«Три кашалота». Идеальный шрам танца бедер. Детектив-фэнтези. Книга 63

А.В. Манин-Уралец

"Три кашалота". Идеальный шрам танца бедер. Детектив-фэнтези. Книга 63

I

У полковника Халтурина все было поставлено как у великого Станиславского. Было необходимо, прежде всего, чтобы он верил. Или не верил и возбуждал активность в умах рассаживавшейся сейчас в его кабинете по три стороны стола молодежи – операторов в погонах офицеров, беспрекословно чтущих авторитет своего более чем пятидесятилетнего «старика». В уважении к его сединам заключалась львиная часть метода полковника. Ото всех он ждал больше, чем фактов, поэтому доклады его подчиненных никогда не были сухими отчетами. Они были, словно бы, олитературенными, с неким домыслом и вымыслом, без которого не обходятся и люди науки, иначе не возникало бы и гипотез, а ему, Халтурину, были постоянно нужны новые версии. Да, он порой тоже чувствовал себя словно литературным критиком, и любил обсуждения вещей, которые написал не сам. При этом он твердо знал: каждый может заставить другого поверить во все, что угодно, но при этом труднее всего бывает убедить человека в том, что имело место в действительности, но не было способно легко уложиться в его упрямом сознательном или закоснелом бессознательном. Поэтому факты должны были подкрепляться аргументами и доказательствами, и при этом, быть чуть приправлены робким старанием убедить начальство в невозможном. Это было лучше, чем лепетать невесть что, подобно студентам перед лицом профессора, опасаясь его заслуженного «неуда». Так или примерно так считал Халтурин, и в этом он мог видеть главный смысл вообще любого творчества и любого коллективного дела. Корпоративную работу оперативного отдела в ведомстве «Трех кашалотов» генерала Бреева, занимавшегося розыском драгоценностей – сокровищ и драгметаллов – он желал видеть также только творческой. И любой ответ, по его методу, можно было найти в области, которую, во-первых, понимаешь, которой, во-вторых, веришь и в которой, в-третьих, проживаешь столь же уверенно, как рыба в аквариуме или автор в своем произведении.

В форме сотрудника спецслужбы ведомства «Три кашалота», с начищенными, лоснящимися от золота погонами на широких плечах, слегка сутулый и крупный, отчего его руки с могучими кулаками казались слишком выразительной и, может, даже лишней бутафорией, он, кивнув головой, подстриженной «под ежик», начал совещание.

– Начинайте, капитан… э-э, Карп Валентинович! Прошу вас!.. По вашей неосмотрительности, когда два месяца назад нам поступил сигнал, вы не нашли в нем ничего стоящего нашего внимания, и дело было необоснованно отложено. Вот теперь, как раз с вашего покаяния, мы вновь и откроем его! Поясните нам всем, что да как, и что касается выявленного подозреваемого, а потом перейдем к тому, к чему могут привести вовремя не обнаруженные аномалии, может быть, и по нашей вине не раскрытого преступления!

На капитана отдела макро-индуктивного расследования аномалий жизнеобеспечения «Мираж» Карпа Фридлина Халтурин посмотрел таким взглядом, словно он и родился только для того, чтобы однажды кого-то просверлить им насквозь. Его светло-серые глаза под бликами золоченой люстры над головой сейчас казались желтыми с черными зрачками, как у рыси. Однако на широком выразительном лице будто застыла не меняющая своего значения улыбка профессора, адресованная ученику, вовремя не усвоившему урока.

Фридлин, не вставая, направил взгляд в свою папку на столе, уже открытую, и начал доклад.

