Полная версия
Не возвращайся
Маленькую Розу я узнаю сразу. Ее невозможно не узнать, и кажется, что даже отсюда я слышу ее звонкий голосок.
На противоположной стороне парковки, под тусклым светом фонаря, идет Роза. Она в смешном розовом комбинезоне и шапке с помпоном что-то радостно щебечет, подпрыгивая на ходу, а следом за ней идет Зоя в светлом пальто и с распущенными темными волосами.
Я открываю дверь машины и выхожу, сама не понимая зачем. Ноги несут меня вперед, будто я хочу подойти, рассмотреть, убедиться, что это не галлюцинация после долгих часов допроса, но Зоя замечает меня почти сразу.
Я вижу, как ее лицо меняется — улыбка гаснет, глаза становятся настороженными, и она инстинктивно прижимает Розу к себе, будто защищает от меня. От женщины, которая может забрать у нее то, что она считает своим.
Я делаю шаг вперед, и в этот момент из дверей прокуратуры, откуда я сама вышла несколько минут назад, выходит Мурад. Мы разминулись. Он в черной куртке, взъерошенный, уставший, и в руке у него сигарета, которой он затягивается так же жадно, как я несколько минут назад. Я замираю на месте, не решаясь двинуться дальше.
Роза видит его первой.
— Папа! — кричит она, вырываясь от Зои и бежит к нему, смешно перебирая ногами в своих маленьких сапожках.
Мурад бросает сигарету, приседая на корточки, и ловит ее в воздухе, прижимая к себе. Зоя подходит к нему моментально, она обхватывает его лицо руками и целует, отворачивая его лицо от меня.
Затем берет за руку и что-то быстро говорит — я не слышу слов, но вижу, как она тянет его в сторону их автомобиля, уводя от меня, уводя оттуда, где я стою. Она не смотрит в мою сторону, но я знаю — она видела меня. Она сделала это специально. Чтобы он не обернулся. Чтобы он даже не узнал, что я здесь.
Забавно.
Мать умерла, и я не могу позвонить ей, чтобы услышать ее голос. Любой, даже пьяный голос. Отец в тюрьме. Брата могут отчислить из-за меня. Мурад с другой женщиной, и кажется, что для него и Розы так даже лучше, но почему тогда внутри меня такая пустота, что хочется выть?
Глава 12
Камаль стоит у окна, заломив руки за спиной — больше по привычке, чем из-за соображений удобств. Он провел в тюрьме год и недавно вышел, а до этого много лет провел в плену, поэтому привычка держать себя в узде — абсолютно понятна.
На полу рядом с ним стоит его дорожная сумка, собранная еще с утра, и эта сумка говорит больше, чем любые слова.
Он с Евой и детьми сегодня возвращается в Волгоград, а я остаюсь в этой квартире.
— Наш самолет через четыре часа, — говорит он, не оборачиваясь. — В Волгограде после тюрьмы остались дела, которые я не могу больше откладывать.
Пауза.
— Но и тебя оставить тут не могу.
— Ой, брось…
Я сижу на диване, сжимая в руках кружку с давно остывшим чаем, и чувствую, как внутри колышется предчувствие того, что с его отъездом я останусь здесь совсем одна, без защиты и без друга, который хотя бы попытается меня понять.
Но один черт я покажу ему свою слабость, поэтому просто отмахиваюсь, но Камаля это не устраивает.
Его не устраивает, что я решила здесь остаться, и он заводит старую пластинку:
— Я могу сделать тебе новые документы, по которым ты вернешься во Францию и никто тебя не достанет…
— Я уже сказала: я не полечу, — повторяю устало. — Во Франции меня ничего не держит. У меня там никого нет, понимаешь? А здесь у меня есть вы с Евой и брат.
Камаль наконец поворачивается ко мне.
— Адель, все зашло слишком далеко. Тебе угрожали на парковке у прокуратуры.
— Выберусь как-нибудь…
— Мурад подал на развод, — говорит он внезапно.
— А? — не понимаю я.
— Мурад развелся с тобой через год после твоего исчезновения. Сразу, как только юридически это стало возможным, — жестко разжевывает Кам. — Он не хотел иметь с тобой ничего общего. Он хотел забыть тебя и начать новую жизнь. Ради чего ты сейчас подставляешься?
— Ну и ладно. Развелся так развелся, — пожимаю плечами. — Не зря же Зойка так старалась сесть на его член. Села в итоге…
Камаль мрачнеет, а потом вдруг спрашивает:
— Ты общаешься с Ясей?
