Амулет Святогора Могучего и Дар Огня. Часть 1: Утрата будущего

– Откуда обо мне знает? Может, он предсказатель Судьбы?.. Или обладает особым даром и умеет видеть сквозь пространство и время? Возможно, он вообще из другого мира – ведь в нашем мире не водятся волшебники… – шептала она.

Вдруг Люба вздрогнула и открыла глаза – за стеной послышался мамин дрожащий голос:

– Ты с ума сошел! Я и предположить не могла, что ты станешь таким бессердечным! Тебя же нельзя узнать – ты стал совсем другим человеком… Если бы я знала, я бы… – возмущенно шептала Кира, Любина мама.

– Ну что «ты бы»? Что бы ты сделала – замуж за меня не вышла? Но ты же вышла! Ты меня выбрала! Или твой Иван-дурак лучше меня? Нет! Иван-дурак тебя бросил, не нужна ты ему стала! А я все эти годы твои мебельные фабрики на своих плечах держал! А ты только дочерью занималась… Обо всем забыла. «Доченька у нас болеет… она хрупкая… задохнется и умрет… Доченьке нужно то, доченьке нужно это…» – а я? Ты обо мне хоть раз вспомнила? Я же для тебя каким-то управляющим стал – все твои дела решаю, встречаюсь с партнерами, работаю день и ночь. А ответа нет – у нас футбол в одни ворота! Меня нет в твоей жизни, я для тебя пустое место! А я не пустое место – я человек, главный человек, на котором все здесь держится! – в комнате что-то загремело и разбилось, послышались тихие шаги, наверное, мамины.

– А ваза-то здесь при чем? Ты можешь говорить тише, Любашу разбудишь, – спокойно прошептала Кира.

– Не могу! Я говорю так, как считаю нужным, не нужно меня поучать! – взревел Кирилл Воробьев, Любин папа.

– Кирилл, остановись, – мама замолчала, но через несколько секунд продолжила: – Неужели ты не понимаешь, что Любе нельзя нервничать? Но если ты начал разговор, то я могу его продолжить… Ты сам разрушил нашу семью, а теперь пытаешься в этом обвинить меня? Зря ты это делаешь… тебе еще не надоело корить меня по каждому поводу? Думаешь, если ты наговоришь мне всяких гадостей, тебе полегчает? Или ты и так чувствуешь себя кристально чистым, без изъянов?

За дверью вновь наступила тишина. Через некоторое время мама сдержанно сказала:

– Пока я не знаю, как сказать Любе, но я что-нибудь придумаю…

– Благодетельница ты наша! Придумает она что-то! Да что ты можешь придумать? Дочь против меня настроишь? А кто тебе позволит? Думаешь, у тебя есть право голоса? Нет! Прав тот, кто деньги зарабатывает, а тот, кто за дочерью ухаживает, давно уже сошел с дистанции и права голоса не имеет! – шептал непреклонный голос Любиного отца, как всегда очень спокойный и властный. – Когда будет более благоприятная обстановка, я сам поговорю с Любой и все объясню ей. Я уверен, она меня поймет – Люба умная девочка. А ты постарайся остаться здравомыслящим человеком и понять: мы и дальше будем жить по моим правилам, – холодно ответил Кирилл.

      Люба вспомнила, что совсем недавно она слышала разговор мамы с тетей Таей. Мама говорила ей, что Кирилла ничем не проймешь, он всегда считает себя правым и умным – намного умнее и образованнее остальных людей, которых он ненавидел лютой ненавистью.

