Рябиновый свет в сумерках Севера

— Так ты воевода… — негромко начала она, пробуя это слово на вкус, точно надтреснутую льдинку. Оно казалось ей слишком тяжёлым, неподъёмным для этого тесного, душного пространства. — Скоморохи так тебя называли. Значит, у тебя была своя рать? Свои земли? Расскажи мне.

Ингвар замер, держа в руках охапку сухого, ломкого хвороста. Его пальцы, всё ещё обнажённые после сделки с Мороком, казались восковыми в тусклом свете затухающего очага.

— У меня была Межа, — ответил он, не поднимая глаз, и голос его прозвучал как шорох осыпающегося инея.

— Межа? ... — переспросила Марийка.

— Моя Межа была краем всего сущего, Искра. И десять тысяч мечей, готовых застыть по моему приказу. Я был щитом того, что теперь стало прахом. Они стояли до последнего, пока кровь не замерзала прямо в ранах. Теперь они — ледяные изваяния в садах, которые когда-то тоже умели зеленеть. Я единственный, кто выжил, чтобы найти Искру и спасти свой мир...

— Значит, ты привык, чтобы тебе в пояс кланялись, — Марийка склонила голову набок. Её вопросы были простыми и сухими, она больше не боялась его силы — внутри неё просто не осталось тепла, из которого рождается страх. — А в твоём мире... там всегда было так? Пусто и мертво? Или ты просто забыл, как пахнет живая земля?

— Нет, — Ингвар наконец посмотрел на неё, и в его глазах, глубоких, как провалы в Навь, Марийка увидела тусклое отражение собственного горя. — Раньше там цвели яблоки. Ветер пах не солью и смертью, а нагретой корой и мёдом. Я пытался вспомнить это тепло там, на поле... но Стужа выжгла во мне всё, кроме долга.

Ингвар отвечал, медленно виня себя в произошедшем, точно собирая разбитый витраж. Каждое её спокойное слово ранило его сильнее, чем любая ярость, потому что он видел: она больше не боится его, но и не чувствует прежнего, детского доверия. Он спас её жизнь, но убил в ней Искру.

Затем он подошёл к порогу и поднял принесённую с коня кожаную сумку. Всадник глухо бросил её на солому рядом с девушкой.

Марийка молча взяла сухарь. Она начала медленно, механически грызть его, не чувствуя ни вкуса ржи, ни запаха печи. Еда казалась ей речным песком, который просто нужно проглотить, чтобы кости не рассыпались в прах. Она грызла яблоко — то самое, что ещё утром было налито соком в саду её матери, — но теперь оно было лишь куском сладковатого льда, не рождавшим в душе ни единого воспоминания.

Ингвар сел напротив, по другую сторону очага. Он достал полоску тёмного, жёсткого вяленого мяса. Всадник ел скупо и сосредоточенно, точно совершал над собой насилие. Каждый его глоток казался усилием воли. В свете умирающего пламени он выглядел как древняя фигура, которую заставили имитировать жизнь.

— Ешь, — не глядя на неё, бросил он. — До Железного Кряжа ещё далеко. Если плоть сдастся — Искра погаснет раньше, чем мы увидим горы.

Марийка ничего не ответила. Она лишь крепче сжала в пальцах огрызок яблока, глядя, как на его кожице тает иней, превращаясь в капли, подозрительно похожие на слёзы.

Наконец она забылась тяжёлым, вязким сном. Ингвар остался сидеть у огня, не снимая доспехов. Он смотрел в окно, где в призрачном лунном свете вдруг промелькнула длинная, гибкая тень, полоснув по стеклу когтем. Вороной снаружи тревожно всхрапнул, и звук этот, похожий на треск ломающегося льда, заставил всадника мгновенно прийти в движение.

Ингвар бесшумно поднялся и вышел на крыльцо. Прямо перед ним, на поваленном дереве, сидело нечто огромное и угольно-чёрное, словно кусок самой Нави, обретший плоть. Два янтарных глаза вспыхнули в густой темноте, а из глубины мрака донеслось низкое, вибрирующее мурлыканье.

