Побочный эффект

Разумеется, Эккерту я не позвонила. У всего есть цена, а мое отчаяние пока не успело достигнуть критического значения.

Со встречи выпускников минуло два дня, и я все еще под впечатлением от ярмарки тщеславия, в которую она превратилась. Бесконечная демонстрация успеха, связей и надменности. И это, друзья мои, медики. Последнее, чего я хочу, – стать частью того мира.

Присаживаюсь за столик.

– Алена, ты скоро? – кричит Игорь. – Я, вообще-то, тоже голодный!

– Да-да, две минуты!

Я откусываю кусочек сэндвича с тунцом и, крутя в руке визитку, на мгновение представляю себя в «Эккерт-про». Как сижу в новенькой хирургичке в просторном кабинете.

У них, наверное, и катетеры дизайнерские, чтобы на фотках стильно смотрелось. Мы, обычные врачи из госки (государственная больница. – Прим. автора), привыкли работать по-простому. Я сжимаю картон, и визитка рвется.

Пульс частит.

Ординаторская.

Вспоминаю тот поворотный день…

Ранним утром я врываюсь в ординаторскую. Все как обычно. По плану обход, после обеда – операции. В голове – истории болезней. Я сильно увлечена пациентами и тороплюсь узнать, как там мои цыплятки переночевали, поэтому не сразу замечаю непривычное оживление.

Борис Сергеевич, юрист нашей больницы, беседует с заведующей Марфой Григорьевной на повышенных тонах.

Беседует и беседует, мне-то какое дело. Я нечасто пересекаюсь с юротделом, только если нужно подписать какие-то стандартные бумаги.

Но, едва снимаю пальто, Марфа Григорьевна окликает:

– Алена, подойди, пожалуйста.

– Доброе утро! Сейчас чайник поставлю. У меня тут вафельки…

– Алена Андреевна, подойди сейчас.

Я слушаюсь.

Дальше все как в кошмарном сне – тревожные голоса, тяжелые взгляды. Перепуганные глаза проходящих мимо коллег…

Сейчас смешно вспомнить, но тогда меня переполняло нетерпение – мои девочки нуждались в осмотре. Тамара Юрьевна, педагог с тридцатилетним стажем, прекрасно справилась и радовала меня анализами, словно подарками на Новый год. Мы с ней в тот день планировали выписку. Я знала, что из-за бессонницы она, как обычно, проснулась в шесть и уже три часа ждала меня.

А они – задерживали…

Я не сразу вникла в суть вопроса. Страховая, главврач в бешенстве… Что? Мои девочки были там… мои пациенты.

* * *

Чуть больше трех месяцев назад

– Давайте еще раз, теперь по порядку. План операции у Ирмы Журавлевой был какой? Алена, это представитель интересов Ирмы Олеговны, так что говори свободно. Он читал историю болезни.

Не понимаю, зачем отвлекать хирурга, если все и так прочитали карту.

– Лапароскопическая цистэктомия яичника. Киста слева, жалобы – тянущие боли, нарушение цикла, подозрение на бесплодие.

Главврач хмыкает. Марфа Григорьевна произносит еще строже:

– По факту что было сделано?

Обычно мы общаемся несколько другим тоном, особенно когда делим вафли, и я тушуюсь.

Наш юрист напряженно смотрит в окно, делая вид, что его здесь нет. Зато представитель (а чуть позже я узнаю, что он из страховой) пялится на меня.

– При ревизии малого таза я выявила выраженный эндометриоз с вовлечением передней стенки мочевого пузыря. Пузырь был спаян с маткой, и это препятствовало нормальной мобилизации яичника. Очаги эндометриоза на стенке были явными, с инфильтрацией. Кроме того, пациентка жаловалась на бесплодие. В таком состоянии беременность и вынашивание стояли под вопросом. Я взвесила риски и приняла решение: рассечь спайки и удалить очаги с поверхности пузыря.

Вклинивается коллега Женя. То есть хирург Евгений Васильевич, конечно.

– Ты решила сделать частичную резекцию?

– Да, и ушила дефект. Иначе пациентку пришлось бы оперировать повторно в ближайшее время.

Борис Сергеевич возражает:

– Но в ИДС (информированное добровольное согласие. – Прим. автора), подписанном Журавлевой, указан только объем «лапароскопическая цистэктомия яичника». Резекции мочевого пузыря там нет.

Я недоуменно моргаю.

