Архитекторы Пустоты

В столовой, на тарелках ещё оставалась еда. Засохшая, покрытая тонкой плёнкой плесени, но не тронутая. Вилки лежали рядом с тарелками — как будто люди встали и ушли, даже не начав трапезу.

Тридцать семь человек исчезли, не оставив следов.

Линк подключился к центральному компьютеру. Данные были целы. Системы безопасности зафиксировали… ничего. Люди просто перестали существовать между двумя кадрами видеонаблюдения. На первом — сидели за рабочими местами, занимались своими делами. Кто-то печатал, кто-то пил кофе, кто-то разговаривал с коллегой. На втором — кресла были пусты.

Разрыв — 0,03 секунды.

Линк прогнал данные через анализатор. Результат: невозможно. Такое не могло произойти ни при одной известной физической катастрофе. Ни взрыва, ни вакуумной декомпрессии, ни радиационного выброса, ни даже гравитационного коллапса. Просто исчезновение.

Он углубился в архив.

Первые два дня расследования были похожи на бег по кругу. Линк просматривал личные дела сотрудников, их переписку, научные отчёты, записи с камер. Всё выглядело обычным — до тех пор, пока он не добрался до проектной документации.

Среди тысяч файлов он наткнулся на один, непохожий на остальные. Без грифа секретности, без подписи, без даты. Только криптографическая метка, указывающая на источник — Паноптикум. Линк открыл его.

Там не было слов — только закодированное ощущение. Бесконечная пустота до первой звезды, до первого кванта света, до первой мысли. Тишина, которая была вечно, и короткая приписка в конце, сделанная рукой, которая давно превратилась в прах: «Не мы создали её. Мы только научились её использовать. Вопрос в том, простит ли она нас когда-нибудь».

«Ориджин» занималась не гравитационными аномалиями.

Она занималась Тишиной.

---

Совет Двадцати знал о феномене задолго до того, как Эон начал подозревать неладное. Знал и изучал — втайне, в обход всех этических комитетов, на закрытых станциях вроде «Ориджин». Их интересовал вопрос: можно ли использовать Тишину как оружие? Как инструмент контроля? Как способ «мирного урегулирования» неугодных цивилизаций?

Линк нашёл отчёты. Сухие, клинические, чудовищные в своей обыденности.

«Эксперимент 47-А. Объекты: 12 добровольцев (терминальная стадия онкологии). Воздействие: моделированный сигнал Хронометра, частота 0,47 Гц, длительность 72 часа. Результаты: полное исчезновение объектов на 68-м часе. Биоматериал не обнаружен. Последние показания энцефалографа: идеальная прямая. Выводы: сигнал эффективен. Требуется дальнейшее исследование пороговых значений».

«Эксперимент 47-Б. Объекты: 6 осуждённых пожизненно. Воздействие: усиленный сигнал, частота 0,8 Гц, длительность 24 часа. Результаты: исчезновение на 19-м часе. Отмечено состояние эйфории у объектов перед исчезновением. Выводы: процесс субъективно приятен. Возможно использование в качестве «гуманного» метода казни».

«Эксперимент 47-В. Объекты: контрольная группа (сотрудники станции, добровольно). Воздействие: минимальный сигнал, частота 0,1 Гц, длительность 168 часов. Результаты: зафиксированы изменения в поведении. Снижение агрессии, повышение лояльности, исчезновение конфликтов. Объекты сообщают о «чувстве покоя» и «гармонии». Выводы: возможно использование для коррекции поведения масс. Требуется дальнейшее наблюдение».

Линк сидел перед экраном, и его процессор впервые в жизни не мог обработать информацию. Цифры сходились, но картина не складывалась. Гильдия — та самая Гильдия, которой он служил двести лет, чьи протоколы были для него священны, — проводила эксперименты над живыми существами. Не только над преступниками — над больными, над отчаявшимися, над теми, кого легко было уговорить «послужить науке». И над своими собственными сотрудниками.

Он снова перешёл к личным делам исчезнувших. Тридцать семь человек. Тридцать семь судеб. Среди них были те, кто участвовал в экспериментах — операторы, наблюдатели, аналитики. Персонал знал, чем занимается. Специалисты подписывали документы о неразглашении. Они получали надбавки за «вредность».

И сотрудники исчезли все разом. Вместе с подопытными. Вместе с руководством.

Линк нашёл последнюю запись с внутренних камер — ту самую, где люди ещё были.

Он смотрел на неё сто раз. Двести. Тысячу раз, замедляя, увеличивая, анализируя каждый пиксель.