– Здравомыслящим человеком? Ты это говоришь мне? Да… я от тебя многого ожидала, но чтобы мне заявить, что я не здраво мыслю – кажется, это уже слишком… Ты меня всю жизнь обманывал, а я дурой была – доверяла тебе как самой себе! Даже предположить не могла, что ты можешь так с нами поступить! Когда я тебя встретила, ты был заботливым и внимательным. Я и не заметила, когда ты успел измениться. Наверное, я просто никогда не знала тебя настоящего… Может, все эти годы это не ты был, а маски твои? Ты просто лгун, человек без чести и совести! Но если бы мой отец был жив, ты бы не поступил с нами так! – Кира говорила тихо, но Люба ее слышала; она переживала за маму, ей хотелось заступиться за нее, но она знала, что вмешиваться в разговоры взрослых невежливо.

– Мамочка, не верь папе, ты очень хорошая и добрая, – прошептала Люба в отчаянии – ей хотелось успокоить маму, объяснить ей, что отец говорит неправду, что он просто разозлился…

– Твой отец?! Я все жизнь только и слышу о твоем распрекраснейшем отце… Какой он умный, какой он добрый… но его уже нет! Он ничего не может сделать и ничем тебе не поможет! А я есть – я здесь! Это я выполняю все обязанности учредителя мебельных фабрик «Орлов Мебель»! Это я ломаю голову, как нашей компании стать более успешной и заработать больше денег, когда конкуренты дышат нам в затылок – а их у нас предостаточно! Ты хоть что-то знаешь о наших конкурентах? Ты… когда ты последний раз приходила на фабрики? Впрочем, можешь не отвечать – мне все равно, что ты думаешь, – прозвучал возмущенный голос Кирилла – на этот раз в комнате упало что-то маленькое и быстро покатилось по полу.

– Кирилл, ты сам не понимаешь, что говоришь… Ты упрекаешь меня в том, от чего не застрахован ни один человек. Беда может прийти неожиданно, или ты думаешь, что можешь застраховать себя от всех бед? – прошептала Кира.

– Я могу… потому что я умный, у меня есть мозги, и, что бы ни произошло, я найду выход из любого положения… А у тебя мозги как у курицы! Только и слышу каждый день, как ты ревешь или переживаешь за дочь! – резко ответил Кирилл.

– Я сейчас не намерена спорить с тобой о том, у кого какие мозги, – мне обидно, что ты рассуждаешь о нашей дочери так холодно и отстраненно, будто не любишь ее… Астма – это тебе не игрушки и не забава… Когда ребенок задыхается от любого волнения, а я пугаюсь и пытаюсь быстрее вызывать скорую помощь, – за это время я успеваю подумать обо всем, и о смерти я тоже думаю. Каждый раз я боюсь смерти дочери и не знаю, чем на этот раз закончится злосчастный приступ! Да, я боюсь всего и каждый день живу как последний… боюсь, что мой ребенок умрет… а без Любочки мне ничего не нужно, и жизнь мне не нужна! Да, все это время я пыталась помочь дочери выжить, потому что по-другому не могу! Я не в состоянии думать о мебельных фабриках, когда наша дочь больна и ей нужна моя поддержка! Ты правда думаешь, что я могу ее бросить и пойти заниматься мебельными фабриками? Да, кроме Любочки я не могла думать о чем-то еще, не могла оставить дочь, пойти работать и еще думать о конкурентах. Мне было не до конкурентов! Ты, наверное, не понимаешь, что такое смерть? А если бы наша дочь умерла? Я не простила бы себя, и мебельные фабрики мне были бы не нужны… Каждую ночь я трясусь от страха за ее жизнь! А ты меня упрекаешь… у тебя нет сердца! Ты стал черствым, злым человеком… – Кира говорила обессиленно, и Люба чувствовала: маме тяжело и она действительно очень боится за нее.