Господи, зачем он лезет в то, чего не понимает? Нашему юристу под семьдесят, он плохо видит и, иногда мне кажется, забывает, где работает. Мало кто относится к этому человеку серьезно.

Я бы задала свой вопрос вслух, если бы рядом не стоял сторонний представитель. Как бы там ни было, для чужих мы – одна команда. Особенно при главвраче.

Поэтому объясняю спокойно:

– Борис Сергеевич, я действовала по клиническим показаниям. Убрать кисту, оставив спаянный и инфильтрированный пузырь, – значит обречь пациентку на хроническую боль и риск осложнений.

Представитель уточняет:

– То есть вы подтверждаете, что экстренных показаний, угрозы жизни не было?

Я молчу.

Смотрю на заведующую.

На Женю.

На нашего юриста.

На главного – боюсь. Само его присутствие показывает, что ситуация крайне серьезна, но я по-прежнему не понимаю, в чем дело. Обычно меня благодарят за помощь, сын Тамары Юрьевны целый пакет шоколадок привез.

Хоть знак какой-то дайте.

– Алена Андреевна, возникла ли на операции угроза жизни Ирме Олеговне Журавлевой? – сухо повторяет представитель.

– Прямой угрозы жизни – нет, не возникло.

– На данный момент это все, что я хотел услышать.

* * *

Под кожей растекается неприятный морозец. Когда так происходит, согреться никак не получается. Я уже пробовала: плед, свитер, теплый чай бессильны.

Это новое, незнакомое ощущение, будто мое тело меня же саму не слушается. Наверное, если бы я встретила в лесу медведя или тигра, то испытала бы такой же ужас.

– Алена! Тут тебе не хирургия, давай-ка быстрее, я тоже голоден! – опять кричит Игорь.

Подскакиваю на месте.

Он вроде неплохой парень, работает здесь почти семь лет. Игорь не обрадовался, когда владельцы кофейни взяли на работу меня вместо его знакомой, да еще и помогли с удобным графиком. Никто не любит протекцию, если, конечно, продвигают не его самого.

Мать хозяина сети кофеен дружит с моей мамой, а еще я ее оперировала. Мне нужны были деньги, пока длится разбирательство. Вообще-то, я отправила несколько резюме в разные больницы.

Еще недавно я считала себя асом из госки.

Наверное, иногда нужно упасть на дно, чтобы оттолкнуться и взлететь.

Мне ни разу не ответили.

Возможно, в моем случае это просто конец.

Я выкидываю визитку в урну, возвращаюсь за стойку. И улыбаюсь:

– Здравствуйте, хорошего дня! Какой будете кофе?

* * *

Среда проходит точно так же, как до этого тянулись понедельник и вторник. Дежавю, отчаяние, ежевечерний вой в подушку, смирение и будильник на шесть утра.

Игорь просит поспешить, но, едва выйдя в зал, я тут же разворачиваюсь и несусь в подсобку. Да боже, ну как такое возможно?

Меня прокляли? Кому я умудрилась перейти дорогу? Почему что ни день, то новый круг позора?!

– Игорь, я тебя умоляю, ты бы не мог поработать еще чуть-чуть? – Показываю пальцами, сколько: навскидку выходит сантиметра полтора. – Я знаю, что у тебя обеденное время и что ты тоже живой человек.

Игорь как раз разворачивает бутерброд.

– Я тебе отдам свой куриный суп.

Он скептически прищуривается:

– Тот самый?

– Да. И куплю кекс.

– Подозрительная щедрость. Что случилось? Ты туда плюнула?

Звон колокольчика торопит выйти в зал.

– Да нет же. Там один мой знакомый, – тычу пальцем на дверь. – И я меньше всего на свете хочу с ним встречаться. Ну пожалуйста!

– Твой бывший, что ли? Он не будет устраивать сцен?

– Он не бывший. И сцены точно не его профиль.

Игорь закатывает глаза, просит разогреть ему мой суп и отправляется к гостям.

Тимур Эккерт пьет капучино пятнадцать мучительных минут – я слежу по камерам. Он сидит за стойкой и, судя по всему, никуда не торопится.

За это время суп успевает остыть, а терпение Игоря – лопнуть. Когда бариста возвращается в подсобку, у меня просто не остается выбора. Действительно не остается. Как бы сильно я ни боялась сталкиваться с прошлым, нельзя бросить бизнес человека, который нанял меня.

