Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя

Она взяла со стола карандаш и начала медленно крутить его в пальцах.

– Знаешь, Марина, я всегда любила сложные проекты. Брать что-то убыточное, разрушенное и превращать в актив. Миша сейчас очень интересный актив.

Меня затошнило. Физически. От запаха её дорогих духов, которые заполняли всё пространство, вытесняя запах старой бумаги и пыли. От того, как она говорила о живом человеке, как о строчке в балансовом отчёте.

– Михаил Александрович – не актив, – отчеканила я, делая шаг вперёд. – И не проект. Он человек, которому вы сломали жизнь. А теперь вернулись доломать то, что уцелело?

Лена резко выпрямилась. Карандаш в её руке хрустнул и переломился пополам. Игривость исчезла, уступив место ледяной деловитости.

– Не драматизируй, повариха. Жизнь ему сломала его собственная глупость и геройство. Я лишь минимизировала свои риски. Но сейчас не об этом.

Она швырнула обломки карандаша в корзину.

– Я провела предварительный аудит. Цифры удручающие. Но потенциал есть. Земля, лес, озеро. Если снести эту богадельню и построить нормальный загородный клуб…

– Снести? – переспросила я. – Здесь люди, Елена Викторовна. Персонал, гости.

– Расходы, – поправила она. – Это называется расходы. И ты, Марина одна из самых больших статей расходов. Я посмотрела ведомости. Твоя зарплата, закупка продуктов… Трюфельное масло? В Карелии? Серьёзно?

Она встала и обошла стол, присев на край столешницы. Теперь она была ближе, и я видела, как расширены её зрачки.

– Я не собираюсь воевать с тобой, Вишневская. Ты мне не ровня и не соперница. Ты просто функция. Пока ты готовишь вкусно – ты здесь. Как только станешь мне невыгодна, то вылетишь вслед за Пал Палычем.

Она подошла ко мне почти вплотную. Я не отступила, хотя инстинкт самосохранения орал: «Беги!».

– Но я не дура, – продолжила она, понизив голос. – Я знаю, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Банально, но работает. Особенно с такими дикарями, как мой бывший муж. Ты его кормишь. Ты создаешь ему уют. И его греешь.

Её глаза сузились.

– Но грелки меняют, когда они остывают. Или когда покупают климат-контроль.

– Я не грелка, – тихо сказала я. – И Миша не купится на ваш климат-контроль. Он любит живой огонь. А вы, Елена Викторовна холодная и мёртвая внутри. Вы даже еду не чувствуете, вы калории считаете.

Лена улыбнулась. Улыбка вышла страшной.

– А мы проверим, Марина. Мы проверим.

Она вернулась за стол, снова превращаясь в железную леди.

– Всё, аудиенция окончена. Но у меня есть первое поручение для тебя. Как для наёмного сотрудника.

Она вытащила из принтера свежий лист бумаги.

– Я хочу видеть полное меню. И технологические карты. Я хочу понять, чем вы тут кормите моего… – она сделала паузу, смакуя слово, – …партнёра. И мне приготовь что-нибудь на ужин. Лично для меня. Я хочу понять, стоит ли твоя стряпня тех денег, которые Миша на тебя тратит.

– Что именно приготовить? – спросила я сквозь зубы.

– Удиви меня, – бросила она, снова утыкаясь в ноутбук. – Сделай так, чтобы я поняла, почему он выбрал тебя. А не, скажем, доширак или Люсю.

Я развернулась на каблуках, чувствуя, как горят щеки.

– Будет вам удивление, Елена Викторовна, – прошептала я уже в коридоре. – Такое удивление, что вы его долго не забудете.

Я шла по коридору обратно на кухню, и в голове у меня уже складывался пазл. Она хочет войны? Она её получит. Она хочет меню? Я ей устрою дегустацию.

Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что я увидела в её глазах, когда она говорила о Мише. Она не просто хотела отобрать у него деньги. Она хотела вернуть власть над ним. Она увидела в нём силу, которой ей не хватало в её пластиковом московском мире, и теперь собиралась эту силу присвоить.

В кармане завибрировал телефон. Смс от Миши: «Ты как? Живая? Не выходи из кухни, я скоро буду».

* * *

«Если мужчина говорит, что ему нужно побыть одному, это значит, что ему просто нужно время перезарядить свою внутреннюю батарейку. Но если этот мужчина – Михаил Лебедев, то „побыть одному“ обычно означает, что он пошёл сворачивать горы или чинить котёл».

Люся влетела на кухню так, будто за ней гналась стая волков, ну или как минимум наша бухгалтерша с требованием пересчитать накладные. Её начёс съехал набок, а в глазах плескался первобытный ужас, смешанный с восторгом человека, наблюдающего за крушением поезда.

– Марина Владимировна! – выпалила она, тормозя у моего разделочного стола и чуть не сбивая локтем миску с опарой. – Там… Она! Королева-мать! Требует!

Я спокойно продолжала вымешивать тесто. Оно было тёплым и податливым, в отличие от той ледяной статуи, что сейчас оккупировала кабинет директора.

– Люся, дыши, – посоветовала я, не поднимая головы. – Кто требует? И главное, чего? Если добавки манной каши, то она закончилась ещё в восемь утра.

– Елена Викторовна! – Люся перешла на шёпот, хотя на кухне, кроме нас и глуховатой тёти Вали, никого не было. – Она сказала: «Передайте вашей поварихе, что моё терпение не безгранично. Я жду меню и дегустационный сет через пятнадцать минут». И посмотрела так… ух! Я думала, она меня взглядом испепелит.

Я стряхнула муку с рук и посмотрела на часы. Тесто для булочек Бриошь подходило. Это святой процесс. Его нельзя прерывать ради капризов какой-то московской стервы, даже если она приехала на машине стоимостью в годовой бюджет всего нашего района.

– Люся, передай Елене Викторовне следующее, – я говорила медленно и четко, чтобы официантка запомнила каждое слово. – У меня подходит тесто. Бриошь не терпит суеты и истерик. Это раз. Второе – я не нанималась к ней в личные повара. Я шеф-повар санатория, и у меня по расписанию ужин для ста двадцати человек. Если она голодна в общем зале сегодня отличные котлеты по-киевски.

Люся округлила глаза до размеров блюдец.

– Вы… вы правда хотите, чтобы я ей это сказала? Она же меня уволит! Или съест!

– Не съест, она на диете, – усмехнулась я. – А уволить тебя может только директор. А Пал Палыч сейчас, я подозреваю, забаррикадировался в архиве. Иди, Люся. Скажи, что я занята. У меня тут… высокие технологии.

Официантка перекрестилась, я не шучу, и попятилась к выходу. А я вытерла руки, сняла фартук и, убедившись, что Вася присмотрит за тестом, направилась к чёрному ходу.

Мне нужно было в другое место. В «его» царство.

* * *

Котельная санатория «Северные Зори» была отдельным миром. Это было сердце здания, и за его ритмом следил мой личный кардиолог, Михаил Лебедев.

Я нашла его в дальнем углу, у огромного, пузатого котла, который выглядел как стимпанк-монстр. Миша стоял ко мне спиной, что-то подкручивая огромным гаечным ключом. Свитер он снял, оставшись в своей неизменной нательной майке, которая открывала вид на его широкие плечи.

На предплечьях, там, где кожа была особенно светлой, вились белые, неровные шрамы. Видимо следы того самого льда.

Он не слышал, как я вошла, гул в котельной стоял приличный. Я подошла тихо, как кошка, и обняла его сзади, прижавшись щекой к горячей, влажной спине.

Миша вздрогнул, мышцы под моими руками мгновенно стали каменными.

– Тихо, медведь, свои, – прошептала я ему в лопатку.