Хозяин избушки вернулся домой.

Глава 8. Мурлыканье мёртвого леса

Ингвар замер на крыльце, не опуская меча, но и не спеша наносить удар. В призрачном лунном свете, заливавшем подворье холодным серебром, зверь на поваленной ели не выглядел монстром — просто крупный чёрный кот, чья шерсть отливала синевой воронёной стали.

Всадник медленно выдохнул, и облачко его дыхания мгновенно обратилось в колючую изморозь. После безумия Золотой петли этот кусок живой плоти показался ему чем-то невозможным, осколком забытого тепла. Рука, привыкшая рассекать плоть мечом, невольно расслабилась.

Он осторожно полез в карман поддоспешника. Пальцы нащупали твёрдый край овсяного сухаря — всё, что осталось от пайка, которым недавно поделилась Марийка.

— На, малый… — негромко, почти ласково позвал он. — Не бойся.

Ингвар сделал шаг вперёд и положил кусочек еды недалеко от себя. Кот замер, склонив голову набок. Его огромные янтарные глаза жадно впитывали лунный свет, становясь похожими на два раскалённых угля в яме с золой. Ингвар инстинктивно отступил на шаг, к самой двери, чтобы не спугнуть это хрупкое видение своей грозной статью.

Кот шевельнулся. Он не спрыгнул — а неряшливо, тяжело свалился с ветки, приземлившись на землю с глухим, «ватным» стуком, совсем не похожим на мягкую кошачью походку. Зверь медленно подошёл к сухарю, вытянул шею и принюхался.

Ингвар затаил дыхание. В груди шевельнулось забытое, почти болезненное чувство нежности. Но в следующую секунду кот медленно поднял лапу. Когти, длинные и острые, как костяные иглы, с мерзким скрежетом полоснули по дереву, брезгливо отшибая сухарь в сторону.

— Я такое не ем… — неожиданно прозвучал голос от пушистого.

Всадника, казалось, было ничем не удивить, но он на мгновение оцепенел, увидев кота, умеющего говорить.

— Говоришь, значит... — выдохнул он

Кот медленно выпрямился, и его тень начала расти, неестественно изламываясь и становясь длиннее самого зверя.

— Я проснулся совсем недавно... — проурчал он, и в его горле что-то жутко, влажно хлюпнуло, точно всплеск в Навьем болоте. — Я ещё сам не знаю точно, что я ем... Только утром поселился возле этой избы, ждал добычу. Но пришёл ты. А с тобой — она.

Кот облизнулся длинным, угольно-чёрным языком, не сводя голодного взгляда с закрытой двери избы.

— Она выглядит такой тёплой. Такой вкусной. Словно парное молоко в морозный полдень. Я смотрю на неё не сквозь щели в брёвнах, а чувствую, как мои зубы чешутся. Хочу укусить её. Всего один раз. Попробовать на вкус это тепло, пока оно не остыло...

В этот момент тяжёлая дверь избы с тяжким, стонущим скрипом отворилась. Марийка стояла на пороге, кутаясь в меховую душегрею. Её лицо в призрачном лунном свете казалось почти прозрачным, фарфоровым, но глаза горели лихорадочным, «зубастым» блеском.

— Говорящий кот?! — Марийка вцепилась побелевшими пальцами в дверной косяк. — Кот Баюн?!

Всадник на мгновение замер, поражённый не только мощью твари, но и тем, что эта деревенская девчонка узнала существо из самой глубины Нави. Кот же, услышав своё имя, медленно, с каким-то костяным хрустом повернул к ней голову. Его мурлыканье стало выше, превращаясь в вибрирующий стон, от которого по стенам избы пошли мелкие трещины.