– Не утомляй меня своим несносным милосердием! Если бы ты захотела работать, ты бы все успевала: и о дочери позаботиться, и на фабриках все проблемы решить! Другие женщины работают и все успевают, некоторые даже учатся, – и все у них в порядке, без проблем! А у тебя что ни день, то проблема – ты сама создаешь их на ровном месте, а потом решаешь… «Посмотрите на меня, как мне сложно живется!» – а ты живешь прекрасно, у тебя есть все! Ты не так проста, как может показаться, – успешно переложила все свои проблемы на мои плечи и довольно потираешь ручки! Люба сейчас преспокойненько спит – она не волнуется, у нее нет никакого приступа! Истерический приступ сейчас у тебя, и, пожалуйста, избавь, меня от своих истерик! Мне надоели эти слезы, я не хочу видеть твое вечно недовольное лицо!

Послышались быстрые удаляющиеся шаги и тихий скрип двери – Люба поняла, что папа ушел в свой рабочий кабинет.

***

      Люба аккуратно поднялась с кровати, всунула босые ноги в мягкие тапочки и на цыпочках подошла к двери. Тихо приоткрыла ее, боясь, что дверь скрипнет и ее услышит папа.

– Фу-ух… – выдохнула она – дверь не издала не единого звука. В комнате горел светильник, мама в махровом халате и шерстяных носках сидела на мягком белом диване, поджав под себя ноги. Она тихо плакала, вытирая бумажными салфетками распухшие от слез глаза; перед ней на круглом удобном подлокотнике уже лежала влажная бумажная гора.

      Люба запрыгнула к маме на диван, обняла ее за шею, заботливо подоткнула ей под спину маленькие подушечки, чтобы стало уютнее.

– Мамочка, ты чего плачешь? – прошептала Люба, стараясь не показать ей, что случайно услышала их разговор с отцом.

      Она с беспокойством поглядывала на дверь папиного кабинета – оттуда слышались монотонные шаги, он с кем-то разговаривал по телефону.

      Любе было очень жалко маму, ей тоже хотелось плакать, но она терпела, боясь, что тогда маме станет еще тяжелее.

***

      Последние две недели в доме велись военные действия. Папа ли вступил в войну с мамой или мама воевала с папой, разобрать было невозможно – они все время что-то выясняли и ругались. Папа не понимал маму, мама не понимала папу. Мирно договориться у них не получалось, и каждый разговор заканчивался, как сейчас, мамиными слезами и уходом папы в его кабинет или на работу – так, во всяком случае, говорила мама. Но Любе стало казаться, что причиной раздора родителей стала ее болезнь, которая называлась некрасивым словом «астма», и именно Люба виновата, что ее папа и мама не находят общего языка.

      Люба любила и маму, и папу, но, если быть кристально честной, как родниковая вода, маму она любила на пятнадцать капелек больше. Обижать папу Люба не хотела – она взрослая, ей целых тринадцать лет, и она уже понимает, что такое жизнь! Может, даже больше, чем ее родители?

      Люба с детства не могла понять, отчего взрослые не находят общего языка, – ведь можно друг другу все объяснить, и станет понятно, что не нравится, что обижает, мучает, волнует, раздражает. Люди умеют разговаривать, почему же они не могут разрешить любую проблему с помощью слов?

      Первое правило Любы было такое: всегда можно спокойно договориться, не тратя лишнего времени и нервов. Но папина грубость, несдержанность вызывала у нее протест – раньше он никогда не разговаривал с мамой так вызывающе. К тому же постепенно у Любы в сердце поселилось чувство вины за свою болезнь – с каждым днем разрастаясь, оно глубоко ранило ее. Любе казалось, что у нее на сердце появилась кровоточащая рана, которая точит ее изнутри, как червяк, поедающий яблоко.

– Доченька, почему ты такая бледненькая? Тебе что-то страшное приснилось? – ласково спросила Кира, вытирая глаза очередной бумажной салфеткой.

– Мамочка, ты даже не представляешь, какой ужасный сон я сейчас видела… Там было все как по-настоящему… – Люба придвинулась к маме ближе, та улыбнулась.

– Интересно, что же тебе такое приснилось? Я вся внимание, – Кира расширила свои миндалевидные зеленые глаза, отчего лицо ее стало очень серьезным, и обняла дочь.