Он выдохнул, расслабляясь, и опустил ключ на пол. Глухой лязг металла утонул в шуме воды в трубах. Миша развернулся в моих объятиях, но рук не поднял, они были в масле и саже.

– Ты чего здесь? – голос у него был хриплый, уставший. – Тебя там, говорят, на ковёр вызывали. К самому главнокомандующему.

– У меня тесто на бриоши, – пожала я плечами, глядя ему в глаза. Тёмные, глубокие, сейчас они смотрели на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. – И вообще, я предпочитаю общество суровых бородатых мужчин, а не истеричных женщин.

– Я грязный, Марин, – он попытался отстраниться, показывая свои чёрные ладони. – И злой. Не подходи, испачкаешься.

– А я не боюсь, – я перехватила его запястья.

Я поднесла его правую руку к губам и поцеловала старый, белесый шрам, пересекающий костяшки.

Миша замер. Я чувствовала, как мелко дрожит его рука в моей.

– Марин, не надо, – тихо сказал он, но руку не отдёрнул.

– Надо, – я поцеловала второй шрам, на запястье. – Это карта твоих сражений, Миша. И я люблю каждый миллиметр этой карты.

Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Поэтому я улыбнулась и ткнулась носом в его плечо.

– Знаешь, Лебедев, если ты сейчас не перестанешь смотреть на меня, как на икону, я тебя прямо здесь на этом котле…

– Марин! – он хохотнул, и напряжение, висевшее в воздухе, лопнуло. – Тут же Валера смотрит, он ещё маленький, только паутину плести научился нормально. И камеры.

– Валера отвернётся, а камеры запотеют, – парировала я.

Миша покачал головой, но в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

– Не делай этого, Вишневская, – пробурчал он, наконец-то осторожно обнимая меня, стараясь не касаться одежды грязными ладонями, а прижимая локтями. – Я же сейчас замурчу. А завхозам по штатному расписанию мурчать не положено. Авторитет перед сантехниками потеряю.

– Ничего, скажем, что это котёл вибрирует, – прошептала я.

В этот момент в кармане его рабочей куртки, висевшей на гвозде рядом, заорал телефон. Мелодия была старая, какая-то «древняя» рок-группа. Очень подходило к обстановке.

Миша нехотя выпустил меня из объятий, вытер руки ветошью и выудил трубку. Взглянул на экран, и его лицо мгновенно стало серьёзным. Маска «Медведя» вернулась.

– Да, Саня, – он нажал на громкую связь, потому что держать телефон у уха грязной рукой не хотел.

Голос майора Волкова прорвался сквозь треск помех:

– Мишаня, здорово. Слышал, у вас там цирк с конями приехал? Или, точнее, с кобылами?

– И тебе не хворать, товарищ майор, – буркнул Миша. – Докладывают оперативно. Да, приехала. Развернула штаб, требует капитуляции.

– Ясно, – голос Волкова стал жестче. – Слушай, друг. Это не телефонный разговор. Она баба умная, может и прослушку воткнуть, если подготовилась. Мне нужно с тобой перетереть. Марину свою тоже бери.

Я подошла ближе к телефону.

– Я здесь, Саша.

– О, Марина Владимировна! Моё почтение. Короче, план такой. Бросайте всё. Берите зубные щётки, бутылку чего покрепче и дуйте ко мне на дачу. Баню истоплю, шашлык с Марины, уж извини, но после твоей готовки я своё есть не могу. Там тихо, глушилки не нужны, лес кругом. Посидим, подумаем, как эту акулу за жабры взять.

Миша посмотрел на меня вопросительно.

– Сбежать? – спросил он одними губами.

Я на секунду задумалась. Бриоши… Ужин… Лена в кабинете директора, ждущая моего поклона.

– А знаешь, что? – громко сказала я в трубку. – Ставь чайник, Волков. Мы едем.