— Староста Панкрат рассказывал... — Марийка попятилась, но взгляда не отвела. Её голос дрожал, но в нём проснулась та самая память, которую не смог выжечь Морок. — Когда мы в детстве бегали яблоки воровать в дальние сады, он всегда ловил нас за уши и пугал. Говорил: «Не ходите в заброшенные делянки, там Баюн на ветвях сидит. Сначала сказку расскажет, усыпит, а потом кости обглодает и на солнышке разложит...» Но я думала, что это всё байки для детей... Просто чтобы мы ноги в буреломе не переломали. А оно вот... живое....

— И не захотел наш сухарь из пайка, — глухо заметил Ингвар.

Кот потянулся, и его тело неестественно выгнулось. Потом он облизнулся, и в этом движении было столько плотоядного ожидания, что воздух вокруг избы стал тяжёлым.

— Панкрат ваш — старый болтун. Зачем мне петь для тех, кого съем. Только силы тратить. Я слушаю сказки своего ужина.

Марийка сделала глубокий вдох, усмиряя ледяную дрожь в пальцах. Она видела, как Ингвар напрягся, готовый к безнадёжному бою с тенью — сейчас сталь снова не поможет.

— А ещё Панкрат поговаривал, что коты Баюны... — Марийка сделала паузу, и её голос вдруг стал обманчиво мягким, почти вкрадчивым, подражая самому зверю. — ...что они великие ценители. — закончила Марийка, и её голос прозвучал удивительно твердо. — Что они не станут марать когти о первую встречную добычу. Правда ... Ингвар? Ты ведь слышал об этом тоже?

Всадник качнул головой, подыгрывая девушке.

— Да. Кажется, слышал.

Баюн вдумчиво замер. Его тело, только что выгибавшееся, точно ломающаяся ветка, вдруг стало неподвижным. Он медленно подался вперёд, обнюхивая воздух, исходящий от девушки. И в этот момент тишина за его спиной ожила.

Из густой синевы ельника, точно клочья разорванного тумана, начали проступать полупрозрачные силуэты. Тонкие, призрачные девы в серебристых одеждах, сотканных из инея, они не шли, а плыли. Их длинные волосы струились по воздуху, а голоса… они не пели словами, это был нежный, вкрадчивый гул, похожий на звон далеких ледяных колокольчиков.

Марийка еще больше распахнула глаза, чувствуя, как амулет на груди начинает яростно жечь кожу.

— А вот этих ,Ингвар , я не знаю....

— Это полуночницы! — выдал недовольно Баюн, брезгливо оскалив жёлтые клыки.

Ингвар переглянулся с Марийкой, но его рука на эфесе меча заметно дрогнула. Тени дев не смотрели на девушку — их мерцающие глаза были прокованы к воину.

— Гляди, сестрицы… — пролетел над подворьем многоголосый шёпот, мягкий, как вздох влюбленной. — Какая стать… Какая тяжелая печаль. Дай коснуться твоих шрамов, воин… дай убаюкать твой гнев, приди к нам в холодный сон...

Одна из теней бесшумно скользнула к крыльцу, протягивая к Ингвару ладони. Воздух вокруг него вдруг потеплел, запахло яблоневым цветом, обещая покой, которого он не знал годами.

— Уйдите, — глухо проговорил всадник. — Мне не нужны ваши сны. В них правды меньше, чем в этом холоде.

— Что за полуночницы, кот Баюн? — осторожно спросила Марийка.

— Сёстры Мары.

— Но что они тут делают... — Марийка пыталась прийти хоть к какому-то логическому заключению, но мысли путались, точно паутина в заброшенном погребе.

Она смотрела на этих призрачных дев, и не могла понять главного: почему? Почему тени, которыми её пугали в глубоком детстве, вдруг обрели плоть и вышли на свет?

В это время Баюн разглядел оберег, который начал пульсировать на груди у девушки всё ярче. Золотистое сияние дерева теперь резало сизый сумрак леса.

— Что это такое? — проурчал он, и в его голосе прорезался интерес.

— Это? – показала на амулет. — Это матушкин оберег.