– Мне приснился наш дом, но во сне он сгорел – от него только пепел остался… – прошептала Люба, с беспокойством взглянув на дверь в кабинет отца.

– Доченька, когда человек о чем-то переживает, может присниться всякая ерунда. У тебя случайно ничего не случилось? – встревоженно спросила Кира.

      Люба отрицательно помотала головой.

– Посмотри – дом наш в целости и сохранности, все у нас в порядке, а тебе, доченька, просто нужно хорошо выспаться. Ты же помнишь – сон лечит. Нам что врач прописывал? – Кира прижала дочь к себе и прошептала ей на ухо: – Что бы ни происходило вокруг: пожар, проливной дождь, буря – внутри у нас должны быть мир и спокойствие. Мы любим жизнь и несем всему живому любовь и доброту. Нас невозможно сломить, потому что мы любим все живое, а Вселенная любит нас и защищает!

– Что бы ни происходило, мы ведем здоровый образ жизни, занимаемся три раза в неделю йогой и дыхательной гимнастикой, спим крепким сном, укрепляем нервы, много учимся и работаем над собой, чтобы стать сильной личностью или просто человеком-творцом, – прошептали дружно Люба и Кира – все предписания врача они уже выучили наизусть.

      Кира вытерла глаза последней сухой салфеткой и поцеловала Любу в макушку.

– Доченька, поедем завтра к тете Тае в Голубки? Я сегодня по телефону с ней разговаривала – она приглашает нас в гости. Говорит, что нам пора проветриться – может, тогда мы по-новому взглянем на свою жизнь и захотим что-то в ней поменять. Возможно, нам в голову придут какие-то новые идеи… А то я что-то не так делаю – понимаю, что не так, но… В общем, две головы лучше, чем одна. Не хочу на сей раз ошибиться – ставки очень высоки… – Кира тяжело вздохнула, но все же улыбнулась дочери: – Ты согласна отправиться в маленькое путешествие к нашей Тае?

– Мамочка, тебе нужно серьезно поговорить с тетей Таей? – робко спросила Люба, и чувство вины снова больно кольнуло в сердце. Да, именно она виновата в маминых проблемах, и, если бы не ее здоровье, у мамы было бы все в порядке, она могла бы работать, и тогда папа бы ее не обвинял!

      Кира снова улыбнулась, но глаза ее оставались печальными.

– Доченька, в жизни бывают периоды, когда хочется побыть рядом с близким, понимающим тебя человеком. Любому иногда требуются помощь и добрый совет. Но мудрого человека, который на твоей стороне и хочет помочь, найти сложно. А наша тетя Тая – особенная. Она только на вид строгая, а душа у нее широкая, милосердная и справедливая. К тому же она человек, мыслящий логически, поэтому любую ситуацию может оценить без эмоций. Порой мне кажется, что Тая – такая же, как я, только она сильнее меня и искренне нас с тобой любит – как-никак, она моя родная сестра. Я убеждена, что Тая меня никогда не предаст, и рядом с ней мне становится легче и спокойнее. Когда я делюсь с Таей своими невзгодами, говорю о том, что меня сильно волнует и мучает, задаю ей вопросы, ответов на которые не знаю, – в диалогах с ней ситуация начинает проясняться: исчезают лишние эмоции, голова у меня начинает ясно мыслить и работать как компьютер. Ведь обиды и раздражение и глаза, и разум застилают, а разговор по душам с Таей помогает мне не совершить многих ошибок. Ведь стоит совершить одну ошибку – и все остальные будто совершаются сами, хвостом за ней тянутся. И вот еще что: Тая даже под пытками никогда не выдаст мои тайны, – с какой-то грустью ответила Кира.

– А папа к тете Тае с нами поедет? – Люба вновь с тревогой посмотрела на дверь кабинета.