— С кем? — уточняю, накручивая локон на палец.
Камаль слегка кашляет и повторяет:
— С Ясмин…
— Мы были с ней подругами, — пожимаю плечами. — А что?
— Вы похожи. Похожи отношением к жизни и к мужчинам.
Я прищуриваюсь, уточняя:
— Это комплимент или наоборот?
— Я так и не понял…
— Мы с Ясмин давно не виделись, — поясняю ему. — Потому что Мурад считал, что это она помогла мне сбежать. Он же не знает, что мы с тобой знакомы. Он ничего о нас не знает…
В прихожей раздается звонок, и Камаль резко хмурится.
— Это, наверное, Ева с детьми вернулась. Я открою, — говорю я, поднимаясь с дивана.
Иду в коридор, поворачиваю замок, но на пороге квартиры, которую для меня сняла Ева, стоит далеко не она.
Там стоит Мурад в черной куртке, а в его глазах — такая усталость и злость одновременно, что я невольно делаю шаг назад.
— Я был в прокуратуре, — говорит он, и голос его звучит хрипло, будто он не разговаривал несколько часов. — Забери свое заявление. И не лезь, куда тебя не просят.
— Это что, приказ? — я поднимаю бровь.
— Приказ.
— Я приказы не слушаю, — я скрещиваю руки на груди и смотрю на него с вызовом. — Приказы женатых мужчин — тем более.
Я улыбаюсь уголками губ, а он… не улыбается вовсе…
— Слушай, что ты так обо мне печешься? — спрашиваю я серьезно. — Ну, убьют меня и убьют, тебе-то что?
Его глаза темнеют — я вижу это, даже в тусклом свете подъезда, и на секунду мне кажется, что он сейчас вот-вот сорвется, но за моей спиной резко раздаются шаги и Мурад бросает взгляд мне за спину.
— Если ты хочешь поговорить об этом, то ты не вовремя. Я не одна.
Я пытаюсь захлопнуть дверь, но Мурад успевает подставить ногу. Кость ударяется о косяк, но он даже не морщится — просто смотрит куда-то поверх моего плеча, и в его глазах разгорается ледяное пламя.
Камаль появляется за моей спиной в домашней одежде, не позволяя себе прятаться.
Мурад переводит взгляд с меня на него, и его брови медленно поднимаются вверх.
— Не одна, значит, — произносит он медленно, и в его голосе появляется та самая насмешка. — Значит, вы знакомы?
— Здравствуй, Мурад.
— Вот, значит, кто помог тебе сбежать… — протягивает Мурад. — А я все эти годы думал, кто этот смелый ублюдок, который помог тебе, сука, сбежать…
— Держи язык за зубами, — отвечает Камаль, делая шаг вперед.
Мурад срывается с места быстрее, чем я успеваю среагировать. Он молниеносно обходит мою фигуру, хватает Камаля за грудки и прижимает к стене в прихожей. Я слышу, как трещит ткань рубашки под его пальцами, как глухо ударяется затылок Камаля о стену.
— Отпусти его! — кричу я, бросаясь к ним, хватая Мурада за плечо, но он даже не реагирует — только сильнее вжимает Камаля в стену.
— Это значит, ты… помог ей сбежать, — шипит Мурад, и его лицо оказывается в сантиметре от лица Камаля. — А я, идиот ебучий, грешил на твою бывшую, по которой ты до сих пор сохнешь, как пес.
— Закрой рот, — голос Камаля низкий, в нем вибрация сдерживаемой ярости.
— Я даже ее едва не убил, — усмехается Мурад, — выпытывая, куда она могла спрятать мою жену. А это все время был наш бессмертный Камаль. Спасатель. Мученик ебучий.
Камаль не сдается — он хватает Мурада за запястья, пытаясь ослабить хватку, но разница в возрасте и силе не на стороне Камаля.
— Мало тебе, что отец все наследство тебе отписал, — цедит Мурад, — ты еще и в мою жизнь влез.
— Я здесь, чтобы защитить ее. От тебя.
Мурад усмехается, и в этой усмешке полно горечи.
— За одну такую «защиту» ты уже отсидел на цепях. Или жизнь тебя ничему не учит, Камаль? Будешь снова мстить — снова прилетит…
Он резко отпускает Камаля, отталкивается и делает шаг назад. Камаль поправляет воротник, но не нападает — только смотрит с ненавистью и той самой шаховской усталостью, которая, кажется, въелась в их кровь на генетическом уровне.
Мурад переводит взгляд на меня.