— Красиво мерцает и вибрирует, как я. — Кот облизнулся, обнажив ряд зубов, слишком мелких и частых для зверя. — Один путник, которого я встретил однажды, рассказал мне о таком свете. Он плёл истории так искусно, что я решил его отпустить...

Тени снова сделали попытку подступиться к Ингвару, но всадник угрюмо отмахнулся.

— Прочь! — добавил Баюн не оборачиваясь, и его хвост хлестнул по замёрзшей земле, рассыпая ледяную пыль. — Эта добыча — моя.

Тени послушно отпрянули, издав разочарованный вздох, но не исчезли. Они остались кружить на границе леса, продолжая свою тихую, тягучую песню, которая лишала воли всякого, кто вслушивался в нее слишком долго.

— Расскажи мне историю, девочка, — Кот облизнулся, глядя на Марийку с хищным любопытством. — Но если она будет хоть немного скучнее, чем у того путника, я вас съем. А твой камень заберу себе.

Марийка сглотнула вязкую горечь и на секунду задумалась.

— Я расскажу тебе про тех, кто рядится в лоскуты и звенит бубенцами там, где порядочные люди обходят дорогу за версту, — начала она, — Про скоморохов, Баюн.

— Я слушаю.

Девушка говорила быстро. Она описывала медовое поле, ставшее ловушкой, и то, как веселье мертвецов ввинчивалось в мозг раскалёнными иглами. Она рассказала о сделке, о том, как её самое тёплое воспоминание рассыпалось серым пеплом под хохот скоморохов.

Баюн внимательно слушал, склонив голову так низко, что его усы и когти бороздили землю. Когда Марийка замолчала, Кот медленно выпрямился..

— Скучно… — голос Баюна зазвучал точно разлитая по камням смола. — Твоя история пахнет только гарью. В ней нет жизни, которой я мог бы насытиться. Ты рассказала мне о тенях, но я сам — тень. Зачем мне слушать о том, что я и так вижу в каждом овраге Нави?

Кот медленно повёл головой. Его янтарные зрачки расширились, затапливая глаза непроглядной, чернильной тьмой, в которой утонули остатки лунного света. Марийка невольно оступилась, едва не споткнувшись о промёрзший порог. Она лихорадочно, до боли в висках, пыталась выскрести из своей «дырявой» памяти хоть одну новую историю, хоть крупицу тепла, способную насытить зверя…

Ингвар напрягся всем телом, чувствуя, как воздух вокруг избы застывает, превращаясь в плотный, вибрирующий кокон. Воевода понимал: сталь не рассечёт эту тень, но он был готов встать между зверем и девчонкой во что бы то ни стало.

Зверь не стал больше слушать. С коротким, влажным хрипом кот резко прыгнул, превращаясь в угольно-чёрный росчерк. Его длинные когти метнулись прямо к пульсирующему рябиновому оберегу на груди девушки.

— Назад! — проревел Ингвар. Его голос ударил по подворью, точно обвал в горах, но сталь меча лишь бессильно рассекла морозный воздух, проходя сквозь призрачную плоть Баюна. Тот словно состоял из одного лишь тумана.

В тот же миг из сизой лесной хмари на него хлынули Полуночницы. Призрачные девы навалились всей своей холодной массой, вцепляясь в доспехи и облепляя его. Ингвар едва не задохнулся от одуряющего сырого запаха. Мощным рывком он стряхнул с плеч бесплотные фигуры, буквально продираясь сквозь серебристый дым.

Всадник не стал ждать второго прыжка Баюна. Одним резким, почти грубым движением он сгрёб Марийку за плечо, буквально швыряя её себе за спину, к коновязи у крыльца.