– Да, я признаю свою вину, товарищ полковник. На самом деле, товарищи, – покосился он угольками небольших глаз на коллег, – мною допущена ошибка. В свое время, – объяснял он, уже стоя высоко и согбенно, похлопывая белесыми ресницами, поглядывая в свою папку и при этом поглаживая длинный белобрысый чуб, заправляя его за правое ухо, – мне было дано задание обратить внимание на сигнал, поступивший из госпиталя курсантов, называвших его между собой «курортом лейтенантов», что время от времени у кого-то исчезали золотые часы, женские украшения и даже обручальные кольца, при том, что другие, даже более дорогостоящие вещи оставались на месте. Правда, сигнал поступил после того, как из госпиталя было выписано до сорока человек. Не найдя никаких следов, было сделано заключение, что поживился какой-то очень искусный «золотой клиптоман», и оставалось ждать, когда пропавшие драгоценности проявятся где-нибудь в ломбардах, на каких-нибудь черных рынках у барыг или в магазинах антиквариата. Делом занималась полиция, а нашему ведомству было недосуг заниматься подобными мелочами. Однако теперь, когда поступил новый сигнал о похожих хищениях, я лично проверил, не было ли в это время в здании госпиталя кого-либо из прежде лечившихся курсантов, а также более тщательно проверил персонал. И тут выяснилось, что к заведующей госпиталем Вездехановой дважды и как раз в периоды хищений приезжал в гости в Москву ее какой-то то ли дальний, то ли близкий родственник, это еще уточняется, родом из Якутии, но работавший на золотодобывающих месторождениях в Красноярском крае. Бывший судимым, он отбыл неполный срок наказания и был выпущен на свободу не за хорошее поведение, а как открывший медикам свои психические отклонения. Опытный карманник, но и с опытом «медвежатника», он был посажен как раз за участие в составе преступной группы во вскрытии какого-то особого сейфа для хранения золота перед его аффинированием, то есть, удалением из драгметалла дополнительных примесей. Здесь нужно оговориться, что у этого родственника с двойным и достаточно оригинальным именем Афанасий-Уран, что не редкость у якутов, нашли какую-то чрезвычайно необычную, можно сказать, «сорочью» болезнь: такие тащат все, что блестит как золото, то есть, когда оно либо начищено, либо высокой пробы, либо когда из него удалены все примеси. Да, они чуют даже это!.. Это свойство в свое время привело его за парту специального горного училища, где он освоил специальность «очистщика-рафинильщика». Рафинированное золото, как и сахар, – это уже идеально очищенный элемент. Этот Афанасий-Уран оказался человеком не без способностей и поскольку при добыче трудно отыскать идеально чистое золото, в том числе, и в самородках, он подал несколько рацпредложений, как удалить из золотых слитков даже те примеси, которые в них оставались благодаря допускам. То есть его не удовлетворяли имевшиеся стандарты очистки и чистоты металла. Из предприятия он был уволен за самодеятельность: обожая начищать найденные крупные самородки, за что получал предупреждения и взыскания, он в тайне изготовил станок, принес его в цех и однажды начистил до идеального блеска партию слитков, которую отправляли за границу в качестве валюты за приобретаемые товары, кажется, так называемую «резину» – гигантские шины для карьерных самосвалов. Обратившие внимание на этот излишний блеск зарубежные партнеры еще раз на наших же весах все перевзвесили и заявили, что в общей партии не хватает нескольких десятков граммов металла. Когда все выяснилось, был большой скандал, и нашего изобретателя поперли с треском.

– Что ж! Извинение принято! – Халтурин хлопнул пятерней по своему столу. – Вернемся к самой заведующей! – объявил он и попросил: – Прошу, Светлана Осиповна, ваш выход! Что там опять стряслось на нашем «курорте лейтенантов».

Приподнялась среднего роста, ладная, спортивной крепи, с загорелым лицом и почти черными от загара руками заместитель начальника отдела дорасследования унифицированных эпизодов текущих дел «Дуэт» старший лейтенант Мережкова. Она держала перед собой на столе один листок и напряженно прижимала его пальцами, унизанными незамысловатыми кольцами – с камешками и без таковых, будто он мог вспорхнуть и улететь. Идущий из открытой форточки прохладный поток воздуха чуть шевелил у ее лба несколько тонких черных волосинок, полезших в глаз.

– П-ф! – попыталась она таким образом сдуть их с лица, скривив губы. – Слушаюсь, Михаил Александрович! – затем сказала она и неспешно начала: – Госпиталь этот организован тому уж как пару десятков лет, в нем как раз сейчас гадают, на какой год, месяц и день назначить юбилейную дату – свое двадцатилетие… Событие, заставившее вновь вернуться к данному объекту, – продолжила Мережкова, – это, как ни курьезно звучит, повышенный «средний градус температуры по больнице». По отношению к иным лечащимся здесь она действительно оказалась выше, чем в других госпиталях. И было зафиксировано даже два случившихся подряд смертельных случая, пока, правда, не имеющих отношения к делам нашего ведомства. К расследованию уже подключилась прокуратура… А теперь о том, что может заинтересовать лично нас… Посмотрим на экран! – предложила Мережкова и, не дожидаясь разрешения, взяла пульт и зажгла большой экран монитора. К нему имел доступ каждый докладчик с цифровым пакетом данных, видеозаписями и реконструированными с помощью подсистемы «Скиф» любыми текущими и историческими событиями и даже явлениями.