Миша ухмыльнулся. Впервые за день – искренне и хищно.

– Понял тебя, Саня. Через час будем. Конец связи. Он сбросил вызов и посмотрел на меня уже совсем другим взглядом человека, у которого появился план.

– Ну что, шеф, – сказал он, стягивая с себя промасленную майку и поворачиваясь к умывальнику, я тактично, но с интересом проследила за игрой мышц на его спине. – У нас побег намечается. Готова променять свою стерильную кухню на дорогу, в мороз минус двадцать пять?

– Я готова променять её на что угодно, лишь бы не видеть эту физиономию с кровавыми губами, – фыркнула я. – Только дай мне пять минут переодеться. Не поеду же я к майору ФСБ в кителе.

– Даю десять, – великодушно разрешил Миша, намыливая руки мылом. – Встречаемся у машины. И, Марин… возьми что-нибудь поесть. А то Волков же не шутил про шашлык, а у него из еды на даче только патроны и сухари.

* * *

Через двадцать минут мы уже выходили из главного корпуса. Я накинула своё любимое кашемировое пальто, бежевое, непрактичное, но чертовски красивое, Миша был в своей «парадной» зимней куртке, которая делала его похожим на героя боевиков.

На улице уже стемнело. Мороз щипал щёки, снег скрипел под ногами так громко, будто жаловался на нашу тяжесть.

Мишин джип – огромный, чёрный «Land Cruiser» бородатого года выпуска, стоял чуть поодаль, урча прогретым двигателем. Миша называл его «Ласточка», хотя больше подходило имя «Годзилла».

Он обошёл машину и галантно распахнул передо мной пассажирскую дверь. Высоко, пришлось вставать на подножку.

– Прошу, мадам, – он подал мне руку, помогая забраться в салон. – Ваш личный броневик подан.

Внутри было тепло. Печка жарила так, что можно было ехать в купальнике.

Миша не просто захлопнул за мной дверь. Он сначала поправил мой шарф, который норовил выбиться наружу и прищемиться дверью.

– Заболеешь ещё, – проворчал он, заботливо заправляя мягкую ткань мне за воротник. – А мне потом тебя лечить? У меня из лекарств только мёд и спирт.

– Отличный набор, доктор, – улыбнулась я.

Его пальцы на секунду задержались на моей шее. Мы стояли так мгновение, а потом он всё-таки закрыл дверь, обошёл капот и плюхнулся на водительское сиденье.

– Пристегнись, – скомандовал он, включая фары. – Дорогу замело, будет трясти.

– Я с тобой ничего не боюсь, Лебедев. Даже карельских дорог.

Миша включил передачу, и машина медленно, тронулась с места, перемалывая огромными колёсами сугробы.

Я откинулась на спинку сиденья, чувствуя невероятное облегчение. Мы сбегали из этой душной, пропитанной ядом атмосферы. Надо было перевести дух и разложить всё по полочкам, в голове. Впереди была ночь, дорога, баня у Волкова и, главное, мы были вместе.

Инстинктивно я обернулась, чтобы посмотреть на санаторий в последний раз. Главный корпус светился жёлтыми квадратами окон, похожий на огромный лайнер, застрявший во льдах. Мой взгляд скользнул по второму этажу. Кабинет директора.

Окно было ярко освещено. Жалюзи, которые Лена закрыла днём, теперь были открыты. И в проёме стояла тёмная, чёткая фигура Лены.

Даже с такого расстояния я чувствовала её бешенство. Она стояла неподвижно, прижав одну руку к стеклу. Другая рука была опущена, но я почему-то знала, что кулак сжат до белизны.

Она видела всё. Как мы вышли. Как Миша открыл мне дверь. Как он поправлял мне шарф, этот интимный жест, который говорил громче любых слов: «Это моя женщина. Не трогай».

Я видела, как она резко дёрнулась, словно от удара током. Что-то блеснуло у неё в руке. Резкое движение и предмет полетел в сторону, в невидимую стену.