Кот резко прыгнул снова. В этот раз зверь обрёл вес и плоть, наливаясь тяжёлой мускулатурой прямо в воздухе. Ингвар встретил его не только силой плеча, но и встречным ударом клинка. Тень Баюна ударила в него с такой мощью, что доспехи жалобно звякнули, а дерево избы под весом воина треснуло, точно сухая кость. Когти зверя, длинные как костяные иглы, с мерзким скрежетом полоснули по закалённой стали нагрудника, оставляя на ней глубокие, дымящиеся борозды. Меч Ингвара со звоном встретился с когтями кота, высекая сноп в ночной тьме.

— В седло, живо! — приказал он, наваливаясь всем весом на эфес, чтобы отбросить тварь.

Баюн уже тянулся лапой к пульсирующему рябиновому дереву на её груди, и в этот миг реальность вокруг них лопнула.

Глава 9. Метка Искры

Оберег на груди Марийки вспыхнул яростным, выжигающим пламенем. Свет ударил сквозь пальцы Ингвара, который в последнюю секунду попытался закрыть амулет ладонью, защищая его своей сталью. Раскалённый жар магии лизнул его кожу даже сквозь плотную кожу перчаток.

Под ногами раздался оглушительный гул — замёрзшая земля под сапогами воина начала лопаться, точно перетянутый холст. Так же, как тогда, во время их первой встречи на пшеничном поле, под ногами разверзлась бездна. Чёрные трещины змеями поползли в разные стороны, изрыгая тот же слепящий, рябиновый свет.

— Вороной! Ко мне! — свист Ингвара разорвал тишину, точно выстрел.

Конь запертый в хлеву, ответил мгновенно. Раздался оглушительный грохот — тяжёлые, окованные железом копыта вынесли дверные петли. Дверь разлетелась в щепки, и Вороной, обезумев от этого магического хаоса, вылетел во двор, чудом перемахивая через разверзшие в земле борозды.

Баюн, застигнутый этой вспышкой врасплох, отлетел назад. Яростное сияние оберега жгло его новую кожу, словно расплавленное золото. Пушистый черный зверь отлетел в сторону. Его шерсть дымилась, а Полуночницы с тихим стоном растворились в лесу, не выдержав этого жара.

Ингвар быстро подхватил Марийку за талию, и буквально закинул её в седло подоспевшего коня. Затем вскочил следом, и Вороной рванул с места, перемахивая через обломки забора и высокой травы. Ослеплённый магией, лес на мгновение расступился, осыпаясь серебристой пылью под бешеным галопом. Когда свет оберега начал угасать, под копытами наконец послышался живой рокот ветра.

Они мчались сквозь ночь, и Марийка чувствовала, как за спиной затихает яростный крик Баюна. Сделка была разорвана силой, которую она сама еще не понимала.

— Кажется, оторвались... — выдохнула она, прижимаясь к шее коня.

— Да, — коротко отозвался Ингвар. Он тряхнул обожжённой рукой, стараясь вернуть пальцам чувствительность. — Но теперь нужно гасить свет амулета, иначе нас легко найдут собиратели Искр и обереги Степаниды не спасут.

— Хорошо, — засуетилась девушка, пытаясь припрятать в одежду магический предмет.

Тьма в лесу стала такой плотной, что Вороной начал спотыкаться о невидимые корни. Ингвар резко натянул поводья, чувствуя, как конь тяжело дышит под ним.

— Стой... — Ингвар придержал коня. — Дальше Вороному не видно. Нужно переждать.

Он спрыгнул на землю и помог спуститься Марийке. Девушка едва держалась на ногах; её всё ещё колотила мелкая дрожь. Они нашли пристанище под вывернутыми корнями старого кедра, который навис над землёй, точно костяной шатер.

— Нам нужен огонь, — глухо бросил Ингвар. — Чтобы ты не замерзла.

Всадник начал на ощупь собирать сухой лапник и бересту, двигаясь скупо и резко. Марийка не видела в густых тенях его лица, но слышала его тяжёлое, прерывистое дыхание и то, как он старается действовать лишь одной рукой. Не дожидаясь просьбы, она тоже принялась шарить руками по мёрзлой земле, собирая сухой хворост, который ещё не успел напитаться сыростью.