— Значит, за моей спиной нашла себе укрытие? — спрашивает он. — И с каких пор вы знакомы?
— Ты ничего не знаешь, Мурад — шевелю я онемевшим языком.
— А что я должен знать? Что ты с ним уже трахалась? Когда? И сколько раз?
Он наклоняется ближе, и я вижу, как его глаза становятся почти черными.
— Поведай мне, сука.
Я замираю, чувствуя, как кровь отливает от лица, как внутри все сжимается от боли и обиды. Мои пальцы дрожат, но я не поднимаю руку. Потому что помню, как он звереет от пощечин, и я боюсь той темноты, которую могу разбудить. Однажды уже разбудила…
Мурад переводит взгляд на Камаля, и в его глазах появляется голое презрение.
— Ему ведь не впервой трахать чужих женщин, — выдавливает Мурад. — Может, ты всех шаховских женщин перетрахаешь, Камаль? Был бы Дамир жив — ты бы и его жену…
— Заткнись, — рычит Камаль, и в его голосе столько злости, что я даже отшатываюсь.
— Я заткнусь тогда, когда Шах останется только один, — произносит он. — Или я, или ты. Тем более, что могила у тебя уже есть. Подготовь ее — приберись, посади цветы, мать твою…
Камаль держится.
Из последних сил, но держится, и я почти завидую его выдержке. Ведь у Мурада, да и у меня, такой выдержки нет…
— А о твоей жене и дочери позаботится наша династия, — добавляет Мурад. — На том свете за них можешь не беспокоиться. Женщин не трону. У самого дочь есть.
Камаль усмехается:
— Ты благороден…
— Чужих женщин уж точно не трахаю, — сплевывает Мурад, — в отличие от тебя.
Он выходит, хлопая дверью, а я стою, словно облитая грязью. Как на свадьбе пять лет назад. И всему виной — одно имя. Эльман. Только Эльман знает правду, но он никогда не расскажет ее своему брату.
Камаль стоит посреди коридора, опустив голову, а через несколько секунд медленно поднимает глаза.
— Когда Эмина не станет, — говорит он глухо, — я буду вынужден убить его первым. Пока он не добрался до меня и моего сына.
Я тихо всхлипываю, накрывая лицо руками.
— У меня семья, Адель, — добавляет он тише. — Я не намерен ждать, пока он убьет меня и моего сына. Видит бог, не я начал эту войну, я просто хотел дожить свою жизнь спокойно.
— У него тоже есть дочь, — произношу шепотом, утирая слезы.
— Мне жаль, Адель.
— Нет…
— Мне правда жаль. Ева позвала тебя, но Мурада ничто не исправит. В его груди дыра вместо сердца, да и сердца там нет.
Он уходит в гостиную, оставляя меня одну в коридоре.
Я прислоняюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза. Мне хочется разрыдаться от бессилия, грязи и тошноты, но в кармане вибрирует телефон.
Достав его, читаю имя и не верю своим глазам.
— Адель, я слышала, что ты вернулась.
Не приветствие, не «как дела». Просто факт. Эта девочка не тратит время на пустое.
— Вернулась… — отвечаю хрипло.
— В эти выходные у моей дочери день рождения, и мы с Эльманом прилетим отметить его в Питер, — продолжает Ясмин, и в ее голосе появляется сталь, которую я помню так хорошо. — Я рассчитываю, что ты приедешь на семейный праздник и не хочу принимать отказ. Будут все свои.
Она делает паузу, и в этой паузе я слышу, как она курит — знакомый звук затяжки, выдоха.
— Все-таки мы подруги, — добавляет она. — Что скажешь?
Глава 13
Праздничная суета бьет в глаза с первого шага — разноцветные шары, гирлянды, бумажные фонарики и целое море детей, которые носятся по лужайке перед большим домом, где когда-то жили Ясмин и Эльман. Я не была здесь много лет, но дом почти не изменился, как и его хозяйка, моя подруга Ясмин Романо.
Я останавливаюсь у огромного баннера с надписью «Юна, 15 лет!», под которым позируют две визжащие девочки в блестящих платьях. В одной из них я едва узнаю взрослую Юну, а в другой ее младшую сестру Эсму, и чувствую себя слегка потерянной в этом разноцветном хаосе.
— Адель!
Голос Ясмин перекрывает детский гомон, и я даже не успеваю моргнуть, как Ясмин оказывается передо мной — в коротком праздничном платье цвета фуксия, кудрявая, с острыми скулами и пронзительными глазами, которые прожигают насквозь. Она подходит, берет меня за плечи и смотрит прямо в глаза.
