ВОМБАТ ГРАД. ИСТОРИИ МАЛЕНЬКИХ ГЕРОЕВ

— Потому что красный привлекает попугаев. А нам нужен дождь, а не попугаи.

Спор решился сам собой, когда ближайший попугай всё равно прилетел — проверить, что тут красят.

Тётушка-ехидна, сидевшая на крыльце с вязанием, подняла голову:

— Спорите, а дождь уже идёт. Только вы не слышите. Потому что слишком громко спорите.

Все замолчали и прислушались. Ничего.

— Ну почти идёт, — поправилась она и снова уткнулась в вязание.

А маленький коала Лив сидел у подножия Башни Надежды и что-то чертил в тетради из коры. Его брови были сдвинуты, язык высунут от усердия.

— Сорок три фонаря, — бормотал он.

— Если Кевин не уронит хотя бы два.

— Я слышу! — крикнул Кевин откуда-то сверху.

— Я и не скрываю, — ответил младший брат, не поднимая головы.

На площадь вышел мэр-вомбат. Важный, немного неуклюжий, с медалью на животе, она съехала набок, но никто не решался сказать.

— Дорогие жители! — провозгласил он, поправив медаль.

— Все вы знаете традицию. Первый, кто услышит гром, зажжёт фонарь на Башне Надежды.

— А если дождь пойдет раньше? — крикнул кто-то из толпы.

— Тогда будем танцевать под дождём! — ответил мэр и так широко улыбнулся, что медаль снова съехала набок.

Толпа загудела.

— В прошлом году первым был старый филин, — прошептал кто-то.

— Он специально не спал три дня, — ответил другой.

— А что, почетно.

Это была древняя традиция — высокая башня из сплетенных лиан стояла в центре площади. Зажженный фонарь означал, что долина приняла дождь как дар.

Кевин, чьи глаза блестели как капли утренней росы, носился по площади, размахивая охапкой блёсток. Блёстки были из раскрошенных раковин — они должны были сверкать под первыми каплями.

— Я соберу все цветы! И ленты! И фонари! И...

Он споткнулся о собственные лапы. Блёстки взлетели в воздух и осели на его носу.

— И это тоже соберу, — сказал он, чихнул и продолжил.

А Лив, примостившись у подножия башни, старательно выводил в тетради:

— Если учесть, что в прошлом году дождь начался в 15:47, а влажность сегодня на 12% выше. Нам потребуется семнадцать зонтов. Или шестнадцать, если Кевин поделится своим.

Он даже не заметил, как на его страницы упала настоящая капля — но это была всего лишь слезинка смеха от тётушки-ехидны, наблюдающей за суетой.

В тот самый момент, когда последняя блестящая ракушка прилипла к носу коалы Кевина, а тётушка-ехидна вытерла слезинку смеха, над Долиной Первых Капель произошло нечто удивительное. Воздух, ещё недавно дрожащий от зноя, вдруг наполнился свежестью, будто сама природа затаила дыхание в предвкушении чуда. Даже вечно спешащий Стив на мгновение замер, почувствовав это изменение.

Когда Кевин, вдохновленный внезапной прохладой и не слушая предостережений, забрался на самую высокую ветку старого эвкалипта, чтобы повесить последний фонарик, — случилось то, что должно было случиться.

Тр-р-р-р! — ветка жалобно скрипнула, но Кевин не услышал.

— Смотрите! Я как флаг! — радостно крикнул он, размахивая лапами и не замечая, как тонкая ветка под ним трещит, будто предупреждая об опасности.

А Лила уже разворачивала сеть. Её движения оставались плавными, спокойными. Та самая сеть из лиан, которую их семья использовала для сбора эвкалиптовых листьев.

— Держись, — сказала она тихо. — И слушай.

Ветка треснула. Кевин повис, вцепившись в кору.

— Ма-а-ма! — крикнул он. На этот раз без всякого «я как флаг».