Через какое-то время они сложили небольшую кучу веток возле корней. Несколько тяжелых ударов огнива — Ингвар едва заметно стиснул зубы, когда металл высек искру — и робкий огонек вгрызся в кору. Девушка присела рядом, прикрывая крошечное пламя ладонями от сквозняка, помогая ему окрепнуть.

Постепенно огонь перерос в настоящий костёр. Оранжевые блики заплясали по чешуйчатой броне воина и бледному лицу Марийки.

Девушка огляделась по сторонам.

— Похоже, Стужа здесь еще не поселилась... Но уже скоро придёт.

— Да. Я думаю, с каждым днём она становится всё сильнее и сильнее... — ответил ей Ингвар.

Он отошёл к Вороному. Достав левой рукой мешочек с едой из-под нагрудника, Ингвар подошёл к зверю вплотную. Конь нетерпеливо ткнулся мордой ему в плечо и всадник, поморщившись от резкой боли в раненой руке, случайно рассыпал немного зерна на землю.

Марийка же в это время боязливо присела на поваленное дерево, вглядываясь в тени под ним. Перед глазами всё ещё стоял Кот Баюн — его янтарные глаза и сабельные когти, едва не сорвавшие её оберег. Сердце в груди никак не могло успокоиться.

Пытаясь хоть как-то отвлечься, девушка заговорила:

— Кто такие Собиратели Искр? Это тоже тени? Или они пришли из твоего мира?

Всадник оглянулся.

— Они не тени и не люди. Собиратели Искр — это те, кто лишился собственного тепла слишком давно. Ещё до того, как Стужа сковала мой мир.

Только сейчас, в свете пламени, Марийка заметила, что Ингвар держит правую руку странно неподвижно. Его перчатка из толстой воловьей кожи была не просто разорвана — она оплавилась по краям, обнажая обожженную кожу.

— Ингвар... Твоя рука, — выдохнула она, делая шаг к нему.

Воевода попытался спрятать ладонь за доспехи но Марийка была быстрее. Она перехватила его запястье, и Ингвар замер, невольно подчиняясь её настойчивости. Она осторожно стянула с него остатки рваной кожи, и оба замерли.

В свете костра ожог на его ладони выглядел пугающе красиво. Это не была обугленная плоть. Прямо по центру ладони и расходясь к пальцам, пульсировал багрово-золотой узор, точь-в-точь повторяющий гроздь рябиновых ягод. Казалось, Искра Марийки не просто ударила его, а проросла сквозь кожу, запечатлев на воине свою метку.

— Извини... — прошептала Марийка, поднося его руку ближе к огню. Её пальцы, холодные и тонкие, едва касались его горячей кожи. — Я не знаю, как это получилось…

Ингвар не сводил с неё глаз. Он чувствовал, как от её прикосновения боль отступает, сменяясь странным, глубоким теплом.

— Этот оберег защищает тебя, Искра, — глухо отозвался он. — В моем мире… там, где всё застыло, такая боль — это напоминание. Оно значит, что я ещё жив.

Марийка бережно подула на ожог, и золотистые линии на его руке на мгновение вспыхнули ярче, отзываясь на её дыхание. Она едва коснулась губами края раны, и всадник вздрогнул. В этот миг, казалось, Стужа отступила за границы круга света, оставив их вдвоем под защитой старого кедра.

— Тебе нужно поесть, — тихо прошептала она, наконец выпуская его руку.

Ингвар не ответил, но его плечи, обычно напряженные, наконец опустились. Марийка достала из сумы зачерствевшую краюху хлеба и ломоть вяленого мяса. Она разделила скудную добычу, и они ели молча, вслушиваясь в мирный треск дров.

Марийка жевала сухой хлеб, глядя на то, как жадно Ингвар расправляется с этой простой пищей. Именно сейчас она поняла, что в их пути спокойствия будет мало, и если есть возможность согреться или утолить голод — делать это нужно немедленно, не оставляя на потом. В этом новом мире «потом» могло просто не наступить.