— Почему так смотришь? — спрашиваю хрипло.
— Рада, что моя подруга вернулась из бессмысленного бегства…
Она отпускает меня и делает шаг назад, оглядывая с ног до головы — одобрительно, по-свойски, как тогда, много лет назад, когда мы только познакомились и сразу поняли, что мы из одного теста. Она всегда была моей противоположностью — темноволосой, страстной, взрывной, а я рядом с ней казалась холодной и отстраненной, но, вроде как, именно это нас и сближало — инь и янь, две стороны одной монеты.
— Чувствуй себя как дома, — говорит она, жестом обводя территорию.
Мы проходим вглубь территории, и я успеваю заметить Эльмана — он стоит в дальнем углу сада, о чем-то разговаривает с мужчиной в строгом костюме. Он замечает меня почти сразу, и я чувствую на себе его тяжелый взгляд, но сразу отвожу взгляд. Наше прошлое — слишком темное, чтобы ворошить его сегодня.
— Юна где-то здесь, — говорит Ясмин, взмахивая руками. — Представляешь, ей уже пятнадцать.
— Ага, совсем взрослая…
— Наконец-то теперь я не одна, за кем Эльману приходится тщательно следить. Недавно у Юны нарисовался жених, так Эльман проводил с ним такую профилактическую беседу, словно устраивает его в ООН, не иначе, — говорит Яська, закатывая глаза. — Бедный парень. Не знаю, что уж Эльман ему наговорил, но после этого возле Юны никто не ошивается…
Мы находим Юну уже в другом месте. Она стоит в компании подруг у стола с угощениями и что-то оживленно рассказывает, жестикулируя. Высокая, стройная, с густыми темными кудрями, которые падают на плечи, с тонкими чертами лица и большими глазами — она выглядит как точная копия Ясмин, только моложе и ярче.
— Эй, детка, — Ясмин подходит к дочери и касается ее плеча, — это Адель, моя подруга.
Юна поворачивается ко мне, и в ее глазах мелькает любопытство.
— Подруга? Мам, у тебя разве есть подруги? — смеется Юна, и я улыбаюсь. — Ну, кроме Лауры на Сицилии…
— Да, есть, и Адель — тому прямое доказательство, — цокает Ясмин. — Ты что, решила над матерью шутить?
— Ладно, мам, не заводись…
Юна переводит взгляд на меня и вежливо говорит:
— Здравствуйте…
— Приветик! С днем рождения, — я протягиваю ей изящный конверт из плотной бумаги и маленькую коробочку. — Это тебе.
Юна берет подарок, сначала открывает коробочку — внутри серебряная подвечка в форме конька с гравировкой ее имени. Она улыбается, но не понимает, пока не открывает конверт. Ее глаза пробегают по строкам, и я вижу, как они становятся все больше и больше.
— Это… — она поднимает на меня ошеломленный взгляд, — это билеты на Олимпийские игры? В следующем году? И… встреча с Сесией Леруа?
Голос Юны срывается на высоких нотах, и я киваю, едва сдерживая улыбку.
— Сесия Леруа согласилась встретиться с тобой после соревнований. Поговорить и, может быть, даже дать пару советов.
— Сеси Леруа! Это же лучшая фигуристка мира! Победительница Олимпийских игр! Боже! — Юна подпрыгивает на месте, прижимая конверт к груди. — Боже, боже, спасибо! Спасибо!
Она бросается мне на шею, обнимает с такой силой, что я делаю шаг назад, и я чувствую, как ее щека прижимается к моей.
— Откуда ты знала, что я люблю Сеси? — шепчет она, отстраняясь, и в ее глазах блестят слезы. — Откуда?
— Чуйка, — улыбаюсь я, поглаживая ее по плечу. — Ты очень похожа на нее, знаешь? Та же страсть, тот же огонь. У тебя все получится…
— Спасибо, подруга мамы… — улыбается она.
Юна вытирает слезы, смеется и убегает к подругам, размахивая конвертом, как флагом. Я слышу ее крик: «Девочки, вы не поверите!».
Ясмин стоит рядом, задумчиво глядя на меня. Она медленно достает сигарету, закуривает, и я замечаю, как ее пальцы слегка дрожат.
Она бросает шепотом:
— «Чуйку» случайно не Камаль зовут?..
— Все-таки не поверила… — цокаю я.
— Только он мог сделать такой тонкий подарок, — говорит она тихо, выпуская дым в сторону. — Он следит за Юной и всеми ее выступлениями.