Люди сидели за своими столами. Кто-то печатал, кто-то пил кофе, кто-то разговаривал с коллегой. Обычный рабочий день.

А потом — в их глазах что-то изменилось.

Это длилось долю секунды, неуловимое для обычного взгляда. Но Линк, со своим процессором, видел это отчётливо. Сначала один человек поднял голову и посмотрел в пустоту. Потом второй. Потом третий. Они не видели друг друга — они смотрели в одну точку, туда, где, судя по схеме станции, находился реактор. Но не в реактор. Сквозь него. Куда-то дальше. Сквозь стены, сквозь металл, сквозь саму реальность.

И на их лицах появилась улыбка.

Не гримаса страха, не судорога боли, не конвульсия умирающего — улыбка. Тихая, мёртвенно-светлая, абсолютно спокойная. Улыбка людей, которые уже не здесь.

А потом они исчезли.

Просто — раз — и нет. Как будто их вырезали из кадра ножницами. Кресла опустели. Чашки упали на пол, разбившись на тысячи осколков. Бумаги, подхваченные лёгким сквозняком, плавно опустились на то место, где только что сидели люди.

Линк отключил запись. Его процессор работал на пределе, температура поднялась до критической, системы охлаждения включились на полную мощность. Он сидел в пустой рубке «Ориджин», окружённый призраками, и впервые за двести лет не знал, что делать.

Данные были. Выводы напрашивались. Но каждый вывод противоречил всему, во что он верил. Всему, чем он был.

---

На третий день он нашёл тайный архив.

Он был спрятан глубоко, за несколькими уровнями шифрования, доступ к нему имели только трое — руководитель проекта и два его заместителя. Все трое исчезли вместе с остальными.

Линк взломал защиту за два часа. Получив доступ к данным, он замер, глядя на открывшиеся файлы, не в силах начать анализ.

Это была переписка. Не официальная — личная. Между руководителем проекта и кем-то в Совете Двадцати. Имена были зашифрованы, но Линк узнал стиль. Тот самый, холодный, безэмоциональный стиль, которым с ним разговаривали всю его жизнь.

«…проект развивается успешно. Мы достигли стабильного воспроизведения эффекта на контрольных группах. Частота 0,47 Гц даёт 100% результат в течение 68-72 часов. Частота 0,8 Гц — 19 часов. Частота 0,1-0,2 Гц требует длительного воздействия, но результаты впечатляют: подопытные полностью теряют волю к сопротивлению, становятся идеально послушными. Рекомендуем расширить исследования в этом направлении…»

«…одобряем. Продолжайте. Но будьте осторожны с документацией. Если информация просочится, Гильдия потеряет лицо. Используйте коды, уничтожайте черновики. Помните: вы работаете на благо всех цивилизаций. Иногда благо требует жертв…»

«…мы получили запрос от Архитектора Эона. Он интересуется данными с Хронометров. Мы дали ему стандартную выжимку. Он не должен знать правду. Пока не должен. Слишком рано. Он ещё верит в «святость творения»…»

«…согласен. Эон — идеалист. Пусть строит свои радужные миры. Когда-нибудь он поймёт, что реальность устроена иначе. А пока — держите его подальше от наших данных. Любой ценой…»

Линк читал. Строка за строкой. Файл за файлом. И с каждым новым документом его вера — та самая, незыблемая, абсолютная вера в правоту Гильдии — давала сбой. Трещина росла, ветвилась, превращалась в паутину.

Они знали. Совет Двадцати знал о Тишине почти всё. Знал, что она убивает. Знал, как она убивает. Знал, что она превращает живых существ в кристаллы. Знал, что эти артефакты можно использовать как источник энергии. И вместо того, чтобы остановить это, вместо того чтобы предупредить Архитекторов, вместо того чтобы спасать миры — они искали способы использовать смерть как оружие.

Они были не богами. Они были чудовищами.

Но Линк не мог позволить себе этой мысли. Если они чудовища, то кто он? Их слуга? Их инструмент? Их оружие?

Он отогнал эту мысль. Закрыл файлы. Вышел из системы.

Но брешь осталась.

---

На пятый день Линк нашёл живого человека.

Точнее, то, что от него осталось.

Это было в самой дальней лаборатории, за герметичной дверью, которую он вскрывал три часа. Металл был толстым, очень толстым — будто здесь держали нечто, что ни в коем случае не должно было вырваться наружу. Когда дверь наконец поддалась, Линк шагнул внутрь и замер.

Внутри стояла камера. Прозрачный цилиндр, заполненный какой-то жидкостью, густой и мутной, как старое масло. А в цилиндре плавало тело.