Она сломала что-то от злости, что я не явилась на «поклон», или ревности.

– Что там? – спросил Миша, не отрываясь от дороги.

Я медленно повернулась обратно, глядя на освещённую фарами снежную трассу. На губах у меня играла торжествующая улыбка.

– Ничего, Миш. Просто тень. Но мне кажется, у нас появился шанс.

– Почему?

– Потому что она совершила первую ошибку, – тихо сказала я. – Она позволила эмоциям взять верх над расчётом. Она ревнует, Лебедев. А ревность делает людей глупыми.

Миша хмыкнул и накрыл мою ладонь своей рукой.

– Ну, тогда давай дадим ей повод сойти с ума окончательно. Не в чём себе не отказывай, Вишневская.

Внедорожник рванул вперёд, поднимая за собой вихрь снежной пыли, оставляя позади санаторий и женщину, которая только что поняла, что эта война будет намного сложнее, чем она думала.

Глава 3

Мужское молчание – это отдельный вид пытки для женщины.

Мы ехали уже минут сорок. И все эти сорок минут Миша молчал. Он вцепился в руль и смотрел строго вперёд, в пляску снежинок в свете фар.

Я ёрзала на сиденье. Сначала поправила ремень. Потом переложила телефон из одного кармана в другой. Потом попыталась найти удобное положение для ног, но в этом «монстре» было не так-то просто его найти, учитывая, что пол здесь находился где-то на уровне второго этажа обычной легковушки.

Молчание давило. Я понимала, Миша думает. Он всё ещё там, на крыльце, в той немой дуэли с Леной. Он прокручивает в голове варианты, стратегии, пути отхода. Но мне нужно было вернуть его «сюда». В эту машину, ко мне.

– Слушай, Лебедев, – не выдержала я, нарушая тишину. – А этот твой Волков… Он вообще нормальный?

Миша даже не моргнул.

– Нормальнее нас с тобой, – буркнул он, не поворачивая головы.

– Это не показатель, – фыркнула я. – Учитывая, что мы сбежали с работы, бросив сто двадцать голодных пенсионеров и одну разъярённую дуру, наша нормальность под большим вопросом. Я про другое. Он тоже из этих… суровых таёжных мужчин, которые бреются топором и чистят зубы еловой веткой?

Уголок губ Миши дрогнул. Ага, лёд тронулся.

– Почему сразу топором? – он наконец-то скосил на меня глаз, и в нём мелькнула искорка веселья. – Саня интеллигент. Человек с высшим образованием, между прочим. Он бреется ножом выживания.

– О, ну это меняет дело! – рассмеялась я. – Значит, мы едем в гости к Рэмбо? Шашлык он будет нанизывать на штык-нож, а вместо тарелок у нас будут сапёрные лопатки?

– Не исключено, – Миша расслабил хватку на руле. – Волков – он, знаешь, эстет. В своём роде. Любит порядок. Если он сказал «шашлык», значит, мясо будет замариновано по уставу, а угли разложены по ранжиру.

– Надеюсь, он не заставит нас маршировать перед ужином?

– Только если ты сама захочешь, – хмыкнул Миша. – Но вообще, Саня мировой мужик. Он мне жизнь спас. Дважды. Один раз в Антарктиде, когда нас накрыло, а второй раз, когда я разводился. Он тогда просто приехал, молча поставил ящик коньяка и сидел со мной три дня, пока я смотрел в стену.

– Он тоже из «ваших»? – у меня в голове не складывалось Антарктида плюс ФСБ, хоть убей.

– Да, мы начинали вместе, только он потом ушёл. – Миша замолчал, что-то вспоминая. – У него отец был ФСБшников, так он его до последнего клевал, что Саня всё бросил и в силовики подался. Папы не стало, сразу после трагедии во льдах, вот он и ушёл учиться в академию ФСБ. А дальше тебе будет не интересно.