Лив, не поднимая головы от тетради, спокойно заметил:

— Кстати, если учитывать аэродинамику твоих блесток, приземление будет мягким. Они работают как маленькие парашюты.

— Я не хочу проверять! — заорал Кевин.

Лила посмотрела на него снизу вверх. Спокойно. С любовью.

— Теперь понял? — спросила она.

Кевин кивнул. Слезы смешались с блёстками на носу.

— Тогда так. Глубокий вдох. Отпусти ветку. Я поймаю. Обещаю.

— А если нет? — пискнул Кевин.

— Если нет, — сказал Лив, не отрываясь от тетради, — то высота 4,3 метра, угол наклона 27 градусов. Но ты всё равно не разобьешься. Потому что мама не ошибается. Никогда.

Папа Стив схватился за голову, но промолчал. И почему-то улыбнулся.

Раз. Два. Три. Кевин закрыл глаза и отпустил ветку.

А через мгновение оказался в сети. Совершенно целый и невредимый. Весь в блестках, от носа до кончика хвоста.

— Я лечу? — спросил он.

— Уже прилетел, — улыбнулась Лила и прижала его к себе.

Лив подошел ближе, взглянул в тетрадь, потом на брата.

— Так сходится. Высота 4,3 метра, угол наклона 27 градусов. Время падения совпало с расчётным. Можно считать эксперимент удачным.

— Я не эксперимент! — возмутился Кевин.

— А кто же? — улыбнулся Лив.

Площадь взорвалась аплодисментами. Даже самые серьёзные вомбаты хлопали.

Аплодисменты еще не стихли, когда на площадь вышел мэр-вомбат. Медаль на его животе наконец поправили — теперь она сияла как маленькое солнце.

— Мы знаем, кому достанется главная награда, — торжественно сказал он.

— Серебряный кубок из коры, наполненный первой, самой чистой дождевой водой.

Он поднял кубок. Вода в нем переливалась, будто жидкое стекло.

— Сегодня его получают все! — провозгласил мэр.

Толпа удивленно загудела.

— Потому что сегодня каждый делал то, что умеет лучше всего. Кто-то плел гирлянды. Кто-то красил камни. Кто-то считал фонари. А кто-то просто прыгнул с дерева и не разбился.

Кевин покраснел.

— Пусть кубок переходит из лап в лапы, — сказал мэр. — Пусть каждый сделает глоток и загадает желание. А потом передаст другому.

Первым глоток сделал Стив. Потом — Лила. Потом — Лив и Кевин вместе. Потом кубок пошёл по кругу.

— Вкусно, — сказал кто-то.

— Это не вода, — ответил другой. — Это сам праздник.

А потом пошёл дождь.

Сначала редкий, робкий — капли падали на разгоряченные мордочки, и все поднимали головы к небу.

Потом сильнее. Потом — ливень. Настоящий летний, пахнущий свежестью и мятой.

Дети визжали и плескались в лужах. Взрослые не ругались — сегодня можно.

Повар-вомбат Джордж выкатил тележку с навесом. Внутри дымился его знаменитый «Грозовой пудинг». И его съели за три минуты.

Бандикуты пустились в пляс под музыку, которую играл старый филин.

Фейерверки запустили, когда дождь чуть стих. Ракушечные искры взлетели выше эвкалиптов и рассыпались золотым дождём над площадью.

Когда последние искры фейерверков растворились в ночном небе, а площадь Долины Первых Капель, уставшая от веселья, наконец затихла, семья коал устроилась под своим любимым эвкалиптом. Его листья, ещё влажные от дождя, мягко позванивали на ветру, будто пересказывали друг другу события этого долгого дня.

Стив, чья шерсть наконец улеглась, наблюдал за Лилой. Она поправляла гирлянду. Её лапы двигались неторопливо, будто у неё в запасе была целая вечность.

— Как ты это делаешь? — спросил он тихо.

— Как ты всегда чувствуешь правильный ритм?

— А ты как умудряешься всё успевать? — улыбнулась Лила.