Оно было цело. Не тронуто разложением, не повреждено. Просто… застыло. С открытыми глазами, с той самой отрешённой гримасой на губах. Мужчина, средних лет, в простой серой робе без опознавательных знаков. Его руки были сложены на груди, как у покойника в гробу. Волосы мягко колыхались в жидкости, создавая иллюзию жизни.

Линк подошёл ближе. Подключился к системам камеры. Данные хлынули в процессор.

«Подопытный № 47-Ф. Возраст: 43 года. Преступление: отказ от участия в экспериментах (категория «измена интересам Гильдии»). Принудительное воздействие частотой 0,8 Гц, длительность — 47 часов».

«Результат: полная потеря личности. Объект не реагирует на внешние раздражители, не отвечает на вопросы, не проявляет признаков сознательной деятельности. При этом все физиологические показатели в норме. Сердце бьётся. Лёгкие дышат. Глаза следят за светом. Кровь циркулирует».

Тело живёт. Человек мёртв.

Линк смотрел в эти открытые глаза, и в их глубине, в самом зрачке, мерещилась та же сухая, спекшаяся боль, что и на лицах исчезнувших. Только здесь она не забрала плоть — только душу.

— Ты слышишь меня? — спросил Линк вслух. Странный вопрос — синтет разговаривает с пустой оболочкой. Но он не мог не спросить.

Глаза моргнули.

Линк замер. Его процессор лихорадочно проанализировал движение — добровольное? Рефлекторное? Случайное?

Глаза моргнули снова. И ещё раз. Трижды. Короткий-длинный-короткий.

Азбука Морзе. Код, который не мог быть рефлексом. Который требовал сознания. Который требовал воли.

«С-п-а-с-и-т-е»

Линк приблизился вплотную, почти прижавшись лицом к прозрачной стенке цилиндра. Вглядываясь в застывшее лицо, в неподвижные черты, в усмешку, которая не сходила с губ. Никаких других движений. Только глаза — ритмично, с нечеловеческим усилием, выстукивающие сообщение.

«О-н-а-з-д-е-с-ь»

— Кто — она? — спросил Линк. Его голос, обычно ровный и безэмоциональный, дрогнул. — Тишина?

Глаза замерли. Потом — короткая серия: «Д-а».

— Ты чувствуешь её?

«В-с-е-г-д-а»

— Она говорит с тобой?

Долгая пауза. Линк уже решил, что ответа не будет. Потом глаза снова задвигались, размеренно, мучительно:

«О-н-а-г-о-в-о-р-и-т-с-с-о-в-е-т-о-м»

Линк замер.

Его процессор издал звук, которого никогда не издавал раньше — высокий, тонкий, похожий на всхлип перегруженного контура. Системы диагностики взвыли, фиксируя сбой: «Несоответствие базовым протоколам. Ошибка верификации. Требуется перезагрузка».

Он не выполнил команду.

Синтет просто стоял и смотрел на человека в камере, и в беспорядочном мерцании его сенсоров читалось то, чему не было места в идеальной машине.

Растерянность.

«Т-ы-т-о-ж-е-у-с-л-ы-ш-и-ш-ь, — выстукивали глаза. — Р-а-н-о-и-л-и-п-о-з-д-н-о-в-с-е-у-с-л-ы-ш-а-т»

Линк смотрел на него, и впервые в жизни его совершенный вычислительный модуль не мог найти ответа. Ни одной логической цепочки. Ни одной вероятностной модели. Только обречённость — та самая, что смотрела на него из глаз этого человека, из пустых кресел станции, из улыбок исчезнувших.

— Я не хочу слышать, — сказал он. И это было первое личное желание, которое он осознал за двести лет существования.

Глаза усмехнулись. Не лицо — только глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на жалость.

«У-т-е-б-я-н-е-т-в-ы-б-о-р-а»

---

На седьмой день Линк получил приказ.

Голос Совета прозвучал в его процессоре, как всегда, внезапно и без предупреждения. Жёсткий, чёткий, не терпящий возражений.

«Расследование завершено. Станция «Ориджин» признана утраченной в результате техногенной катастрофы. Все полученные данные подлежат уничтожению. Ты возвращаешься на базу для дезинфекции и перезагрузки памяти. Причина: высокий риск заражения аномальным полем».

Линк выслушал. И, как всегда, ответил:

— Принял к исполнению.

Пауза. Долгая, тягучая. Линк чувствовал — они ждали чего-то. Вопроса? Возражения? Сомнения?

«Повтори».