Я притихла. За лёгким тоном скрывалась бездна, в которую я боялась заглядывать. История их дружбы была написана уж точно не чернилами.

Машина вдруг начала замедляться. Мы были посреди «нигде». Вокруг стена чёрного леса, ели, согнувшиеся под тяжестью снега, и узкая белая лента дороги, уходящая в бесконечность.

– Ты чего? – насторожилась я. – Сломались? Или нам нужно отстреливаться от волков?

Миша свернул на обочину, где снега было по колено, и заглушил двигатель.

– Выходи, – коротко бросил он, отстёгивая ремень.

– Лебедев, если ты решил меня здесь убить и закопать, то учти, я буду являться тебе во сне и из того света изводить, – попыталась отшутиться я, но сердце пропустило удар. Не от страха. От предвкушения.

– Выходи, Марин. Не бойся.

Я открыла дверь. Морозный воздух обжёг лицо, мгновенно выбив из лёгких запах тёплой кожи салона. Я спрыгнула в сугроб, провалившись почти по край сапог. Хорошо хоть, что я в брюках, а не в юбке.

Миша уже стоял у капота. Вокруг нас была настоящая ночь. Не та, городская, разбавленная фонарями и вывесками, а первобытная. Небо над головой было таким высоким и звёздным, что кружилась голова. Казалось, протяни руку и наберёшь горсть ледяных алмазов.

Миша подошёл ко мне сзади и обнял, укутывая в полы своей куртки. Его тепло окутало меня, как пуховое одеяло.

– Слушай, – шепнул он мне на ухо.

– Что слушать? – так же шёпотом спросила я. – Тишину?

– Нет. Тишины здесь не бывает. Слушай озеро. Мы стояли на высоком берегу. Внизу, под обрывом, расстилалось огромное белое поле, под ним было замёрзшее озеро. И оттуда доносились странные звуки. Сначала я не поняла, что это. Казалось, где-то далеко идёт поезд. Гулкое, низкое уханье. Потом резкий треск, похожий на выстрел. Потом тонкий, вибрирующий звон, словно кто-то провёл пальцем по краю гигантского хрустального бокала.

– Это лёд, – сказал Миша, прижавшись губами к моему затылку. – Он дышит как живой. Расширяется от мороза, сжимается. Там, внизу, идёт постоянное движение. Люди думают, что лёд мёртвый. А он «поёт».

Я стояла, затаив дыхание. Звуки были космическими. Пугающими и завораживающими одновременно.

– В Антарктиде лёд поёт по-другому, – продолжил он, и я почувствовала, как он уткнулся носом в мою макушку. – Там он «стонет». Как будто ему больно. А здесь он просто ворчит. Как старый дед.

Я повернулась в его кольце рук, чтобы посмотреть ему в лицо. В звёздном свете его глаза казались чёрными провалами, но я видела в них отражение этого ледяного космоса.

Это была его стихия. Холод, снег и лёд. Он понимал этот язык. И сейчас он переводил его для меня.

– Красиво, – прошептала я. – И страшно.

– Нестрашно, – он провёл пальцем по моей щеке, стирая несуществующую снежинку. – Пока ты знаешь правила, лёд тебя не тронет. Он честный, в отличие от людей.

В этот момент я поняла про него всё. Почему он сбежал сюда и прячется в своей котельной. Он искал место, где всё просто. Где нет двойного дна, нет интриг и подлости. Лёд либо держит тебя, либо ломается. Всё честно.

И сейчас в этот его честный, чистый мир вторглась грязь. В лице Лены, в лице Клюева, в лице всей этой московской суеты, от которой он так старательно отгораживался.

– Миша, – сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. – Я не дам ей это сломать. Слышишь? Ни ей, ни кому-либо другому. Это твой мир. И теперь немножко мой. А я своё не отдаю.

Миша смотрел на меня долго и серьёзно. Потом наклонился и коснулся своим лбом моего лба.