— Не знаю. Просто не могу сидеть на месте.

— А я не могу спешить, — сказала она.

— Мы просто разные. И это хорошо.

Стив задумался.

— Раньше я думал, что ты слишком медленная, — признался он.

— А я думала, что ты слишком быстрый, — ответила Лила.

Они посмотрели друг на друга.

— И что теперь? — спросил Стив.

— А теперь я знаю: без твоей скорости я бы ничего не успела. А без моего терпения ты бы всё сломал.

Она взяла его за лапу.

— Мы как дождь и земля, Стив. Ты — сила, которая пробуждает жизнь. Я — терпение, которое даёт ей укорениться.

Стив сжал её лапу в ответ.

А Кевин, уже наполовину уснувший в корзине из лиан, вдруг пробормотал:

— Завтра придумаем игру, где быстро и медленно выигрывают вместе.

Тётушка-ехидна накрыла его одеялом из листьев.

— Хорошо летал, — шепнула она.

— Я не летал, я падал, — пробормотал Кевин сквозь сон.

— Это одно и то же, если вокруг те, кто поймают, — ответила она и погладила его по голове.

Кевин уже не ответил. Он спал.

Где-то ударил первый ночной гром — поздний, но такой желанный.

Старая Мэри, наверное, назвала бы его "точкой в конце предложения, после которой начинается новое".

А ещё она говорила...

Когда кажется, что ты слишком медленный — ты просто набираешь глубину.

Когда кажется, что ты слишком быстрый — ты просто собираешь свет.

А вместе вы — как дождь и земля.

Одно без другого не имеет смысла.

Вот почему быстрое и медленное — две половины одного сердца.

Глава 18. Вомбат-Град: секрет райского уголка.

После всех удивительных приключений — и гор с вомбатом Борром, и Острова найденных голосов, и даже таинственной истории с белым вомбатом — жизнь в Вомбат-Граде наконец вошла в свою мирную колею.

Утро пахло эвкалиптом и свежеиспеченным лепешками.

Папа Торр с самого рассвета копал новую кладовую. Земля летела из-под его мощных лап.

— Торр, ты так стены обвалишь! — крикнула из норы Милли.

— Не обвалю! — весело отозвался он. — Я осторожно копаю. Бах-бум-бах!

Милли вздохнула и продолжила раскладывать на солнце целебные травы. Ромашка, мята, эвкалиптовый лист.

А Винсент собирался в школу. На завтрак он съел всего половину лепёшки, хотя обычно просил добавки.

— Сынок, ты чего невеселый? — спросила Милли.

— Всё нормально, — буркнул Винсент и выскочил за дверь.

День тянулся медленно. А когда Винсент вернулся домой — его обычно задорно торчащие ушки грустно опустились, а маленький хвостик поджался.

Милли сразу это заметила.

Она подошла, села рядом. Не спрашивала. Просто положила лапу ему на колено.

Винсент молчал. Долго.

Потом глубоко вздохнул и выдавил из себя:

— Меня дразнят.

— Кто? — тихо спросила мама.

— Ребята — голос его дрогнул. — Говорят, я слишком медленно копаю норы. Говорят, что я — он сглотнул, — что я не настоящий вомбат.

Милли не стала говорить «не обращай внимания». Не сказала «они просто глупые». Она просто обняла сына. Крепко. Долго. Без слов.

Из глубины норы показался Торр. Весь в земле, с палочкой за ухом. Посмотрел на Винсента, на Милли — и всё понял без объяснений. Опустился рядом. Положил лапу на плечо сыну —по-папиному, надежно.

— Сынок, — сказал он негромко. — А ты знаешь, почему у нас кладовые самые крепкие во всём Вомбат-Граде?

— Почему? — шмыгнул носом Винсент.

— Потому что я копаю не быстро, а с душой. Каждый сантиметр — как музыка. У каждого свой ритм, сынок. Эвкалипт нельзя заставить расти быстрее — у него свой ритм. И сердце тоже. Его нельзя торопить. Потому что любовь — это не команда. Это сложный процесс, как смена дня и ночи. Попробуй поторопить ночь — не получится. Попробуй поторопить сердце — оно замолчит.