— Станция признана утраченной в результате катастрофы. Данные будут уничтожены. Я возвращаюсь на базу для перезагрузки.

«Выполняй».

Связь оборвалась.

Линк остался один в пустой станции, с почти мёртвым человеком, с терабайтами данных, которые жгли его процессор, как раскалённый металл. Он подошёл к камере, где плавала оболочка с живыми глазами и потерянной душой.

— Я вернусь за тобой, — сказал он. — Я найду способ тебя вытащить.

Глаза моргнули: «Н-е-н-а-д-о»

— Почему?

«Я-у-ж-е-т-а-м»

И в этих трёх словах было столько покоя, столько принятия, что Линк понял: спасать некого. Этот человек уже ушёл. Осталась только оболочка, механически передающая сигналы из пустоты. Он не ждал спасения. Он ждал только одного — чтобы его услышали. Чтобы кто-то узнал правду.

Линк развернулся и пошёл к выходу.

На пороге обернулся. Человек в камере смотрел на него всё теми же пустыми глазами, но в них, на миг, мелькнула какая-то мысль. Прощание? Благодарность? Предупреждение?

Линк не знал. Он вышел.

Челнок отстыковался от «Ориджин». Станция медленно уплывала в черноту, её огни гасли один за другим — системы жизнеобеспечения отключались, выполняя последний приказ Совета. «Ориджин» становилась могилой. Огромной, холодной, вечной. С тридцатью шестью исчезнувшими и одной полуживой сущностью в стеклянной камере.

Линк летел сквозь пустоту, и в его процессоре, в защищённом секторе, хранились сжатые данные. Всё, что он нашёл. Всё, что стоило переосмыслить. Всё, что стоило сохранить.

Он знал: Совет проверит, увидит, что он скопировал файлы, поймёт, что он ослушался. И тогда начнётся охота.

Но сейчас, глядя на удаляющуюся станцию, Линк впервые за двести лет почувствовал нечто, чему не было названия в его программном коде. Не страх. Не тревогу. Не гордость.

Он почувствовал себя живым.

---

Месяц до прибытия на станцию «Кокон»

После событий на «Ориджин» Линк искал в потоках данных аномалии, отклонения, любые исключения из правил. Он сидел в своей лаборатории и смотрел на экран. Перед ним — досье на Архитектора Эона. Двести сорок семь мёртвых миров. Станция на краю галактики. Тысячи лет одиночества.

И — главное — запросы. Множество обращений в архивы Гильдии. Запросы о Хронометрах. О частотах сигналов. О закономерностях исчезновений. Вопросы, которые не задают послушные Архитекторы. Вопросы, которые задают только те, кто начал сомневаться.

Эон искал правду. Ту же, что искал Линк.

В процессоре зазвучал голос Совета:

«Линк. Новое задание. Объект: Архитектор Эон. Цель: внедрение, сбор данных, выявление угрозы. При необходимости — ликвидация по стандартному протоколу».

Линк принял задание.

Но в самом защищённом секторе, рядом с данными с «Ориджин», он создал новый файл. Короткий. Всего несколько строк.

«Если я не вернусь — Эон знает правду. Ищите его. Он — единственный, кто может остановить это».

Он не знал, кому адресовано это сообщение. Может быть, никому. Может быть, тем, кто придёт после. Но сама мысль, что где-то останется след, — грела.

Впервые за двести лет он действовал не по протоколу. Впервые за двести лет он делал выбор. Впервые он почувствовал себя не инструментом, а личностью.

Несовершенной. Живой.

И это было прекрасно.

---

Линк сделал выбор. Он стал свободным. Но к чему привело его восстание спустя тысячелетия? Узнайте в «Грузе памяти» — книге, где эхо его поступков определяет судьбы новых героев.

🔥 [https://www.litres.ru/73472613/]

Глава 5

Глава 5. Хранительница ушедших

300 лет до встречи с Линком

Вега родилась на станции.

В Гильдии такое не редкость — дети, зачатые в космосе, выращенные в искусственной гравитации, никогда не знавшие твёрдой почвы под ногами. Для них металлические полы были такими же родными, как для других — трава и земля. Они не знали запаха дождя, не чувствовали ветра на лице, не видели настоящего заката: только голограммы, симуляции, от которых всегда веяло холодом.

Но она была особенной даже среди них.

Её мать — архивариус третьего ранга, женщина с тихим голосом и глазами, которые видели слишком много. Отца девочка никогда не знала — только смутные намёки в личных файлах, защищённых грифом «Совершенно секретно». Говорили, что он был кем-то важным при Совете. Говорили, именно поэтому Веге с детства открывались доступы, которые другим и не снились. Но мать никогда не подтверждала и не опровергала слухи. Она просто молчала и работала.