Красный кружевной передник и большой, такой же красный бант в волосах. Кинув предсмертный взгляд в зеркало, я вздыхаю – стоит поискать работу с менее игривой формой.

Глава 6

Я игнорирую Тимура Эккерта так усердно, как только возможно.

– Здравствуйте, хорошего дня! Какой будете кофе? – обращаюсь к гостям.

В следующие десять минут я варю два капучино и три латте. Причем умудряюсь делать это так, чтобы не смотреть на Эккерта. Уж поверьте, это непросто, учитывая, что кофейня небольшая и он сидит вот прямо за баром. Никуда не уходит.

Полагаю, он или слишком занят, чтобы обратить внимание на бариста в коротком переднике, или пребывает в глубоком шоке. А может, наслаждается моим падением?

Когда гости заканчиваются, я начинаю протирать и без того сверкающую громадную кофемашину и всячески имитировать бурную деятельность.

– Повторите, пожалуйста, – раздается за спиной, и на мгновение я прикрываю глаза.

О нет.

Да что же он вечно подкрадывается!

С улыбкой оборачиваюсь:

– Добрый день! О, а я вас и не заметила.

Эккерт сидит в двух метрах и тоже улыбается, но сурово.

– Я буду снова капучино с корицей.

– Сахар, сироп?

– Нет, спасибо.

– Может быть, десерт? У нас изумительные шоколадные маффины и трубочки со сгущенкой.

– Просто кофе, пожалуйста.

– Молоко традиционное или альтернативное?

– Традиционное.

– Вам в стакане с собой или здесь?

– Здесь.

– Нарисовать сердечко или звездочку? Больше я пока ничему не научилась.

– Алена, почему вы не позвонили? – лопается терпение Эккерта.

С полминуты мы молчим под веселенькую, стандартную для таких заведений музыку. Дверь в кафе хлопает.

Потому что я не хочу работать у вас в подчинении. Потому что мне страшно. Потому что мне не нравится, как вы на меня смотрите. И Мирону с Лизой тоже это не понравилось. Много «но». Вы ничего мне не должны, и, получая вашу протекцию, я понятия не имею, что буду должна вам.

Вслух же говорю:

– Я потеряла визитку.

– Мне долго ждать? Сделайте раф! – перебивает нетерпеливый голос.

Стоящий у кассы крупный мужчина сразу, без раскачивания переходит к делу.

– Здравствуйте, извините. Одну минуту.

Бросив взгляд на Эккерта, я запускаю кофемашину.

Сердце быстро колотится. Я делаю все по правилам, отдаю раф, рассчитываю гостя. Умирая от стыда, приступаю к капучино.

Он решил меня проучить. Вот мудак. Все знают, что Тимур Эккерт мудак. Надо перетерпеть.

В тот момент, когда мне кажется, что хуже быть уже не может, я слышу:

– Переделайте.

Обдает холодом.

– Что?

– Невкусно. Вы можете сварить нормальный кофе? – говорит крупный мужчина.

Щеки начинают пылать. Я отмечаю, что он выпил почти весь стакан залпом.

– Что-то не так?

– Он странно пахнет. Мне не нравится.

– Хорошо, сейчас только закончу и сварю другой.

– Переделайте немедленно! Я спешу! – орет мужчина, захлебываясь нетерпением.

– Секунду! – я быстро занимаюсь капучино.

Да где же Игорь? Что он там, в счастливой коме после супа? Я не настолько божественно готовлю.

Ставлю чашечку перед Эккертом и снова принимаюсь за раф. Отдаю стакан, гость пробует и выносит вердикт:

– Еще хуже. Я не буду за это платить! – Он делает два быстрых глотка.

От такой наглости я вспыхиваю!

Прошу его тогда вернуть кофе. В ответ мужчина угрожает, что оставит отзывы во всех соцсетях, и меня уволят. После чего у меня начинается легкая паника.

Раньше я бы не растерялась.

Но сейчас все в моей жизни зависит от оценочных отзывов. Неважно, как я выложилась на операции, неважно, насколько исключительно навострилась варить этот гребаный раф. Если кому-то не понравится – всему конец. Мне конец.

– Если вам не понравился кофе, то зачем его забирать? – повторяю я.

– Потому что у меня нет времени! Потому что из-за тупой курицы, которая не способна нажать три кнопки на автомате, я опоздал на встречу! Я сделал крюк, потому что у вашей кофейни рейтинг «пять», а теперь у меня срывается миллионный контракт! Кто мне компенсирует убытки? Ты?