– Все дело в стремительном мутировании штамма гриппа, – вещала с экрана заведующая госпиталем на собрании персонала, будучи в форме подполковника медицинской службы.

– Имя ее Виолетта Сергеевна Вездеханова.

II

Халтурин, внимательно вглядываясь в нее, взмахом руки попросил дать посмотреть на нее без комментариев. Чем-то эта заведующая напомнила ему одну из известных старых актрис, может, и Любовь Орлову, игравшую роль большого ученого, стоящую на кафедре перед аудиторией и, кивая на висящий под потолком гигантский аппарат, испускавший солнечные лучи, рассуждающую об укрощении напряжения или величине светила в какие-то сиксилионы единиц ватт, киловатт или тонн.

– Через несколько недель, как минимум, через две, а именно столько необходимо для преодоления кризиса, – безапелляционно заявляла она, – температура больных станет средней и по всей Москве. Это, как ни смешно звучит, – продолжала эпатировать Вездеханова, – в данный момент есть главная цель в работе всего нашего медперсонала. И он, надеюсь, не пожалеет сил, чтобы сбить температуру в нашей лечебнице и не опозориться ни перед министерством здравоохранения, ни перед власть предержащими, чтобы там могли спать спокойно!

Мережкова положила пульт.

– В тот же вечер, – рассказывала далее она, – благодаря установленным в госпитале жучкам, один из приборов зафиксировал странное поведение заведующей. Особе внимание она уделяла четырем больным в одной палате: сама делала им инъекции, сама проводила необходимые процедуры, и состояние всех четверых ухудшилось! Однако записывающая цифровая «пленка» этого, безусловно, не зафиксировала, поскольку состояние ухудшения самочувствия больных выражалось лишь в пляске ртути на шкале градусника. При этом факт проведения привычной процедуры со стороны любого субъекта, на ком имеется больничный халат, никого не мог ни удивить, ни насторожить. У потерпевших после этого эпизода, – что проверено по записям в журналах графиков процедур, – слегка повысилась температура.

– Вездеханова же, – с этими словами Мережкова опять взяла пульт, включила экран, и все опять повернули головы на правую сторону от стола хозяина кабинета, – вновь не упустила случая насытить свое неукротимое эго своею властью. Вот, поглядите-ка на нее! – Все смотрели на уверенную в себе женщину: хотя и невысокого роста, но ширококостную, с удивительно тонкой талией, сильную и властную, со снисходительной усмешкой пожимавшую плечами в ответ на недоумение коллег-врачей. Она свысока, но будто добродушно посмеялась над ситуацией и тут же сделала попытку злорадно пошутить, в чем также прослеживалась, несомненно, одна из темных сторон ее души.

– Это всем им на пользу! Нельзя сбивать температуру, если она не выше тридцати восьми: организм сам должен бороться с микробами! Это аксиома! Есть среди нас те, кто этого еще не знает?! – Она открыто повела вокруг белым, молочного цвета лицом с приятными чертами и чуть прищурила большие, изящно вычерченные, словно ваятелем на мраморе, чуть раскосые и одновременно выпуклые карие глаза; ее зрачки казались глубокими тенями, как их можно представить на мраморном лике.

– «Так-то оно так, Виолетта, но если штамм коварно мутирует, то чего же нам тут всем веселиться?! Нет! Нельзя быть столь беспечными!» – подумала тогда, а я сообщаю с ее слов, – комментировала Мережкова, – одна из врачей. Вот она крупно на экране… Это младший лейтенант медслужбы Амалия Герман. Жаль, все ее мысли нельзя было зафиксировать той же видеокамерой, иначе сейчас бы мы услышали о ее начальнице много нелестного!

– Это послушают те, кому положено, полиция или прокуратура. Наше дело – выход на драгоценности и выполнение суточного производственного плана. Не будем этого забывать!

– Вы правы. Дело возбуждено, и есть кому в нем разбираться. Мы же идем своим путем, и поэтому пока удержим в уме следующее…

– Продолжайте!