— А меня не разлюбят? — прошептал Винсент. — Из-за того, что я медленный?

— Тебя? — Торр удивился по-настоящему. — Да ты что. У тебя есть мы. Всегда. Даже если ты выроешь одну нору за год. И даже если не выроешь ни одной. Ты — это ты. И мы тебя любим не за скорость.

Милли погладила сына по голове:

— А знаешь, что я думаю? Те, кто дразнится они, наверное, сами боятся. Что их не полюбят, если они будут медленными. Или если у них что-то не получится. Поэтому они ищут, кого задеть первыми.

— Правда? — Винсент поднял глаза.

— Правда, — кивнул Торр. — Сильному не нужно дразнить. Сильный — защищает. А дразнят те, кто внутри боится.

Милли взяла лапку сына в свои:

— Но это не значит, что ты должен их жалеть или терпеть. Если тебе больно — ты имеешь право сказать «мне больно». И прийти к нам. Мы всегда будем на твоей стороне.

— Всегда? — переспросил Винсент.

— Всегда, — сказал Торр. — Даже если ты накричишь в ответ. Даже если заплачешь. Даже если не захочешь ничего говорить. Мы — твоя нора, сынок. Самая крепкая.

Винсент помолчал. Потом спросил:

— А что мне делать завтра в школе?

— А что ты сам думаешь? — спросила Милли мягко. — Не то, что «правильно», а что тебе хочется?

— Не знаю — Винсент опустил голову. — Боюсь.

— Чего именно боишься? — спросил Торр. — Что они снова скажут? Или что ты не выдержишь?

— И того, и другого, — прошептал Винсент. — Боюсь, что заплачу. А они увидят и будут дразнить ещё больше.

— А если заплачешь — что тогда? — тихо спросила Милли.

— Тогда они поймут, что я слабый.

— А слабый — это плохо? — спросил Торр.

Винсент задумался.

— Не знаю Наверное, не очень.

— Смотри, — Торр положил лапу ему на колено. — Плакать от обиды — это не слабость. Это значит, что тебе больно. А больно бывает каждому. Даже самому сильному. Стыдно не плакать. Стыдно делать больно другим. А ты просто боишься. И это ничего не говорит о том, какой ты вомбат.

Милли взяла сына за лапу:

— Знаешь, что помогает, когда очень страшно? Представить самое плохое, что может случиться. И спросить себя: «А я это переживу?»

— А если они будут смеяться, пока я копаю?

— Переживёшь? — спросил Торр.

Винсент подумал.

— Наверное, да. Они уже смеялись. А я жив.

— Вот видишь, — улыбнулась Милли. — Ты уже сильнее, чем тебе кажется.

— А хочешь, я провожу тебя завтра? — предложила Милли. — Не чтобы ругать тех ребят. А просто чтобы ты знал: я рядом. Я постою в сторонке. Ты меня даже не увидишь, если не захочешь. Но я буду.

Винсент кивнул. Потом вздохнул — глубоко, по-настоящему.

— А можно я завтра покажу им, как я медленно, но красиво копаю? — спросил он вдруг. — Не чтобы они хвалили. А чтобы чтобы я сам себе не врал. Чтобы я знал: я умею. По-своему.

— Это самая смелая мысль, — сказал Торр. — Потому что ты выбираешь быть собой. Даже перед теми, кто смеётся.

Винсент улыбнулся в ответ — первый раз за весь вечер.

А потом вскочил и обнял родителей так крепко, что Торр охнул:

— Осторожнее! У меня спина не молодая!

— У тебя спина самая молодая! — засмеялся Винсент.

И по комнате разлился тот самый тёплый смех, от которого даже травы на сушке начинали пахнуть слаще.

На следующее утро семья вомбатов только села завтракать.