– Папа?.. Наш папа, как всегда, работает – у него дел невпроворот. А у тебя, доченька, летние каникулы начались, и мы теперь с тобой можем позволить себе любое путешествие, даже длительное. Тебе нужно за лето хорошо отдохнуть и накопить как можно больше новых впечатлений, да и какое-то выдающееся открытие сделать не помешает! Ведь у тебя впереди целых три месяца – представляешь, сколько можно всего переделать! – глаза Киры заискрились радостью – похоже, она уже представляла, как Люба с помощью тети Таи сможет более основательно изучить древнюю историю. Она взяла с квадратного белого столика хрустальный графин, налила в стакан воды и залпом выпила ее. – Так ты поддерживаешь мое предложение?

Мама смотрела на Любу с такой любовью и мольбой, что сердце ее дрогнуло – она поняла: маме нужно срочно съездить к старшей сестре, чтобы посоветоваться с ней о чем-то очень важном. Даже высокая кудрявая пальма, стоявшая в белой бочке в углу, важно качнула разлапистыми листьями – так, во всяком случае, показалось Любе.

      Конечно, Люба была не против – она сильно любила маму, и та часто говорила ей: «Мудрость сестры успокаивает меня – я начинаю смотреть на жизнь через призму ее позитивной силы, и все мои сомнения как-то незаметно растворяются, я забываю о них. Сразу хочется побыстрее реализовать свои планы – и силы откуда-то берутся, и препятствия перестают казаться страшными, и жить проще становится, потому что начинаешь понимать, что жизнь человека – в его собственных руках».

– Мамочка, если тебе очень нужно, то поедем, – тихо прошептала Люба – она и сама была не прочь поехать к любимой тете, тем более что, скорее всего, та покажет ей свои новые необычные приобретения. Интересно, что новенького откопала тетя Тая на этот раз?

– Чудесная моя девочка, только ты меня и понимаешь! – мама звонко поцеловала Любу в щеку и потрепала ее волосы. – А сейчас пойдем спать – завтра мы должны быть бодрыми и красивыми, – Кира встала и повела Любу в ее уютную небольшую комнату. Там она плотнее прикрыла дверцу белого высокого шкафа, взбила небольшую мягкую подушку с бежевыми бабочками и немного развернула вазу, чтобы ветка с белыми орхидеями смотрела на Любу. – Ну вот, теперь у тебя идеальные условия для сна. Ныряй быстрее в кровать, и пусть тебе приснятся самые волшебные сны! – мама чмокнула Любу в обе щеки, улыбнулась и заботливо накрыла ее пуховым белоснежным одеялом, мягким как облако. – Мэри Поппинс, все будет хорошо, ты мне веришь?

      Люба, похоже, шестым чувством поняла, что сейчас мама убеждает себя, а не ее, но все же улыбнулась в ответ – ей хотелось успокоить маму, чтобы та как можно быстрее пришла в себя. Но внезапно ее обожгла неприятная мысль: «Хорошо, наверное, уже никогда не будет. Теперь я никому буду не нужна – ни папе, ни маме, им сейчас есть дело только до себя и своих неразрешимых проблем».

      Мама аккуратно прикрыла за собой дверь, а Люба задумалась: почему у взрослых все так сложно? Зачем они женятся, если не любят друг друга?