– Как ни скромна первая видеозапись, но ее сегодня дополняет появившаяся и другая, с фиксацией методов лечения самой заведующей. Вторая запись появляется спустя два месяца после заявления в вышестоящие инстанции младшего лейтенанта медицинской службы Герман. Оно тем более усугубляет вину Вездехановой, так как в ее учреждении двое из младших офицеров побывали четыре раза за отчетный год. Надо иметь в виду, что в госпитале проходили лечение не только курсанты, но и младший офицерский состав. К розыску драгоценностей, товарищ полковник, это дело имеет отношение в том смысле, что один из пострадавших от странного медицинского ухода со стороны заведующей Тимур-Сатал, происхождением из якутов, это сын богатого золотопромышленника из-под Северо-Енисейска Дархана Жамбалдоржиева. – Мережкова перевернула свой листочек и вновь уткнула в него пальцы. – Этот самый Дархан, – так и вертится в голове имя злого тигра Тархана из повести о Маугли, – начинал приобщаться к профессии золотодобытчика, когда после срочной службы в армии проживал в известном вахтовом поселке Еруда Северо-Енисейского края, который был только что создан для обслуживания одного из десятка самых крупных золотых месторождений мира с самым крупным карьером глубиной свыше семисот метров и площадью поля вывоза руды более трех квадратных километров. Служил он в инженерном батальоне, испробовав разные виды техники, в том числе большегрузной, начинал с аренды самосвалов на артельных приисках неподалеку от Красноярска, где, кстати, и женился, и там же родился его сын, ныне курсант училища Тимур-Сатал… Возможно, если бы не старая жалоба на заведующую Вездеханову, четверное заболевание двух молодых людей, в том числе, Тимур-Сатала, можно было бы списать на особенности состояния организма курсантов или на условия службы, а оба обучаются безопасному пользованию химическими взрывчатыми веществами. Тем более, что вторым потерпевшим является зять Вездехановой.

– Это по-своему любопытный факт! – сказал задумчивым тоном Халтурин.

– Так точно! Никому не могло и не может прийти в голову, что Вездеханова, вводя инъекции четверым больным, решив нанести ущерб троим, могла бы пожертвовать своим зятем Давидом…

– Это спорный вопрос, товарищ полковник, прервал, не соглашаясь, Фридлин. – Она могла пожертвовать троими, чтобы убрать с пути одного, или даже двоими, чтобы убрать с пути сразу двух!..

– Итак, – согласно кивнул Халтурин, – принимаем версию, что она убивает сразу двух зайцев. Один из них Тимур… Как его?.. Сатал. А второй зять подполковника Вездехановой, как его?..

– Давид Кундулов.

– Вот-вот! Давид Кундулов! – констатировал, повторив для усвоения памятью, Халтурин.

– Хорошо, я, разумеется, с вами солидарна! Но идем дальше! Как выяснилось, лекарства, помимо витаминозного, имеют и побочное воздействие на организм. То есть, с одной стороны, очищают его от вредных веществ в крови, но, с другой, ведут к снижению половой активности мужчины. Об этом знают далеко не все врачи, и в госпитале об этом никто даже не подозревал. А я это выяснила. И потом, кто мог заподозрить ее каверзы против зятя, если, как выяснилось, Вездеханова сама же и познакомила с ним свою дочь, когда Давид попал в госпиталь впервые!

– Очень интересное замечание!

– К тому же она всегда была самой строгой радетельницей за идеальную, даже стерильную чистоту и точность соблюдения врачебного регламента!

– Да, это наводит на самые разные предположения!..

– Я лично так рассуждала, товарищ полковник! – с воодушевлением продолжала Мережкова. – Если она делала инъекции зятю Давиду и, допускаю, с той же целью сыну золотодобытчика Тимуру и другим, тогда отчего в госпиталь четыре раза попали только двое? Значит, она два укола сделала…

– Попросту в матрац! – сострил Фридлин.

– Нет! Сделала, лишь имитируя введение полной дозы, а на самом деле введя двум другим лишь столько, сколько нужно было для повышения у них температуры, что должно было создать видимость проявления симптомов от этого лекарства у всех четверых. А вот уже остатки на самом деле могла просто выплеснуть, куда угодно, на те же простыни!

– Допустим, что так. Светлана Осиповна, у вас есть еще какие-нибудь данные?