Торр макал лепёшку в мёд. Милли разливала по кружкам травяной чай. Винсент уже успел съесть две порции и тянулся за третьей.

— Сынок, ты сегодня голодный как... — начала Милли.

Но договорить она не успела.

В нору стремительно влетел Бунди.

Он не постучался. Не крикнул «привет» из коридора. Просто ворвался, споткнулся о порог и чуть не упал.

Его глаза блестели от слёз. Лапки дрожали. А хвост беспомощно волочился по полу.

— Милли... Торр... Винсент... — прошептал он, хватая ртом воздух. — Моя мама...

— Что с Лорой? — Милли вскочила из-за стола.

— Она... вся горит... — Бунди всхлипнул. — Не может встать. Мы вчера попали под дождь, а она так устала. Собирала урожай... Я её просил отдохнуть, а она сказала «ещё немного»...

Голос его сорвался.

Торр аккуратно положил свою тяжелую лапу на плечо кенгуренку.

— Бунди, смотри на меня, — сказал он спокойно и твёрдо. — Ты молодец, что прибежал. Ты не растерялся. Это самое главное.

— Но мама...

— С ней всё будет хорошо, — Милли уже открывала свой заветный шкаф с травами. — Мы знаем, что делать. Торр, возьми корзину.

— Есть! — бодро отозвался папа.

— Мёд от кашля, — приговаривала Милли, складывая баночки. — Эвкалиптовые листья для ингаляции. Успокаивающий чай из солнечных цветов. И... вот это, — она достала маленький пузырёк с золотистой жидкостью. — Мамин секрет. От любой простуды.

— А на улице дождь? — вдруг спросил Винсент, выглядывая в дверной проём.

— Моросит уже второй час, — всхлипнул Бунди. — Мама промокла, пока мы возвращались с огорода.

Винсент молча снял с вешалки свой непромокаемый плащ — тот самый, из эвкалиптовых листьев, который подарила бабушка.

— Умница, — тихо сказала Милли. — Я тоже возьму свой.

— Бунди, — позвал тихо Винсент. — Пойдём. Мы рядом. Мы поможем.

Бунди поднял на него заплаканные глаза.

— Правда?

— Правда. Моя мама лечит лучше любого доктора. А папа... — Винсент улыбнулся, — папа даже бурю может прогнать барабанами.

— Я не буду барабанить у больной, — серьезно сказал Торр, выходя следом с корзиной. — Я буду молча таскать дрова и кипятить воду. Это я умею.

И они вышли из норы — все четверо.

Потому что в Вомбат-Граде, если кто-то болеет, никто не спрашивает «а моя ли это забота?».

Спрашивают только: «Что я могу сделать прямо сейчас?»

Домик кенгуру встретил их запахом свежих ягод и чуть-чуть — тревоги.

Лора лежала в своем любимом гамаке у окна. Обычно её ушки были розовыми, как лепестки эвкалиптового цвета. Сейчас они побледнели. И голос, когда она увидела гостей, звучал слабо и виновато:

— Ох, друзья мои... Я так неловко... Вы из-за меня...

— Никаких «неловко», — твёрдо сказала Милли, уже снимая плащ. — Лора, дорогая, ты переутомилась и простудилась. Бывает с каждым. А теперь — слушайся меня как доктора.

— А ты доктор? — тихонько спросил Бунди.

— Сегодня — да, — улыбнулась Милли. — Итак, что мы делаем.

Она развернулась к Винсенту и Бунди:

— Мальчики, мне нужна ваша помощь.

— Какая? — хором спросили они.

— Первое. Камин. В доме должно быть тепло.

Винсент уже бежал к поленнице:

— Я принесу дрова!

— А я растоплю! — крикнул Бунди, вытирая слёзы. — Я умею, мама меня научила.

— Второе, — продолжала Милли, доставая травы. — Подушки. Много. Чтобы Лора могла сидеть удобно.

Бунди и Винсент принялись раскидывать по гамаку мягкие подушки — одну за другой. Получилось похоже на облако.

