаш и вслепую закалываю им пучок. Широко распространенная в некоторых кругах прическа – а-ля студентка меда.

– А вот и Алена!

– Знаю, что опоздала! Прости, мамочка! Бежала как могла!

Я правда раскаиваюсь. Обнимаю мамулю, расцеловываю и скомканно желаю всего самого чудесного. Едва отдаю букет, мне тут же вручают бокал с шампанским, и я произношу тост. На этом силы заканчиваются.

Их остатков хватает, лишь чтобы поздороваться с родственниками и друзьями семьи и рухнуть на свободное место между Мироном и Лизой.

Никто не удивляется моей непунктуальности – привыкли. Спасибо, что вообще пришла. Обычно медицина с лихвой окупает все веселое и интересное, что я пропускаю в жизни. Если пациенты идут на поправку, разумеется.

Спустя минуту понимаю две вещи: что ничего не ела с самого утра и что абсолютно все за столом в курсе, что я поменяла работу.

Винить их нельзя – я с пяти лет заявляла, что буду врачом. Мой переход в кофейню был шоком.

– Ешь, милая, а потом все расскажешь, – говорит Лиза с теплой улыбкой и хищным блеском любопытства в глазах, когда я накладываю в тарелку салат.

Аппетит снова пропадает. Мирон задорно играет бровями, и на целое мгновение мне кажется, что они уже все обсудили и полностью поддерживают мое решение устроиться в «Эккерт-про».

– Ты всегда была немного одиночкой, Ален, но мы тебя все равно любим, – подбадривает Лиза.

– И совсем не обижаемся, что не первые узнали про твою новую работу. Но ты можешь рассказать обо всем сейчас.

– Ясно, – улыбаюсь. Здесь мамина подруга, на сына которой я работала в кофейне.

Ясно.

Я не сообщала, куда именно ухожу.

– Все так сумбурно получилось, и я до последнего сомневалась, нужна ли мне эта работа. Поэтому и не стала ничего писать. Все очень сложно, понимаете?