      Месяц назад папа сказал маме (Люба не подслушивала, а услышала их разговор случайно): «С меня хватит! Я больше тебя не люблю!», а мама его спросила: «Что изменилось в наших отношениях?» Папа ответил: «Все! От прежних, доверительных отношений ничего не осталось…» В ответ мама громко прошептала, что папе неизвестны истинные ценности, на которых строится жизнь, но тот резко ответил, что мама неверно все понимает, потому что истинные ценности – это когда хватает денег на исполнение всех жизненных планов, а когда денег нет, то и ценности исчезают. Мама сказала, что папа вечно подменяет истину сребролюбием, что не в деньгах счастье, а папа засмеялся и громко ответил: «Я посмотрел бы на тебя, если бы у тебя не было денег… Как бы ты тогда лечила Любу? Или ты кормила бы ее обещаниями? Кира, ты хоть представляешь, сколько уже потратила денег на лечение дочери?» Мама ответила, что она понимает: лечение дочери слишком затратно, – но оно дороже денег! На что папа заявил, что мама сама не зарабатывает деньги, поэтому не понимает их ценности. Мама сказала, что папа постоянно задерживается где-то, и она уверена, что причина их разногласий кроется в чем-то другом, и папа сам это прекрасно знает. Тогда папа, похоже, не выдержал, громко рассмеялся и ответил, что мама несет сущий бред и не считая тратит баснословные деньги на лечение дочери – слишком расточительно и неоправданно. Ведь врачи не могут помочь Любе, так зачем тогда тратить на это столько денег? Их можно потратить на что-то более значимое. А мама ответила папе, чтобы он не считал ее деньги – они достались ей по наследству от отца. Но папа закричал: «Это я после смерти твоего отца сохранил ваши мебельные фабрики, это моя заслуга, что у тебя есть деньги!» А мама спокойно ответила, что она тоже работала и только после рождения дочери временно передала управление мебельными фабриками ему, своему мужу, потому что у нее не хватало сил совмещать управление большими производствами и лечение дочери, так как больного ребенка очень сложно каждый день вырывать из лап смерти. А необоснованно упрекать каждый может, только это нечестно и непорядочно!

      Отец возмущенно кричал, что он не упрекает, а приводит обоснованные доводы о ее несостоятельности и расточительности, он считал, что деньги заработаны им одним, а то, что у мамы осталось от ее отца, она уже давно потратила на лечение Любы. Мама отвечала, что не нужно ее обманывать: пять гигантских мебельных фабрик «Орлов Мебель» тоже достались ей после смерти отца, они приносят приличный доход, и его вполне достаточно, чтобы развивать фабрики, содержать дом и лечить дочь. Не говоря о том, что половина фабричного дохода принадлежит Тае. Мама больше не стала говорить с отцом, хотя тот ее расспрашивал о чем-то еще и обвинял. Люба услышала мамины мягкие шаги и поняла, что она ушла в библиотеку. После разговора с папой она просидела там очень долго – в ту ночь Люба уснула, так и не дождавшись ее.

***

      Люба опустилась на кровать. Со стены на нее, как всегда, смотрели диковинные белые и розовые птицы – журавли, синицы и перепела; они сидели на тоненьких изящных веточках, некоторые из них чистили свое богатое оперение. Больше всего Любе нравилось рассматривать белоснежного журавля – он сидел в центре, расправив крылья, чтобы взлететь, карие глаза его были очень добрыми, а иногда, когда Любе было плохо, казались грустными…

      Почти каждый вечер Люба рассказывала ему, как у нее прошел день, и он будто понимал, о чем она говорит, – ей даже казалось, что журавль слушает ее очень внимательно. В этот раз Люба рассказала ему о зловещей незнакомке из сна – мысли о ней не давали ей покоя. Только она закрывала глаза, перед ней всплывало жуткое лицо незнакомки, похожей на ее подругу Ульяну.

Через окно в комнату струился призрачный свет луны.

– Неужели человек рождается для боли и потерь? – спрашивала Люба у журавля; он, как всегда, внимательно слушал ее, но молчал. – Почему он не может всегда быть счастливым? Почему у людей все хорошо, а в нашей в семье – все плохо? Может, нашу семью за что-то Боженька наказывает? Но за что? Что мы с мамой сделали плохого? – Люба тяжело вздохнула, засунула руку под подушку, свернулась калачиком, чтобы ей было поуютнее, но круговорот мыслей никак не останавливался. Она говорила себе, что должна успокоиться, как рекомендовал ей врач, но чувствовала себя самым несчастным и слабым человеком на свете и не могла совладать с печальными раздумьями.