— Слишком много? — спросил Винсент, глядя на тонущую в подушках Лору.

— В самый раз, — слабо улыбнулась та.

— И третье, — Милли загадочно подняла палец. — Самое важное. Песня.

— Какая песня? — удивился Бунди.

— Её любимая. Та, про эвкалипты и тёплый дождь. Ты знаешь её?

Бунди кивнул.

— Тогда запевай.

И они начали тихонько — сначала робко, потом всё увереннее.

А тем временем Торр бесшумно обошел весь домик. Проверил каждое окно. Каждую дверь.

— Здесь немного сквозит, — сказал он, задергивая шторку. — Лора, я сейчас законопачу щель. Вы даже не заметите.

— Торр... — попыталась возразить Лора.

— Я вомбат, — пожал плечами Торр. — Я копаю и заделываю. Это моё призвание.

Через час — тёплый чай, эвкалиптовые ингаляции, мёд, песни и тихий смех.

Лора уже не лежала — сидела. Ушки начали розоветь.

— Милли, — сказала она, глядя на подругу. — Ты настоящая волшебница.

— Нет, — покачала головой Милли. — Просто внимательная.

Она погладила Лору по голове, как ребёнка:

— Теперь только отдых. Никакого сада. Я сама приду поливать твои цветы.

Милли и её семья ушли ближе к обеду, оставив Лоре настойки и строгий режим.

Бунди подпрыгнул от радости и тут же стукнулся головой о низкую притолоку.

— Мама, ты улыбаешься! Ты снова улыбаешься!

— Конечно, малыш, — Лора протянула лапу и погладила сына по шишке. — С такими друзьями разве можно болеть?К вечеру Лора уже сидела в гамаке с кружкой чая и улыбалась по-настоящему.

Бунди и Винсент возились в саду — собирали упавшие яблоки и спорили, у кого больше.

И тут у ворот показался папа Джек.

Усталый. С дорожной сумкой. Но счастливый.

— Джек! — Бунди бросился к отцу.

— Сынок! — Джек подхватил кенгуренка и закружил. — Что у вас случилось? Я получил твое письмо и сразу...

— Всё уже хорошо, папа. Всё хорошо.

Джек вошёл в дом и замер.

Лора — его Лора — стояла у окна. Бледная ещё.

— Дорогая... — прошептал он.

— Всё в порядке, любимый, — она обняла его. — Наши соседи... Они не оставили нас.

— Соседи? — Джек не понял.

— Семья вомбатов, — объяснил Бунди. — Торр, Милли и Винсент. Они прибежали сразу, как я позвал. Милли принесла травы, Винсент плащ отдал, а Торр все щели законопатил.

Джек молчал. Потом решительно вышел на улицу и направился к норе вомбатов — она была рядом, через два эвкалипта.

Торр сидел у входа и допивал чай. Милли собирала высушенные травы — баночки уже почти все убрала в корзину.

— Друзья... — голос Джека дрогнул. — Я не знаю, как вас благодарить. Если бы не вы...

— Пустяки! — Торр весело махнул лапой и чуть не опрокинул кружку. — Разве мы могли оставить нашу Лору?

— Мы же соседи, — добавила Милли мягко. — А в Вомбат-Граде, Джек, никто не остаётся один в трудную минуту. Ты это знаешь.

Джек кивнул. У него на глаза навернулись слёзы — он не стеснялся их прятать.

— Запомню, — сказал он. — И никогда не забуду.

На следующий день у входа в нору вомбатов появилась необычная посылка.

Большая корзина экзотических фруктов. Таких, каких в их лесу не водилось.

А сверху — записка.

Винсент прочитал ее вслух:

— «Дорогие Торр, Милли и Винсент. Спасибо за ваши добрые сердца. Теперь я спокоен — моя семья под надежной защитой. Ваш Джек».

— Фрукты! — закричал Винсент и тут же откусил от какого-то жёлтого, невиданного плода.