На нас оборачиваются другие гости.

Я открываю рот, но рядом раздается спокойный баритон:

– Тем не менее полчашки вы уже вылакали.

Гость резко поворачивается к Эккерту, но, вероятно, оценив его внешний вид, сбавляет тон:

– Тебя это не касается.

– Меня касается, когда неадекватный черт орет на девушку за стойкой и пытается унести товар, отказавшись платить. То, что вы делаете, называется мошенничеством. И я собираюсь вызвать полицию.

– Да какого хрена?!

То же самое хочу прокричать я!

– Здесь камеры, которые пишут со звуком. Вы мало того что оскорбили девушку, так еще и не собираетесь платить. У вас два варианта: либо вы возвращаете стакан и вам возвращают деньги, либо оставляете кофе себе, но оплачиваете оба.

Скандалист смотрит на Эккерта. Я буквально вижу, как его взгляд скользит по пиджаку, часам на правой руке. Может, что-то имеет значение, не знаю… Все, что я могу сказать: красного банта в волосах у Тимура нет. И этого уже достаточно, чтобы его воспринимали всерьез!

– Я спешу!

– Вашу истерику неприятно слышать всем, в том числе мне. Уж будьте уверены, не вы один здесь настраиваетесь на важную встречу. Хотите добавить к опозданию юридические проблемы?

Мужчина багровеет и мямлит что-то про «сервис».

Эккерт встает, и это последний козырь – он значительно выше.

Пауза. Скандалист протягивает карту, я набираю сумму на терминале. Едва платеж проходит, гость фыркает и, схватив оба стакана, ретируется.

– Я бы справилась сама, – говорю быстро. – Но спасибо.

Тимур кивает и возвращается за стойку.

– Не за что. Я не люблю, когда при мне хамят.

Он кладет рядом с банковской картой визитку.

– Зачем вам это? Не понимаю, – сдаюсь я и развожу руками. – Вы ведь знаете, что на меня подали в суд.

– Из-за этого вы не разучились оперировать.

– Да, но мои дела так себе. Если Таня Бараш еще не успела рассказать вам все, то…

– Успела.

Ну естественно.

– Мне до сих пор больно обсуждать это. Я не могу смириться с крахом.

– Приходите, посмотрим, подойдете ли вы «Эккерт-про».

– Но я… – в отчаянии сдвигаю брови. – Я не хочу до конца жизни перешивать людям то, что вообще-то не нуждается в починке.

– Например?

– Клитор и половые губы.

Проходящий мимо Игорь спотыкается и округляет глаза. Добавляю шепотом:

– Не для этой ерунды я столько училась.

Эккерт смотрит исподлобья в упор. И скажу честно: прямо-таки устрашающе смотрит. Он точно разозлился.

– С чего вы взяли, что вам придется заниматься именно этим? – бросает он. И будто сам не рад, что сорвался, встает и кидает купюры в стаканчик для чаевых.

– А нет?

– Что ж, как угодно, Алена. Мне по пути брать здесь кофе. Завтра заеду в семь десять, сварите к этому времени двойной капучино с корицей.

Тимур идет к выходу. А меня начинает потряхивать.

Лиза как будто права, и у Эккерта действительно есть незакрытый гештальт в моем отношении.

Иначе он бы не приперся сюда.

Кстати, где его визитка?

Игорь как раз убирает барную стойку, смахивает в пакет мусор. Едва он отворачивается, я достаю кусочек картона и прячу в карман передника.

Можно ведь просто попробовать. Да, я училась больше десяти лет не для того, чтобы навязывать пациентам глупые процедуры. Но и не для того, чтобы по сто раз переделывать раф.

В конце концов, если достиг дна, стоит хотя бы попытаться оттолкнуться.

Глава 7

Я опаздываю на непростительные для любого собеседования десять минут и чувствую себя из-за этого ужасно.

Бегу от станции метро!

Это мое первое собеседование за много лет. Несмотря на то что работа в «Эккерт-про» не была моим добровольным выбором, я не собираюсь относиться к ней легкомысленно.

Как не относилась и ни к одной другой своей работе.

А ведь проснулась я, как обычно, в шесть. Нужно было успеть собраться и заодно созвониться с несколькими пациентками. В конце концов одну из них я решила навестить лично. Участковый хирург заверил, что все в порядке, однако мне не понравились швы на фото. Наверное, стоило отложить поездку на послеобеденное время, да только я понятия не имела, как скоро освобожусь. Сейчас Марина уже едет на скорой, а я хоть и бегу в мыле (даже запыхалась чуточку), но зато спокойна за пациентку.