– Так точно! Меня, разумеется, не могла не тронуть беда, случившаяся в семье Тимура, а он женат и имеет ребенка, а также непорядок в отношениях между дочерью Вездехановой, Мишель, и ее нежелательным зятем, которые хотя пока еще живут без регистрации, но в ожидании сыграть пышную свадьбу. – Мережкова взяла пульт. – Вот видеозапись в медицинском центре помощи испытывающим симптомы импотенции. На снимках среди мужчин со своими женами и невестами, – а иначе лечение не работает, – мы видим неожиданную встречу двух однокашников, готовых провалиться сквозь землю от стыда, тех же Тимура и Давида со своими женщинами. Далее мы видим, как после общения они приходят к выводу, что причиной их появления здесь может быть то, что заставило их обоих претерпеть при обращении с химическими взрывчатыми веществами, а также в госпитале, где им могли делать неправильные прививки, поскольку другие сослуживцы, кто работал с теми же веществами, здоровья не лишились…

Далее нам, товарищ полковник, станет еще более понятно, что действия Вездехановой не ограничились нанесением ущерба только юному сожителю своей дочери, чтобы однажды дочь бросила его, но и другим. Это косвенно высветилось в базе данных клиники, оказывающей содействие семейным парам. Целый ряд женщин, обращавшихся сюда в разное время, и имевших мужчин с этой бедой, оказывается в разное время проходили лечение либо реабилитацию в этом госпитале. Я копнула глубже и выяснила, что некоторым из этих мужчин удалось полностью восстановить свою потенцию, но не у всех женщин в дальнейшем получалось забеременеть, причем, даже уже имея по первенцу, зачатому после попадания их мужчин в госпиталь…

III

В оперативном отделе полковника Халтурина некоторыми сотрудниками, не упускающими деталей обсуждения и того, что демонстрировалось на экране, одновременно велась работа по сбору дополнительных данных. У всех желающих в руках были гаджеты с эмблемой «Трех кашалотов». И главная оперативная система «Сапфир» выдала ряд причин этого бедственного положения вещей – бесплодия в семьях. Одной из них являлось банальное – последствия гриппа, если он переносился в течение четырех-пяти месяцев за год. Гриппом или чем-то близким к нему переболел ряд курсантов в течение всего срока обучения в училище, поэтому симптом снижения потенции был приписан именно этому обстоятельству.

«Накопав» этих данных, капитан Фридлин неожиданно для себя получил и видеоинформацию из банка данных полиции, и, чтобы реабилитироваться основательней, снова попросил слова. Получив его, он включил общий экран.

– Прошу обратить внимание на мою собственную персону! Да, да! Вот он я перед вами на экране! – указал он на свое лицо, обрисовав свою фигуру настроенным на красный спектр пятном лазерной указки. В кабинете послышались смешки сотрудников. – Этот капитан, – принял он игру, указывая на себя, – сейчас готов всем вам признаться, что те самые два месяца назад он сделал попытку прознать о непростых чувствах Амалии Герман, – вы не поверите, – к этому самому зятю Вездехановой, поверив дошедшим до него, то есть до меня, капитана Фридлина, слухам.

– Хотя, по логике вещей, Амалия должна была бы на руках носить Вездеханову, помогающую ей разорвать связь Давида со своей дочерью.

– Словом, теперь я готов взять свои подозрения обратно. Я твердо убежден, что обращение Амалии в полицию по поводу подозрительного поведения заведующей вызывалось не только ее чувствами мести, что та ненавидит больного Давида и что-то вкалывает ему, молодцеватому черноволосому парню, способному вдруг да и утешить сохнущую по нему красну девицу в больничном халате, – тут Фридлин увеличил фотографию Давида и рядом поставил фотографию симпатичной девушки с пышной шапкой русых волос, – – но и опасениями за здоровье других молодых людей, что имело под собой весьма существенные основания. Вы верите в мое полное раскаяние товарищ полковник?

Ни единая черточка не дрогнула на слегка посуровевшем лице Халтурина. Подобия улыбки на нем уже не было, но взгляд оставался прежним.