– Знаю, Марин. Ты же у меня атомный ледокол «Ленин». Тебе льды нипочём.

Мы стояли так ещё минуту, впитывая этот странный, гулкий звук поющего озера и тепло друг друга.

– Поехали, – наконец сказал он, отстраняясь. – А то Волков там уже, небось, третий раз чайник ставит. И тебя заморожу. Нос уже красный.

– Это от волнения, – соврала я, поспешно залезая обратно в тёплое нутро «Ласточки».

Обратную дорогу мы ехали веселее. Миша включил радио, какую-то станцию, где крутили старые добрые песни нашей молодости. Мы даже пытались подпевать под «Queen», хотя оба безбожно фальшивили, особенно на высоких нотах Фредди.

Напряжение отступило. Я чувствовала себя как в юности, когда сбегаешь с уроков с самым красивым мальчиком в классе. Впереди была ночь, друзья, баня и ощущение, что мы всё сможем.

– Почти приехали, – сказал Миша, сворачивая с трассы на узкую лесную грунтовку. – Вон, видишь огни? Вот и берлога Сани. Там забор трёхметровый, как на зоне, но внутри уютно.

– Может логового? – хихикнула я. – Берлога-то у тебя. Он же Волков.

– Так и я не Медведев, – заворчал Михаил. – А вы все дразнитесь!

Машина прыгала по ухабам, фары выхватывали из темноты стволы сосен. Мы подъехали к повороту, за которым должны были быть ворота.

Миша вдруг резко ударил по тормозам. Внедорожник пошёл юзом, но остановился.

– Какого чёрта… – прошипел он.

Я посмотрела вперёд. Массивные железные ворота дачи Волкова были распахнуты настежь. Одна створка криво висела на петле, словно её таранили.

Но не это было самым страшным.

На девственно чистом снегу, прямо перед въездом, виднелись следы. Глубокие, свежие колеи от широких шин. И это были не следы загородного уазика Волкова.

– Миша, что это? – спросила я, чувствуя, как липкий холод возвращается, ползёт по спине.

Миша не ответил. Его лицо мгновенно изменилось. Исчез тот расслабленный парень, который только что фальшивил под «Bohemian Rhapsody» и вернулся опасный «Медведь».

Он медленно, не делая резких движений, наклонился и пошарил рукой под своим сиденьем. Раздался металлический лязг.

На свет появилась монтировка. Тяжёлая, ржавая, внушающая уважение.

– Саня никогда не оставляет ворота открытыми, – тихо, очень спокойно сказал Миша. – Даже когда мусор выносит.

Он отстегнул ремень и холодно посмотрел на меня.

– Сиди здесь. Двери заблокируй. И что бы ты ни услышала – не высовывайся.

– Миша, нет! – я схватила его за рукав. – Давай вызовем полицию!

– Я здесь полиция, – отрезал он. – И скорая помощь, и пожарная охрана. Жди.

Он открыл дверь и шагнул в темноту, сжимая монтировку в руке так, что она казалась продолжением его руки. Дверь захлопнулась, и я услышала щелчок центрального замка.

Я осталась одна в машине, глядя, как мой мужчина уходит в распахнутую чёрную пасть ворот, навстречу неизвестности. А на снегу перед бампером алел отсвет задних габаритов, похожий на пролитую кровь.

* * *

Я сидела в машине, вцепившись в ручку двери так, что пальцы онемели. Секунды тянулись, как резина. Вокруг была тишина, ни каких признаков жизни. Только треск остывающего мотора и шум ветра в соснах. Из темноты двора раздался дикий женский визг:

– Волков, твою дивизию! Ты опять калитку не смазал?! Она замёрзла, и я ногти сломала, паразит ты редкостный!

Я моргнула. Голос был не испуганный, а скорее командный. Такой голос вырабатывается годами тренировок на плацу или управлением многодетной семьёй.