— Он договорился с Сеси о встрече во время Олимпийских игр.
Она смотрит в сторону, и я вижу, как напрягается ее челюсть.
— Если Эльман узнает, что Камаль через тебя это передал, он будет в бешенстве.
Я делаю шаг к ней, забираю сигарету из ее губ, делаю глубокую затяжку и возвращаю обратно. Дым обжигает горло, и я смотрю на Ясмин с усмешкой.
— Он не узнает.
Она смотрит на меня несколько секунд, потом ее губы трогает слабая, почти грустная улыбка.
— А кто-то еще будет? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.
— Нет, здесь только свои — подруги Юны и самые близкие родственники. Мама Эльмана в этом году рано улетела, ее не будет.
Я киваю, и мы еще какое-то время разговариваем на отвлеченные темы. Ясмин рассказывает о Дубае, о том, как они устали от жары и поэтому вернулись сюда.
— Весной и летом мы живем здесь, поэтому день рождения Юны отмечаем здесь…
Я слушаю вполуха, потому что мысли все равно возвращаются к тому, о чем я стараюсь не думать.
Особенно, когда на парковку заезжает черный внедорожник.
Я узнаю эту машину. Я помню ее до мельчайших деталей — темный кузов, тонированные стекла, мощный двигатель. Мое сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле.
Из машины выходит Мурад.
Он в черных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами, и он выглядит так, будто только что с важной встречи — собранный, напряженный, с той самой хищной грацией, от которой у меня внутри все переворачивается. Он не смотрит по сторонам — он идет к задней двери, открывает ее и что-то говорит в салон.
А потом из машины вылезает Роза.
— Ты говорила, что больше никого не будет… — замечаю я.
— Наши дети дружат, как и Эльман с Мурадом. Конечно, он будет здесь… — поясняет Ясмин.
Роза в розовом платье, с бантами в волосах, и она смеется, тянет к отцу руки, и Мурад подхватывает ее на руки с такой легкостью, будто она ничего не весит. Он что-то говорит ей на ухо, она кивает, и только после этого он опускает ее на землю.
Роза сразу бежит к детям — ее встречают, берут за руки, и она вливается в их веселую компанию, будто всегда там была.
Мурад выпрямляется, поправляет рубашку и поднимает голову.
Наши взгляды встречаются.
Я сжимаю в пальцах чужую сигарету и не отвожу взгляд.
Он не улыбается и, тем более, не кивает.
Закрывает машину и идет следом за дочерью с подарочной коробкой для Юны.
Я перевожу взгляд на Ясмин, которая наблюдает за этой сценой с легкой усмешкой.
— Куда он дел Зою?
Ясмин забирает у меня сигарету, делает последнюю затяжку и выбрасывает окурок в банку с пеплом.
— А Зою, — говорит она, сверкая глазами, — я не приглашала.
Глава 14
День рождения Юны отмечается на широкую ногу — территория дома украшена по последнему писку моды, а вокруг расставлены самые изысканные угощения и предметы декора.
Аниматоры веселят детей, придумывая веселые конкурсы и самые современные развлечения для родителей и их отпрысков, даже для таких взрослых, как Юна. Весь праздник построен на интересах современных детей, а в конце даже ожидается «взрослая» дискотека, для Юны и ее ровесников.
Я слушаю тамаду вполуха, потому что мой взгляд привязан к одному конкретному ребенку — к маленькой Розе и к ее отцу, который игнорирует мое существование с завидным равнодушием.
Мурад стоит у края детской площадки, прислонившись плечом к дереву, и наблюдает за Розой. Она играет в компании других девочек и то и дело поднимает глаза на отца, будто проверяет, на месте ли он.
А он на месте.
Всегда.
Как самый лучший секьюрити, готовый вмешаться в любую секунду.
В нем нет той липкой, суетливой заботы, которой грешат многие родители — только холодная, выверенная готовность защитить, и в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что завидую Розе. У меня никогда не было такого отца, а ей досталось то, о чем я могла только мечтать — его сердце, открытое и беззащитное, без условий и обязательств.
— Если ты продолжишь сверлить его взглядом, он это почувствует, — голос Ясмин вырывает меня из оцепенения. — У Шахов шестое чувство на такие вещи.
— Я не смотрю, — вру я, отворачиваясь к столу с угощениями.
— Конечно, — Ясмин усмехается, забирая у меня пустой бокал. — Ты просто изучаешь ландшафтный дизайн в той стороне. Кстати, ты останешься на ночь?