– Ладно. Попробую с другого ракурса! – продолжил капитан. – Вчера под завязь смены, в семнадцать двадцать вечера было получено заключение о непредумышленном испытании заведующей Вездехановой более дорогого, но, в общем, и более эффективного для очищения крови от опасных химических примесей препарата. После этого Вездеханова, – как нам всем можно увидеть на экране после пересылки мне оперативной съемки, – быстро и уверено спустилась со ступенек парадного подъезда госпиталя к своей персональной машине. Да, это ее новый темно-зеленого цвета автомобиль «Москвич», и она уже находится в поле зрения приставленного следить за ней оперативника. Как мы можем видеть, дорогие товарищи, Вездеханова, открыв уверенно дверь пусть и не слишком шикарного, но лишь недавно сошедшего со стапеля авто, принявшего после дождя новую мыльную баню в госпитальной автомойке, и я бы добавил – блистающего на каждом своем изгибе железного коня, где даже капельки невысохшей воды видны на его эмали, наша фигурантка, даже когда откидывается на низко опущенную спинку мягкого сиденья, выглядит уверенной в себе, как никогда! В ту самую минуту она выехала на дефиле – вечерний показ мод известного кутюрье Крынкина, где была замечена сначала в общем зале, а затем скрылась в грим-уборных, где и затерялась. Однако санкционированная слежка за ней продолжается! Впрочем, тут я, товарищ полковник, закончу, указав лишь на одну детальку. – Фридлин нажал на кнопку пульта, и кадр на экране вернулся обратно. Вездеханова взялась за ручку дверцы машины, и кадр остановился. – Смотрите внимательней! На ней золотое колечко! С камешком! Во время оглашения вердикта комиссии его на руке фигурантки не было. Она надела его уже по пути. Колечко это – копия одного из списка пропавших в госпитале. Вот его отдельное фото!.. О, как оно блестит! Даже больше, чем ее отдраенный «Москвич»!..

– Хорошо, мы учтем эту, может, и немаловажную, деталь, – сказал после непродолжительного молчания Халтурин. Фридлин после произведенного на всех впечатления посчитал себя реабилитированным: главное было продемонстрировать умение исправлять свои ошибки. – Но было бы лучше, Карп Валентинович, – сказал назидательно полковник, – если бы вы все же поменьше кривлялись, тем более, когда речь идет о столь серьезных вещах!

– Да, фантазия у вас, товарищ капитан, здоровая на все сто! – сказала Мережкова. – Но только, быть может, вы слегка заразилась в госпитальном учреждении, где попытались увидеть что-то там, где его нет. Может, тоже подхватили грипп, а?!.. Товарищ полковник, все мы знаем, что такое на самом деле это «банальный» грипп, начиная от человеческого и свиного, кончая птичьим, тем же «сорочьим»!

– Оттого и поведение у людей бывает свинским, а мозги становятся куриными! – бросил кто-то. – Кстати, обостряется восприятие всего, что блестит!

Фридлин погрозил умнику кулаком.

– Можно представить себе, что станет с «Тремя кашалотами» в случае пандемии! Мне думается, неслучайно нас предупреждают об этой опасности чуть ли не ежедневно.

– Поэтому на данное преступление со стороны фигурантки Вездехановой и других, замешанных в этом деле, мы должны посмотреть самым серьезным и самым суровым взглядом!

– Да! Наверху этому придают очень важное значение! В процесс могут быть втянуты и большие ученые!

– Ой, страшно!

– Что вам ученые! Лучше побойтесь меня, а тем паче генерала! – не выдержал и тоже растаял Халтурин. – Ладно, будем считать, что начало дня положено хорошее. Доложу генералу, что дела продвигаются. Но вы все должны понимать, что вам пути назад уже нет! Только результат! Сокровища, драгоценности, залежи!

– Так точно! И обеспечение суточного производственного плана!

«Но все-таки попробую выяснить, – не унимался Фридлин, – что такого в зяте Вездехановой необычного, что она сама выделила его из списка больных и познакомила с собственной дочерью! А уж причину возникшей между ними неприязни, что между зятьями и тещами – дело вполне обыкновенное, я пока оставлю за кадром!.. В кого влюбилась, кого заревновала, кого возненавидела и на кого решила повесить всех собак подозреваемая? Кого, не исключено, и убить? – В голове промелькнул хоровод фигурантов: один из четверых молодых мужчин, независимо от них, – кутюрье Крынкин, их жены, их любовницы, принцессы подиума. Или кто-то еще?.. Все это мне и надо выяснить! И, чую носом, – как можно скорее!»