— Вкусно? — улыбнулась Милли.

— Очень, — прожевал он. И добавил задумчиво: — Мам, а здорово, что даже когда папы далеко, о нас всегда кто-то позаботится.

Милли обняла сына:

— В этом и есть секрет, малыш. Наш Вомбат-Град потому и называется столицей добрых лапок. Что бы ни случилось — ты не один.

Прошло несколько дней. Лора уже не только сидела в гамаке, но и выходила в сад — правда, Милли строго следила, чтобы она не работала, а только дышала свежим воздухом.

А в Вомбат-Граде тем временем будто что-то переключилось.

Соседи стали чаще заглядывать друг к другу. Не по делу — просто так. С пирогами, с чаем, с разговором.

— Я это к тому, что у нас варенье лишнее, — говорил ёжик Ерик и ставил на стол баночку.

— А я к тому, что твоя мама любит ромашковый чай, — отвечала Милли и доставала кружки.

Винсент и Бунди теперь каждый день возвращались из школы вместе. Иногда наперегонки. Иногда — тихо разговаривая о чём-то своём, о мальчишечьем.

А Милли и Лора организовали кружок «Солнечные травницы». По вечерам малыши приходили к ним и учились различать мяту от мелиссы, ромашку от тысячелистника.

— Зачем нам это? — спросил как-то маленький кенгуренок.

— Затем, — ответила Лора, — что природа — это аптека. Только нужно уметь её читать.

Вот так и жили. Тихо. Дружно. По-настоящему.

И конечно, ничто не предвещало...

Хотя нет.

Однажды утром предвещало.

Винсент как раз намазывал мёд на лепёшку — они с Бунди договорились встретиться и выпить чаю с печеньем, которое напекла Лора.

И тут небо потемнело.

Не постепенно, как обычно бывает перед дождем. А резко — будто кто-то накрыл лес тёмным одеялом.

— Странно, — сказал Торр, выглядывая из норы. — Только что солнце было...

Птицы замолчали. Даже самые болтливые попугаи притихли.

А потом ветер раскачал верхушки эвкалиптов. С непривычной силой. С какой-то злой, незнакомой.

— Сынок, — Торр обернулся к Винсенту. — Сегодня ты никуда не идёшь.

— Но мы с Бунди...

— Бунди посидит дома. И ты посидишь. Я чувствую...

Он не договорил.

Первый порыв ветра сорвал с соседнего дерева три толстых ветки. Они рухнули на землю с глухим треском.

А потом хлынул дождь.

Не обычный — ласковый, лесной, а такой, будто кто-то опрокинул на Вомбат-Град целое озеро. Вода лилась стеной. Через минуту ручей у их дома, который обычно можно было перешагнуть, превратился в бурлящий поток.

— Мама! — крикнул Винсент.

— Я здесь! — Милли выскочила из кладовой с охапкой непромокаемых листьев. — Торр, закрой вход!

Гром грохнул так, что земля задрожала.

Винсент прижался к папе. Его маленькое тельце тряслось — то ли от холода, то ли от страха.

— Пап... — прошептал он. — Мы... мы утонем?

Торр не стал говорить «не бойся». Не стал врать, что всё будет легко.

Он просто крепко-крепко обнял сына. Завернул в большой эвкалиптовый лист — непромокаемый, как щит.

— Слушай меня, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Мы не утонем. Никогда. Знаешь почему?

— Почему? — голос Винсента дрожал.

— Потому что у нас есть секретное оружие.

— Какое?

— Друзья, — Торр улыбнулся. — Это самое сильное оружие в мире. Сильнее любого урагана.

Снаружи с треском ломались деревья. Вода подбиралась к порогу.

Но внутри норы — в темноте, в сырости, в грохоте — Винсент вдруг почувствовал, что страх отступает.

Потому что папины лапы были сильными. А мамины глаза — спокойными.

И потому что за стенами их дома — там, в бушующей тьме — было кому помочь.

Буря бушевала всю ночь.