– Завтра мы едем к тете Тае, – напомнила себе Люба, чтобы побыстрее заснуть – но какое там! От волнения и переживаний ее бросило в жар, дышать становилось все тяжелее. – Нужно спать… спи… ты должна быть спокойной… тебе нельзя волноваться… все будет хорошо, нужно выспаться. Нельзя показывать, как тебе плохо, – маме и без твоих беспокойств несладко! И тетя Тая не должна догадаться, что ты все понимаешь…

Люба знала: если она не успокоится, может начаться очередной приступ, а это значит, что папа снова начнет упрекать маму. И Люба вновь и вновь повторяла себе успокаивающие слова, будто спасительную мантру.

      Но ее разум, который впал в отчаянье и не мог избавиться от него, пока не будет найден выход, словно жил отдельной жизнью. Разум не желал слушать ее – он никак не мог успокоиться, постоянно подбрасывал новые мысли и идеи, которые приводили Любу к еще большей тревоге: она не переставая думала о проблемах родителей и упрекала себя за свою болезнь.

      Люба начала задыхаться, но боялась звать маму на помощь. Она вспомнила о дыхательной гимнастике, которую рекомендовал ей врач, – глубоко вдохнула, задержала дыхание, потом выдохнула. Так она дышала до тех пор, пока ей не стало легче.

Внезапно она провалилась в глубокий сон.

      Ей снилось, что она находится в большом доме тети Таи. Люба поднималась по деревянным ступеням широкой винтовой лестницы, рассматривала нарисованные на высоких стенах деревья – их пушистые колючие ветви тянулись вверх, обрамляя высокое арочное окно. С потолка на железной кованой цепи свисал старинный стеклянный фонарь – его металлический абажур отливал старинным серебром, а внутри горели две лампочки, похожие на свечи. В доме было уютно и очень красиво – словно во дворце.

      Миновав коридор и проведя пальцем по старинному комоду с девятью вензельными золотыми ручками, Люба открыла дверь в спальню тети Таи.

      Первым делом она подошла к одному из самых больших портретов в золоченой раме, что висел справа от двери, и поздоровалась с ним. На портрете был нарисован Любин дедушка, родной отец мамы и тети Таи, – Павел Андреевич Орлов, очень красивый человек, как всегда называла дедушку мама.

      Вдруг из воздуха, а может прямо из портрета, выпорхнула золотая птица, плавно взмахнув мощными крыльями. Графитово-жемчужные обои с рисунками, напоминающими фантастический сад, засияли золотом; в воздухе Люба заметила дрожащие тонкие золотые лучики.

      Она почувствовала, как от золотой птицы на нее веет приятным теплом, и вспомнила, что такое же чувство она всегда испытывает, когда ее обнимает мама, – тогда на душе у Любы становится так же спокойно и мирно. Птица выглядела необычно – у нее не было ног, с красивого женского лица ее на Любу смотрели добрые печальные глаза цвета голубого неба, как у нее самой в солнечный день. Люба нисколечко не испугалась ее – та была похожа на птицу Гамаюн, изображения которой она видела в книгах. Про себя Люба решила, что так и будет ее называть.

      Разглядывая птицу Гамаюн, она сразу вспомнила Человека-Птицу из сна, что прилетал вместе с незнакомкой. Но Любе казалось, что Человек-Птица был похож на небесного ангела, а птица Гамаюн олицетворяла собой стихию, в которой заключены великая сила и бездонное небо…

      Птица Гамаюн сделала над Любой круг, будто маня ее куда-то, и подлетела к старинному глиняному кувшину, стоящему на прикроватной тумбе тети Таи рядом со старинным светильником. Она кивком указала на кувшин, будто пытаясь привлечь к нему внимание Любы, а потом растворилась в воздухе. Люба уже протянула к кувшину руку, но вдруг услышала рядом мамин голос: