Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя

Миша, который уже крался вдоль забора в боевой стойке спецназовца, замер. Монтировка в его руке медленно опустилась.

– И где хлеб?! – продолжал орать голос, обладательница которого явно имела легкие оперной певицы и темперамент базарной торговки. – Я тебе писала: «Купи бородинский»! А это что? Батон? Ты издеваешься? Я борщ с батоном должна есть?

Миша обернулся к машине. Даже в темноте я увидела, как его лицо, только что выражавшее готовность убивать, вытянулось. Он сделал мне знак рукой, мол, отбой, вылезай.

Я на ватных ногах выбралась из машины.

– Бандиты? – шёпотом спросила я, подходя к нему.

– Хуже, – мрачно ответил Миша, пряча монтировку за спину, как нашкодивший школьник прячет рогатку. – Это Таня. Жена Волкова. Саня её боится больше, чем внутренней проверки из Москвы.

Мы вошли во двор. Картина маслом! Посреди заснеженной дорожки стоял огромный чёрный внедорожник, а рядом с ним миниатюрная женщина в пуховике, которая отчитывала двухметровую фигуру, появившуюся на крыльце дома.

– Танюша, радость моя, – оправдывался «страшный майор ФСБ» Волков, прижимая руки к груди. – Ну забыл. Ну замотался. У меня тут… гости. Оперативная обстановка.

– Гости у него! – бушевала Таня, размахивая пакетом из супермаркета как булавой. – А у меня пустой холодильник! О, Миша!

Она заметила нас. Гнев на её лице мгновенно сменился радушием, достойным встречи дорогих родственников из провинции.

– Лебедев! А ты чего с железякой? Дрова колоть собрался на ночь глядя?

Миша кашлянул и незаметно сунул монтировку в сугроб.

– Привет, Тань. Да так… фитнес. А это Марина. Моя… – он запнулся на долю секунды, – …коллега.

Таня смерила меня цепким взглядом. Её карие, живые глаза с хитринкой просканировали меня от макушки до пят быстрее, чем рентген в аэропорту.

– Коллега, значит, – хмыкнула она. – Ну-ну. Лебедев, кого ты хочешь надурить? У твоей коллеги глаза горят, как у декабристки, готовой за любимым в Сибирь. Заходи, Марина. Сейчас мы этих оболтусов в баню отправим, а сами нормальной едой займёмся. А то Волков опять пельмени магазинные варить собрался.

* * *

Через полчаса мужская половина нашего отряда, прихватив веники дезертировала в баню, стоявшую в глубине участка. А мы с Таней остались на кухне.

Дом у Волкова был добротный, под стать хозяину. Деревянный, без лишних понтов, но с огромным камином и такой же огромной кухней. Правда, содержимое холодильника вызывало слёзы. Половина луковицы, банка шпрот, три яйца и тот самый несчастный батон.

– Ну и что мне с этим делать? – вздохнула Таня, уперев руки в бока. – Хоть бы предупредил, ирод. Я бы утку привезла.

– Не переживайте, Таня, – я закатала рукава. – У вас мука есть? И консервированный горошек? И, кажется, я видела в морозилке куриные крылья?

– Найдем, – кивнула хозяйка. – А ты что, умеешь? Мишка говорил, ты повар, но я думала, так, столовая.

– Умею, – улыбнулась я. – Я шеф-повар. Для меня пустой холодильник – это вызов.

Работа закипела. Мы двигались по кухне слаженно, как будто готовили вместе годами. Я колдовала над соусом из шпрот и жареного лука, звучит дико, но вкус просто бомба, Таня месила тесто для лепешек.

– Знаешь, – вдруг сказала она, яростно раскатывая тесто скалкой. – Я ведь за Мишку молилась. Не в церкви, по-своему. Когда Лена его бросила… это было страшно.

Я замерла с венчиком в руке.

– Он приходил к нам, – продолжала Таня, не глядя на меня. – Сидел вот на этом самом стуле. Часами. Молчал. Смотрел в одну точку. Сашка пытался его растормошить, на охоту звал, водку наливал. А он как зомби, честное слово. Тело здесь, а душа где-то там, во льдах своих заморожена. Глаза пустые, мёртвые. Я думала всё, конец мужику. Сопьётся или руки на себя наложит.

– Он так её любил? – зачем я это спросила? Прошлое прошлым, но положительный ответ меня всё равно не устраивает.

– Сложно сказать. – продолжала Таня, не отвлекаясь от теста. – Они толком не жили. Она в Москве, он по экспедициям. Там всё до кучи свалилось, наверное… Мы думали она подождёт, когда его из больницы выпишут и тогда вещи соберёт, а она в тот же день к другому укатила.

Я стояла молча, не зная, что сказать. Мне не очень хотелось собирать сплетни. Михаила я узнала уже другим. Я искреннее надеялась, что вся его «бурная деятельность», после реализационных центров и «сборов» себя по кускам, всего лишь следствие острого желания жить, а не кому-то и что-то доказывать.

Таня шмыгнула носом и посыпала лепешку мукой.

– А сегодня смотрю, приехал! Небритый, в этой своей дурацкой куртке, с монтировкой наперевес. Но живой! Злой, дерганый, но живой. Глаза горят. И на тебя смотрит так, будто ты его персональное солнце, которое наконец-то полярную ночь разогнало.

Таня отложила скалку и посмотрела на меня серьёзно.

– Спасибо тебе, Марина. Я уж думала, найдётся ккакая-нибудь очередная фифа, с мечтами герцогини, добьёт его окончательно. А ты, видать, нормальная баба. Хоть и в кашемире.

У меня защипало в глазах. Я отвернулась к плите, делая вид, что проверяю соус.

– Он сам себя спас, Таня. Я просто рядом стояла. И кормила вовремя.

– Ага, рассказывай, – хмыкнула она. – Мужика, чтобы он из комы вышел, мало кормить. Его любить надо. И верить в него, когда он сам в себя не верит. Ладно, давай сюда крылья, сейчас мы их запечём так, что Волков тарелку оближет.

* * *

Мужики вернулись из бани через час, перемотанные простынями, как римские сенаторы. Красные и распаренные, выглядели они довольными, но в глазах Миши я заметила новую, холодную сосредоточенность.

Мы накрыли на стол прямо на веранде. Мороз, звёзды, горячие лепешки, куриные крылья под «шпротным» соусом и ледяная водка. Романтика русской глубинки.

Саша Волков, огромный, лысый, похожий на доброго огра, разлил по стопкам.

– Ну, за знакомство! – пробасил он. – Марина, ты волшебница. Из ничего такой пир закатить – это талант. Не то что моя…

– Волков! – грозно рыкнула Таня. – Сейчас лепешкой подавишься.

Все рассмеялись. Но смех быстро стих. Миша не притронулся к еде. Он крутил в руках стопку, глядя на тёмный лес.

– Саня, расскажи Марине то, что мне в парилке сказал, – глухо попросил он. – У нас секретов нет. Она в доле.

Волков стал серьёзным. Он отставил рюмку, вытер губы салфеткой и посмотрел на меня.

– В общем так, Марина Владимировна. Раскопал я по своим каналам кое-что про вашу «Бизнесменшу». Лена эта – пустышка, не более.

– То есть? – не поняла я.

– Денег у неё своих кот наплакал, – пояснил майор. – Она исполнитель. За ней стоят серьёзные дяди из Москвы. Очень серьёзные. И деньги там… скажем так, серьезные. Но, боссы эти любят тишину. Им нужно отмыть большой капитал через стройку элитного клуба. Быстро, тихо и без пыли.

Волков наклонился вперёд, понизив голос:

– Лену сюда прислали как цепную овчарку. Её задача зачистить территорию, вышвырнуть всех, кто мешает, и подготовить площадку. Но она, дура, решила поиграть в личную вендетту. Эмоции включила. А инвесторы эмоций не любят. Если поднимется шум и начнутся скандалы, суды, проверки, то они свернут лавочку и Лену вашу закопают где-нибудь под фундаментом.

– И что это нам даёт? – спросила я, чувствуя, как внутри зарождается надежда.

– Рычаг, – ответил Миша вместо друга. – Она уязвима и боится своих хозяев больше, чем мы её.

– Именно, – кивнул Волков. – Но есть нюанс. Миша, я тебе уже говорил там, в бане. Ты сейчас выглядишь как… ну блин, как завхоз. Прости, брат, но это правда. Ты для них грязь под ногтями. Лена не понимает язык силы, она привыкла, что силу можно купить. Она понимает только язык статуса.

Саша посмотрел на Мишу в упор.

– Если хочешь выиграть эту войну, тебе придётся снять этот свитер с оленями и надеть костюм. Дорогой. И вести себя не как обиженный бывший муж, а как акула, которая приплыла сожрать другую акулу… ну, ты понял.

Миша скривился, как от зубной боли.

– Ненавижу костюмы. В них дышать нечем. Я лучше медведем останусь.

– Медведя застрелят и шкуру на пол кинут, – жестко отрезал Волков. – А с партнером будут договариваться. Решай, Миша. Либо ты играешь по их правилам и выигрываешь, либо гордо подыхаешь в своей берлоге.

Повисла тяжёлая пауза. Я положила руку на плечо Миши. Он был напряжён как струна.

В этот момент на поясе у Волкова что-то пискнуло. Не телефон. Пейджер. Старый, служебный пейджер, который ловил даже в бункере.

Саша снял его, посмотрел на экранчик, и лицо его стало серым.

– Твою мать, – выдохнул он.

– Что там? – вскинулся Миша.

– Сообщение от моего человека в банке. Кредиторы. Те самые, чьи долги Лена якобы выкупила. Они собираются инициировать процедуру банкротства санатория. Завтра утром приедут описывать имущество. Оценка активов, все дела.

– Завтра?! – ахнула я.

– Это формальность, – быстро заговорил Волков. – Но после оценки у них будет законное основание выставить всё на торги. Сделка по продаже контрольного пакета намечена через семь, максимум десять дней. Лена хочет купить всё за копейки через подставную фирму.

Саша поднял глаза на Мишу.

– Счёт пошёл на дни, Мишаня. Если ты ничего не сделаешь, через неделю здесь будет бульдозер. И мой тебе совет, дружеский, но очень настойчивый.

Он налил себе водки и выпил залпом, не закусывая.

– Выкупи ты уже долю этого Пал Палыча. У него 25 процентов. У тебя 30. Вместе 55. Контрольный пакет. Стань хозяином официально и вычисти эту «шушару» отсюда. Чтобы к тебе ни одна собака, ни одна Лена на пушечный выстрел не подошла. Ты же сам об этом думал, я знаю.

Миша молчал.

– Думал, – тихо сказал он. – Но раньше мне было всё равно. Санаторий работал, люди были сыты, и ладно. Я не хотел власти. Я хотел просто покоя.

– Покой нам только снится, – я сжала его плечо сильнее. – Миша, Пал Палыч продаст. Он трус, он мечтает сбежать на пенсию. Ему эти акции жгут карман.

Миша поднял голову. В его глазах что-то изменилось. Исчезла тоска, на смену ей появился холодный, расчётливый блеск.

– Волшебный пинок, да? – усмехнулся он, глядя на меня. – Сначала ты появилась, перевернула мою кухню вверх дном. Теперь вот Волков с пейджером. Не дадите вы мне помереть спокойно.

Он вдруг хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули тарелки с куриными крыльями.

– Ладно. Семь дней, говоришь? Значит, у нас есть неделя, чтобы найти деньги, уломать Пал Палыча, купить костюм и научиться завязывать галстук.

Он налил себе полную стопку, поднял её и посмотрел на нас с Сашей бешеным, весёлым взглядом.

– Ну что, господа заговорщики, придётся выбираться из берлоги раньше оттепели.

Глава 4

Машина летела сквозь ночь, разрезая фарами густую карельскую тьму. Мы возвращались уже не как беглецы, а как диверсионная группа, с чётким планом действий.

Я украдкой поглядывала на Мишу. Он изменился. Внутри у него словно переключили тумблер. С режима «Выживание» на режим «Атака». Рядом со мной сидел мужчина, который ехал забирать своё.

– О чём думаешь? – спросил он, не отрываясь от дороги.

– О том, что тебе пойдёт костюм, – честно призналась я. – Только, чур, бабочку я тебе сама завязывать буду. А то удавишься с непривычки.

Миша хмыкнул.

– Переживём. Главное, чтобы костюм не треснул, когда я буду Лену за шкирку выкидывать.

Мне стало тепло. Не от печки, а от мысли, что он готов это делать. Ради санатория? Возможно. Ради своего уязвлённого самолюбия? Частично. Но я чувствовала кожей, что в первую очередь он делает это ради «нас». Ради того, чтобы я могла спокойно готовить свои шедевры, а он чинить всё подряд, зная, что никто не придет завтра и не скажет «Пошли вон».

Мы свернули с трассы на знакомую дорогу к санаторию. Ещё пара поворотов и покажутся огни главного корпуса. Но огней не было.

Впереди, там, где должен был сиять наш производственный корпус, зияла чёрная дыра. Ни фонарей во дворе, ни светящихся окон палат, ни даже дежурной лампочки над входом.

– Твою мать… – тихо выдохнул Миша, резко вдавливая педаль газа.

Внедорожник рванул вперёд, подлетая на ухабах.

– Авария? – крикнула я, хватаясь за ручку двери.

– Ага, конечно, – процедил он сквозь зубы. – Плановая. Имени Елены Викторовны. Она решила не ждать неделю и начала выкуривать нас прямо сейчас.

Мы влетели во двор. В окнах метались слабые лучики фонариков и свечей, отдыхающие, видимо, были в панике.

– Электричество, – констатировал Миша, глуша мотор. – Весь корпус обесточен. И котельная тоже. Насосы встали. Через два часа тут будет как в морозилке.

Он повернулся ко мне. Глаза его в темноте блестели злым азартом.

– Ну что, Марина Владимировна. Боевая тревога. Я иду в щитовую, оживлять «сердце» этого монстра. А ты…

– А я иду спасать «желудок», – закончила я за него, уже отстёгивая ремень. – Холодильники. Если они потекут, у нас к утру будет не кухня, а бактериологическое оружие.

– Умница, – он быстро, по-хозяйски поцеловал меня в висок. – Не геройствуй там. Если встретишь «чужих» не задумываясь бей кастрюлей. Я серьёзно.

– У меня есть вещи потяжелее, – усмехнулась я и выпрыгнула из машины.

* * *

На кухне царил ад. Луч моего телефона выхватил из мрака перепуганные лица. Вася жался к стене, сжимая в руках половник, как распятие. Люся бегала кругами со свечкой, капая воском на пол, и причитала что-то нечленораздельное. Тётя Валя сидела на табурете и крестила тёмный угол, где стояла печь.

– Отставить панику! – рявкнула я с порога так, что Люся подпрыгнула и чуть не подожгла себе начёс. – Сейчас будем спасать продукты.

Все замерли и посмотрели на меня, как на явление Христа народу, только в кашемировом пальто.

– Марина Владимировна! – кинулся ко мне Вася. – Холодильники! Они уже «плачут»! Температура падает… то есть растёт! Ещё час и всё! Рыба, мясо, заготовки на неделю!

Я подошла к огромному промышленному холодильнику. Открыла дверцу. Оттуда пахнуло сыростью и предательским теплом. Агрегаты молчали. Лена знала, куда бить. Без продуктов санаторий труп.

– Значит так, – я хлопнула дверцей. – У нас на улице минус двадцать. Это самый большой и бесплатный морозильник в мире. Вася, бери ящики. Люся, ищи подносы. Тётя Валя, вы отвечаете за логистику. Следите, чтобы ничего не перепутали.

– Куда нести-то? – всхлипнула Люся. – На балкон банкетного зала, – скомандовала я. – И во внутренний дворик. Там тенты есть, снегом не засыплет. Всё мясо, рыбу и полуфабрикаты на улицу. Живо!

Кухня, которая минуту назад напоминала курятник перед грозой, превратилась в муравейник. Я скинула пальто, чёрт с ним, с холодом, адреналин грел лучше любой шубы, надела фартук и схватила первый ящик с замороженными овощами.

– Шевелитесь! – подгоняла я, лавируя между столами. – Вася, не тряси яйцами, они не железные! Люся, свечку поставь на стол, иначе спалишь нам тут всё к чертям, и Лена нам ещё спасибо скажет!

Мы таскали ящики, как проклятые. Холодный воздух с улицы смешивался с затхлым теплом кухни. Руки мёрзли, ноги скользили, но мы работали. Я чувствовала себя генералом, который эвакуирует музейные ценности под бомбёжкой. Только вместо картин у нас были свиные туши и ведра с квашеной капустой.

– Марина Владимировна, – пропыхтел Вася, волоча какой-то мешок. – А это правда, что нас закрывают? Что Елена Викторовна всех уволит?

– Меньше слушай сплетни, Василий, – отрезала я, подхватывая ящик с маслом. – Пока я здесь шеф, никто никого не уволит. А Елена Викторовна может хоть лопнуть от злости, но мы ей даже корки хлебной не отдадим.

В этот момент где-то в недрах здания что-то гулко бухнуло. Словно огромный молот ударил по железу. Тётя Валя ойкнула и прижала руки ко рту.

– Это Миша, – спокойно сказала я, хотя сердце ёкнуло. – Это он аргументы предъявляет. Работаем дальше!

* * *

Через двадцать минут, когда последний кусок говядины был надёжно укрыт сугробом на балконе, свет мигнул. Лампы дневного света затрещали, разгораясь, и кухню залило ярким, режущим глаза белым сиянием. Загудели холодильники, начиная свой привычный цикл. Вентиляция чихнула пылью и заработала.

– Да будет свет! – заорал Вася, бросая пустой ящик на пол.

Люся захлопала в ладоши, а тётя Валя перекрестилась уже с облегчением:

– Слава тебе, Господи! И Михаилу Александровичу здравия!

Дверь распахнулась, и на пороге появился он.

Миша выглядел эпично. На щеке – мазок сажи, куртка расстёгнута, а в руке совковая лопата, с которой он, видимо, не расставался из принципа.

– Докладываю, – громко сказал он, обводя взглядом нашу запыхавшуюся команду. – Авария устранена. Причина – несанкционированное вмешательство грызунов в работу щитовой.

– Грызунов? – переспросил Вася с открытым ртом.

– Ага, – Миша хищно улыбнулся. – Двуногих таких, в спецовках частной охранной фирмы. Стояли там, рубильник охраняли. Сказали, приказ начальства.

– И что ты сделал? – спросила я, подходя к нему и вытирая руки полотенцем.

– Провёл разъяснительную работу, – он небрежно опёрся на лопату. – Рассказал им про технику безопасности. Объяснил, что в темноте можно споткнуться, упасть… на лопату, например. Раза три. Или случайно замкнуть собой контакты. Ребята оказались понятливые. Включили рубильник и очень быстро ушли проводить профилактику в другом месте.

Я не выдержала и рассмеялась. Напряжение отпустило. Мы победили. Первый раунд за нами. Продукты спасены, свет есть, «грызуны» сбежали.

– Ты маньяк, Лебедев, – покачала я головой.

– Стараюсь, шеф, – он подмигнул мне. – Ладно, пойду Пал Палыча валерьянкой отпаивать, а то он, кажется, под стол залез и не вылезает.

Миша ушёл, насвистывая какую-то мелодию. А я осталась, чтобы проверить, как набирают температуру холодильники.

– Всё, народ, отбой, – скомандовала я персоналу. – Вася, тащи всё обратно. Только аккуратно. Люся, чай всем. С коньяком. Мне двойной.

Я вышла в коридор, чтобы немного отдышаться. Воздух здесь всё ещё был прохладным, но уже начинал прогреваться. Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

– Браво, Марина Владимировна. Просто браво.

Этот голос я узнала бы из тысячи. Он был гладким, холодным и скользким, как шёлк. Я открыла глаза.

В конце коридора, под мигающей лампой, стояла Елена Викторовна. Она выглядела безупречно, как всегда. Ни волоска не выбилось из причёски, хотя в санатории только что был конец света.

Она медленно шла ко мне, цокая каблуками.

– Оперативно работаете, – сказала она, остановившись в паре метров. – Продукты вынесли, персонал построили. Настоящий кризис-менеджер. Я впечатлена.

– А я нет, – холодно ответила я. – Отключать свет в здании, где живут пожилые люди? Это низко даже для вас, Елена. Это статья. Оставление в опасности.

Лена отмахнулась, как от назойливой мухи.

– Ой, бросьте. Какая опасность? Просто небольшая техническая накладка. Бывает.

Она подошла ближе. Теперь я чувствовала её тяжёлые духи.

– Марина Владимировна, – её голос стал мягче. – Я ведь наблюдала за вами. Вы талант и профессионал. Что вы забыли в этой дыре?

Она обвела рукой обшарпанные стены коридора.

– Зачем вам этот тонущий корабль? Вы же видите, он идёт ко дну. Миша… он тянет вас вниз. Как когда-то тянул меня.

– Не надо сравнивать, – перебила я. – Я не вы.

– И слава богу, – усмехнулась она. – Но послушайте меня. Я человек бизнеса. Я умею ценить кадры. Когда я снесу эту развалину, здесь будет элитный загородный клуб. «Nordic Luxury». Пять звёзд. И мне нужен будет бренд-шеф.

Она сделала паузу, давая словам впитаться.

– Я предлагаю вам эту должность, Марина. Прямо сейчас. Зарплата в три раза выше, чем вы получаете здесь. Квартира в городе. Стажировки в Европе. Полный карт-бланш на кухне. Любые продукты, любое оборудование. Вы сможете творить, а не спасать мороженую картошку.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд у неё был гипнотический. Взгляд змеи Каа.

– Бросайте этого неудачника, Марина. Он проиграл тринадцать лет назад, проиграет и сейчас. Он потянет вас за собой на дно, в нищету и забвение. Спасайте себя, пока не поздно. Если цивилизация не хочет идти в Карелию, то мы построим свою. С блэкджеком и трюфелями. Ну? Что скажете?

Я смотрела на неё и чувствовала странное спокойствие. Раньше, наверное, я бы задумалась. Признание, деньги, статус… Но сейчас я видела перед собой не успешную бизнес-леди, а несчастную, пустую женщину, которая пытается купить то, что не продаётся.

Она не понимала главного. Миша не был неудачником. Он был единственным настоящим мужчиной на сотни километров вокруг. И он только что спас этот «корабль» одной лопатой и парой крепких слов.

Я улыбнулась.

– Знаете, Елена Викторовна, – тихо сказала я. – Ваше предложение очень заманчивое. Трюфели, Европа… Звучит вкусно.

Лена победно улыбнулась, решив, что рыбка клюнула.

– Вот и умница. Я знала, что мы договоримся.

– Но есть одна проблема, – продолжила я, не меняя тона. – У меня аллергия.

– На что? – не поняла она. – На трюфели?

– На гниль, – жестко ответила я. – На гниль, которая прячется за дорогими костюмами и красивыми словами. Вы можете построить здесь хоть десять клубов, но они всё равно будут вонять всеми людскими пороками. А я на такой кухне не работаю. Это нарушение санитарных норм.