Всех моих девочек отдали другому хирургу, за ними есть кому присмотреть. И все же… не получается отказать, когда звонят и просят консультацию. Я их оперировала, и я несу ответственность за их реабилитацию. Разве не так?

В случае с Мариной Толмачевой немного не рассчитала время. Пока добралась, пока осмотрела, пока дождались бригаду…

Вот блин, как я могла просчитаться? Ясно представляю себе убийственный взгляд Эккерта.

– Обязательно скажите о головных болях лечащему врачу! – даю очередную рекомендацию по телефону. – Это ожидаемая реакция, но вам не стоит терпеть! – рядом четырехполосная дорога, и мне приходится кричать.

– А вы можете посоветовать таблетки? Алена Андреевна, я доверяю только вам.

Задумываюсь на мгновение.

– Я… нет. Матвеева хороший врач, не переживайте. Я уверена, она пропишет тот же препарат, который посоветовала бы и я!

Пару минут мы обсуждаем ситуацию, лечение и Матвееву, после чего прощаемся, и я вскидываю глаза.

Вау.

Грудь быстро вздымается, пульс частит.

Передо мной четырехэтажное стеклянное здание – самая первая клиника «Эккерт-про», она же – ядро сети. На парковке у входа стоят шикарные машины: я, честно говоря, даже затрудняюсь назвать марки.

Именно здесь ведет прием главврач, и здесь у меня состоится собеседование, право на которое я, видимо, уже утратила, страшно опоздав.

Это больно. Но будет глупо не зайти, раз уж приехала.

Я так спешу, что едва успеваю оценить красоту сверкающего холла, удобный низкий пандус, приятную тишину, которой никогда не было в вестибюле моей больницы. Натягиваю бахилы, подбегаю к стойке регистрации…

Приходится постоять в очереди, прежде чем мне удается поймать взгляд девушки и сообщить, что у меня собеседование.

Мы поднимаемся на лифте на четвертый этаж и попадаем, как я догадываюсь, в административный блок. Пациентов здесь нет.

Идем по мраморному коридору.

Одна из дверей по пути открыта, и я отмечаю, что кабинет в два раза больше ординаторской в госке. Пять девушек что-то активно обсуждают, рассевшись на подоконниках. Смеются. Я читаю табличку: «Пиар-отдел».

Очевидно, именно здесь снимают те завлекательные ролики из рекомендаций. Модная музыка, мужчина в исключительном костюме и надпись: «Экспертная урология. Мы позаботимся о том, что не принято указывать в резюме». Господи.

Однажды мы так смеялись с Лизой и Мироном. Подобрали им еще парочку вариантов.

Например, «Эккерт-про: хочешь, чтобы стояла не только твоя фамилия в списке «Форбс»?», «Твой главный враг – гравитация? Мы знаем, как ее одолеть!». Ну и так далее.

Теперь я тут.

У них и массажное кресло есть. Ого.

Администратор предлагает чай, кофе, лимонад, после чего я скромно присаживаюсь на диванчик у кабинета главврача.

– Тимур Михайлович на встрече, он поговорит с вами, как только освободится.

– Конечно. Я подожду сколько нужно.

В конференц-зале напротив идет совещание, и я некоторое время вглядываюсь в матовое, едва проницаемое стекло. Вероятность низкая, но, возможно… за стенкой прямо сейчас… в эту самую минуту находится Денис Комиссаров.

Что, если мы увидимся? Эта мысль приободряет.

В ожидании собеседования я заполняю анкету и три огромных психологических теста. Когда дверь конференц-зала наконец распахивается, я чувствую себя буквально выпотрошенной.

Если я опоздала на десять минут, то Эккерт позволил себе задержаться на полтора часа.

Он выходит первым.

Я бы даже сказала, вылетает.

Быстро идет по коридору, прижимая телефон к уху, а потом резко останавливается и смотрит на меня.

Черная рубашка, светлые брюки, белый халат. Обычная одежда сидит на Тимуре так идеально, что в первую секунду я просто теряюсь.

Единственная мысль в голове: у него, должно быть, есть личная швея. Потому что такая фигура слишком далека от усредненных мерок, по которым массмаркет кроит одежду. А может, есть какие-то особые магазины, их адреса сообщают тем, кто достает рукой до потолка?