Я качаю головой:
— Не сегодня…
— Жаль. Юна сказала, что это последний день рождения, который она будет праздновать с нами, потому что она решила, что с шестнадцати лет она уже достаточно взрослая…
— Но?..
— Но Эльман с этим не согласен, — усмехается Ясмин. — Однако, Юна всерьез намерена отметить следующий день рождения только со своими подругами. Кажется, у нее начинается подростковый максимализм, но, слава богу, что он вываливается на ее няню, а не на меня…
В этот момент на сцене, которую привезли специально для праздника, начинается суета. Тамада выбегает в центр и хлопает в ладоши, собирая внимание детей.
— А теперь, дорогие гости, конкурс! Правила простые: выбираем пары, ведущий показывает смешное движение, а вы повторяете. У кого получится смешнее — тот и победил!
Ясмин вдруг поворачивается ко мне, как черт из табакерки, с горящими глазами и коварной улыбкой.
— Нет, даже не думай, — я выставляю ладонь перед ней.
— Ты участвуешь!
— С ума сошла? — я делаю шаг назад, но она хватает меня за руку.
— Адель, давай, покажи им, как умеют танцевать французские девчонки!
Ясмин встает в пару с младшей дочерью Эсмой, а я оглядываюсь в поисках напарника и в этот момент замечаю Розу. Она стоит в стороне от других детей, немного растерянная, теребя край своего розового платья. Рядом с ней нет никого — остальные дети уже разбились на пары, и она осталась одна, а Мурада, на удивление, нет рядом.
Я подхожу к ней и приседаю, чтобы оказаться на ее уровне.
— Роза, хочешь потанцевать со мной?
Она поднимает на меня свои серые глаза — огромные, серьезные, такие же, как у него, — и я вижу, как она колеблется.
— А где папа? — спрашивает она, оглядываясь.
— Папа придет и посмотрит, как ты танцуешь, — улыбаюсь ей.
Роза смотрит на меня еще секунду, потом кивает, и я беру ее за руку.
Мы встаем в пару, и ведущий включает музыку.
— Первое движение! — кричит ведущий и выбрасывает колено в сторону, изображая неуклюжего пингвина.
Роза смотрит на меня, потом на ведущего, и ее губы трогает робкая улыбка.
— Делай как я, — говорю я ей, выкидывая ногу в сторону и изображая того самого пингвина.
Роза хихикает — сначала тихо, потом громче — и начинает повторять. У нее получается неуклюже, смешно, но она старается изо всех сил, и я вижу, как ее глаза загораются азартом.
— Второе движение! — ведущий подпрыгивает и разводит руки в стороны.
Мы продолжаем танцевать — ведущий показывает, мы повторяем. Я поднимаю руки вверх, Роза поднимает свои маленькие ладошки.
Когда конкурс заканчивается, объявляют победителей и звучат наши с Розой имена.
Запыхавшиемся, вспотевшие, но безумно довольные, мы с Розой делаем короткий реверанс и хлопаем в ладоши, и я неосознанно поднимаю взгляд.
Мурад стоит у дерева. Он вернулся, и я не знаю, как долго он наблюдает — минуту, две, все пять, — но его взгляд тяжелый, немигающий, и в нем нет той злости, которую я привыкла видеть. Нет, там что-то другое. Он смотрит на Розу, потом на меня, и я вижу, как его кадык дергается, как напрягаются мышцы на челюсти.
Дети разбегаются, и я остаюсь на траве с Розой.
— У тебя здорово получается танцевать, — говорю я, поправляя ее съехавший бантик.
— Правда? — ее глаза расширяются.
— Правда, — киваю ей искренне. — И еще у тебя такие красивые косички. Тебе очень идут…
Роза трогает свои волосы, и ее лицо озаряется гордостью.
— Это мне мама заплела.
Я киваю, стараясь, чтобы улыбка не выглядела натянутой.
— А как твою маму зовут?
— Зоя.
— А меня Адель зовут…
— Значит, мою маму не пригласили на плаздник из-за тебя…
— Из-за меня?
— Да, мама мне так сказала. Она плакала…
Я молчу, ничего не отвечая, и пока Роза хмурит брови, достаю из кармана маленький пакетик.
— Это тебе. Серебряная заколка для волос. С розами.
— Спасибо, — говорит она, прижимая подарок к груди.
Она хочет сказать что-то еще, но я уже вижу тень, которая падает на нас сзади.
Мурад стоит в двух шагах от нас.