В какой-то момент, Марийка пытаясь откусить особенно упрямый край горбушки, приложила столько усилий, что челюсть предательски щелкнула. Девушка неловко дернулась, и коварный сухарь, выскользнув из пальцев, подлетел вверх, рикошетом отскочил от низко висящей ветви кедра и с глухим стуком приземлился прямо на макушку Ингвара, запутавшись в его заиндевевших волосах.

Марийка замерла. Ингвар, который в этот момент выглядел максимально сурово, медленно поднял взгляд на неё. Он не шевелился, а сухарь, точно нелепая маленькая корона, едва заметно подергивался при каждом вдохе воина.

— Это… — Марийка прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать первый всхлип смеха. — Ингвар, у тебя там… гостинец на обратный путь.

Всадник нахмурился, попытался нащупать «корону» рукой, но в спешке промахнулся. Сухарь соскользнул и прокатился по переносице, на мгновение задержавшись на самом кончике носа. Нелепость момента — суровый воевода Севера, пахнущий сталью и смертью, с хлебом на носу — была так велика, что Марийку прорвало. Она засмеялась — сначала тихо, а потом во весь голос, до слез, выплескивая весь накопленный за день ужас.

Ингвар замер, глядя на её смеющееся лицо. Его губы, привыкшие только к командам и боли, дрогнули. Сначала это была едва заметная тень, но затем он всё же улыбнулся — коротко, непривычно, но по-живому искренне.

— По крайней мере, — глухо проговорил он, смахивая хлеб, — теперь я знаю, что ты всё ещё умеешь шуметь не только от страха.

Но когда последняя волна веселья схлынула, растворившись в безмолвии ночного леса, в груди девушки вдруг стало нестерпимо холодно — холоднее, чем в самом сердце Стужи.

Вскоре в тишине предрассветного часа, где-то в дали старых кедров, сухо хрустнула ветка. Звук щелчком прокатился по лесу.

Вороной конь внезапно вскинул голову, его ноздри раздулись, а из горла вырвался низкий, предупреждающий рокот.

Ингвар среагировал мгновенно. Он не вскочил — он словно перетек из сидячего положения в боевую стойку. Марийка, уснувшая у корней, подскочила от резкого движения.

— Гаси огонь! — скомандовал он шепотом, который ударил по ушам сильнее крика.

Марийка не успела. Из темноты леса, прямо в круг света, вылетел тяжелый топор, срубая ветку над самой головой воина. А следом, с хриплым гиканьем и матом, посыпались люди. Обычные лесные разбойники — оборванные, в засаленных шкурах, с лицами, ожесточенными голодом и жадностью. Они не были духами, от них пахло потом, табаком и застарелой злобой.

— Гляди, мужики! Конь какой! А девка-то... — заржал тот, что шел первым, размахивая обломком сабли. — Эй, железный, бросай железку, может, жизнь оставим!

— Ага, оставим.. в виде жаркого! — выплюнул второй, кривоногий детина с длинным ножом. — Слышь, красавица, не замёрзла часом?

Ингвар не ответил. В первых скудных лучах восходящего солнца его лицо стало маской из холодного камня. Ожог на его правой ладони внезапно вспыхнул багровым золотом сквозь пальцы, сжимающие эфес. Он не стал ждать нападения. Всадник рванул вперед, как сорвавшаяся с тетивы стрела.

Разбойники не ждали такой прыти. Первый даже не успел вскрикнуть — сталь Ингвара, зажатая в левой руке, прошла сквозь его горло так легко, словно это был не человек, а хрупкий утренний лед.

— Да он бешеный! Вали его, вали! — взвизгнул кривоногий, пятясь.

В этот момент двое других бандитов, решив, что девчонка — легкая добыча, кинулись к корням кедра. Марийка, вместо того чтобы просто сжаться в комок, лихорадочно схватила из костра длинную, еще ярко пылающую головню.