Улыбка сползла с лица Лены, как плохо приклеенная маска. Глаза сузились.

– Ты пожалеешь, Вишневская, – прошипела она. – Ты будешь выть от голода вместе с ним. Я вас уничтожу. Обоих.

– Елена Викторовна, – я развернулась к ней спиной. – У меня там ужин стынет. А вам я советую надеть каску. Вдруг на лопату нарвётесь, случайно?

Я пошла прочь по коридору, чувствуя, как её взгляд прожигает мне спину. Я отказалась от карьеры мечты и потушила костёр керосином.

* * *

– Марина Владимировна, а ведь вы, оказывается, бриллиант в куче навоза. Я даже, признаться, слегка недооценила масштаб трагедии.

Я медленно опустила чашку с кофе на блюдце. Тонкий фарфор звякнул, разрезая тишину утреннего, ещё пустого обеденного зала. Кофе был чёрный, без сахара, горький, как моя жизнь в последние сутки, но он хотя бы был честным. В отличие от женщины, которая присела за мой столик без приглашения.

Елена Викторовна выглядела так, словно ночь провела не в санатории с перебоями света, а в спа-салоне в Швейцарии. Свежая укладка, идеальный макияж, бежевый кашемировый костюм, который стоил дороже, чем всё оборудование на моей кухне. Она листала планшет, и её пальцы с хищным маникюром порхали по экрану, как ножки ядовитого паука.

– Доброе утро, Елена Викторовна, – ответила я, не делая попытки изобразить дружелюбие. – Если вы пришли пожаловаться на овсянку, то книга жалоб у администратора. А если пришли снова вербовать, то мой ответ вы знаете.

Лена отложила планшет и улыбнулась. Улыбка вышла почти искренней.

– Овсянка сносная. Но я здесь не ради еды. Я навела справки, Марина. Париж, стажировка у Дюкасса, Токио, работа с текстурами… И, конечно, та история с «Эфиром» и майонезом. Скандально, но показывает характер. Вы не просто повариха. Вы – бренд.

Она подалась вперёд, понизив голос до доверительного шёпота.

– Я бизнесмен, Марина. Я умею считать деньги и видеть возможности. Вчера я погорячилась. Эмоции, знаете ли. Увидеть бывшего мужа, который превратился в йети, это был шок. Но сегодня я посмотрела на ситуацию трезво.

Я молча отломила кусочек круассана. Он был вчерашний, суховатый. Надо будет «навтыкать» пекарю.

– И что же показал ваш трезвый взгляд? – спросила я без интереса.

– Что везти шеф-повара из Москвы – это глупо и нерентабельно, когда здесь, в глуши, сидит готовая звезда Мишлен, – Лена говорила уверенно, чеканя каждое слово. – Зачем мне тратить бюджет на логистику и жильё для варягов, если есть вы? Вы уже знаете местную специфику, вы умеете делать конфетку из… скажем так, из ограниченных ресурсов.

Она снова улыбнулась, и в её глазах мелькнул холодный расчёт.

– Я предлагаю партнёрство. Мы построим здесь лучший курорт на Севере. Ваше имя будет на вывеске ресторана. «Vishnevskaya at Nordic Luxury». Звучит? По-моему, звучит как музыка. И как очень большие деньги.

Я смотрела на неё и поражалась. Эта женщина была непробиваема. Она вчера пыталась заморозить нас, отключив свет, угрожала уничтожить санаторий, а теперь сидит и предлагает мне золотые горы, словно ничего не случилось. Для неё люди были функциями. Вчера я была функцией «препятствие», сегодня стала функцией «актив».

– Вы удивительная женщина, Лена, – протянула я. – У вас, наверное, вместо сердца кассовый аппарат.

– Это комплимент, – кивнула она, не смутившись. – Эмоции для бедных, а богатые люди оперируют выгодой. Подумайте, Марина. Что вас здесь держит? Жалость к старикам? Или… – она сделала театральную паузу, и её взгляд стал колючим, – …или он?