Не могу поверить, что серьезно об этом думаю.

Все это время Эккерт смотрит на меня, и я вдруг догадываюсь, что он обо мне забыл и теперь понятия не имеет, как быть.

Тимур переводит взгляд на столик, где стоит поднос с пластиковыми стаканчиками из-под чая, кофе, полупустой – с лимонадом – и лежат две обертки от конфет. Упс.

Я не успела позавтракать, а уже половина двенадцатого.

С другой стороны – что особенного? Просто попробовала все, что было предложено.

Эккерт зажимает микрофон телефона рукой.

– Алена Андреевна, бога ради, извините, я совсем про вас забыл.

Я сцепляю руки, почему-то сильно разнервничавшись. Его спокойный голос действует на меня странно, непонятно почему, но желание шутить и подкалывать улетучивается.

Этот человек заставил меня ждать час двадцать, однако обижаться не получается.

– Ничего страшного, я не теряла времени даром. – Беру стакан с лимонадом и делаю еще один глоток.

– Идемте.

До боли в пальцах сжимая папку со своими анкетами, я прохожу в кабинет главврача.

Он… просторный. Прекрасный. И очень лаконичный. Шкаф во всю стену, несколько комнатных растений, огромный стол, на котором две стопки бумаг и ноутбук. Панорамное окно с видом на парк…

Как завороженная, я смотрю на усыпанные снегом ели.

Интересно, из стационара открывается такой же вид? Внезапно меня охватывает сильное щемящее чувство. Окна послеоперационных палат моей больницы выходят на соседнее типовое здание и сарай. Мы изо всех сил стараемся подбадривать пациенток, но вот бы моим девочкам еще и любоваться на такие пейзажи!

Эккерт тем временем подходит к кулеру, набирает стакан воды и выпивает залпом. Набирает второй стакан и снова пьет. Я слежу за тем, как дергается его кадык, и вспоминаю, что его мать, если я ничего не путаю, когда-то давно взяла титул «Мисс столица». Об этом говорили в университете.

Интересно, Тимур на нее похож? Никогда не интересовалась.

– Присаживайтесь, – кивает он на стул. – Чаю, кофе, воды…

– Нет, спасибо, – перебиваю я. И, смутившись, добавляю полушепотом: – Я уже выпила все, что у вас было.

Уголки его губ приподнимаются, и могу поспорить, что пока Эккерт идет к своему креслу, он выглядит польщенным.

А я – снова начинаю нервничать. Потому что мне как будто здесь не место. И я… не понимаю, зачем приехала. Мирона он просто размазал.

Протягиваю папку:

– Я заполнила анкету и тесты. Все, о чем попросили.

Слабоватый получается питчинг. Хочется что-то добавить, и я тянусь к сумке.

– Также я принесла диплом и сертификаты. У меня очень много сертификатов, эти самые важные, но могу привезти все.

– Не нужно, – хмурится Тимур, листая анкету. – Предоставите потом в отдел кадров, девочки дадут список необходимых документов. Я в курсе, что у вас есть диплом.

– И гражданский иск от Журавлевой Ирмы Олеговны.

Эккерт снова хмурится.

– Наверное, мне стоит лучше себя презентовать. Может, поэтому меня никто больше и не берет.

Не спешите меня ругать, я не озвучила сумму иска. Я ее, честно говоря, и не в состоянии озвучить. Попробуйте сами произнести: двадцать семь миллионов.

– Нет, мне нравится честность. Я жду ее от своих коллег. Поэтому давайте поговорим откровенно. – Тимур откладывает папку и смотрит в глаза.

– Откровенность. Хорошо. Я готова.

Я совершенно не готова откровенничать с Эккертом.

– Формально вы вышли за рамки согласованного объема вмешательства, что повлекло у пациентки ряд осложнений. Я не думаю, что вам стоит продолжать хранить врачебную тайну: Журавлева подробно описала ситуацию в своем блоге на четыреста тысяч человек, я тоже ознакомился. С тех пор он, кстати, вырос на тридцать тысяч, а под постом открылся портал в ад. Если почитать комментарии, может сложиться впечатление, что медики только и делают, что калечат.

– Ей нужна была эта операция.

– Но в публичном поле главенствует другая версия. Журавлева выложила фотографии и в красках расписала, как ее «резали без спроса». Это красная тряпка для СМИ. По-хорошему, вам надо было либо завершить операцию по плану, либо вызвать старшего хирурга и решить, что делать, через консилиум на месте.