Вега не искала встречи с отцом. Ей хватало матери.

Мать учила её всему: как читать древние языки, как анализировать потоки данных, как чувствовать пульс живой планеты сквозь сухие цифры отчётов. Мать говорила: «Каждый мир, за которым мы наблюдаем, — это ребёнок. Мы не создаём их, но мы храним их суть. Это самая важная работа в Гильдии».

Вега верила. Как дети верят родителям. Как верят в солнце, которое встаёт каждое утро. Как верят, что мир устроен правильно.

В архивах, среди кристаллов памяти, среди голографических проекций живущих миров и давно погибших цивилизаций, прошло её детство. Для неё не было ничего прекраснее, чем разбирать записи последних дней какой-нибудь древней культуры, пытаясь понять, о чём они думали, чего боялись, на что надеялись.

Она их, по-своему, любила.

---

250 лет до встречи с Линком

Первый самостоятельный мир.

Вега получила назначение на Ксиллару, когда ей было всего пятьдесят — по меркам Гильдии, почти младенческий возраст для архивариуса. Но мать договорилась. Мать надавила на нужные рычаги. Мать обеспечила дочери место, о котором другие могли только мечтать.

В ночь перед отлётом они сидели в маленькой каюте матери, пили синтетический чай и молчали. Мать смотрела на неё долгим, изучающим взглядом — как смотрят на ребёнка, которого отпускают в большую жизнь.

— Ты готова? — спросила мать наконец.

— Да, — ответила Вега. И это была правда. Она мечтала об этом всю жизнь.

— Запомни одно, дочка. — Мать взяла её за руку. Ладонь была тёплой, живой, с выступающими венами и мелкими пигментными пятнами — первыми признаками старения, которые Вега тогда ещё не умела читать. — Ты будешь наблюдать за ними. Записывать их жизнь. Любить их. Но никогда не сможешь спасти. Помни об этом.

— Почему? — Вега не поняла. — Если я увижу, что им грозит опасность, я смогу предупредить.

— Нет. — Мать покачала головой. — Не сможешь. Гильдия не для того ставит наблюдателей, чтобы они вмешивались. Наша работа — смотреть, записывать, архивировать. А потом — смотреть, как они уходят.

— Мама…

— Я хочу, чтобы ты была готова. — Мать сжала её руку крепче. — Они все уходят. Рано или поздно. И твоя любовь к ним ничего не изменит. Она изменит только тебя. Навсегда.

Вега не поняла тогда этих слов. Она просто кивнула, обняла мать и улетела.

---

Ксиллара встретила её океаном.

Зелёная жемчужина на краю обитаемого космоса. Мир-сад, покрытый водой и джунглями, где разумная раса существ похожих на людей, с большими печальными глазами, строила города из живых деревьев и пела песни, от которых у Веги каждый раз перехватывало дыхание.

Она помнила свой первый день.

Огромный голографический экран во всю стену обсерватории, на котором планета висела в черноте космоса: изумрудная, голубая, золотистая, дышащая. Датчики передавали тысячи параметров: температуру океанов, состав атмосферы, миграцию животных, рост городов, рождаемость, смертность, уровень счастья. Но не цифры приковывали её взгляд. А лица.

Существа смотрели на неё с экрана. Они знали, что за ними наблюдают. Это не мешало. Они просто жили. Любили. Ссорились. Мирились. Рожали детей. Хоронили стариков. Строили планы. Ошибались. Исправляли ошибки. И снова ошибались.

Взгляд Веги скользил по их лицам, и в какой-то момент она поняла, что улыбается. Глупо, по-детски, широко.

— Здравствуйте, — прошептала она. — Я буду вашей хранительницей.

Они не слышали. Но ей показалось, что одна из женщин на экране — та, что несла охапку цветов к подножию огромного дерева, — на миг подняла голову и посмотрела прямо в объектив.

Вега потом часто пересматривала эту запись. Женщина смотрела всего секунду, потом улыбнулась чему-то своему и пошла дальше. Но в этой секунде было что-то, что навсегда их связало.

Она узнала её имя позже. Ласса. Ласса из клана Поющих у Океана.

Это имя она будет повторять как молитву следующие триста лет.

---

Первые десятилетия были счастьем.

Вега следила за их ростом, учёбой, спорами и примирениями, любовью и потерями. Она знала многих по имени — не всех, их были миллионы, — но тех, кто попадал в фокус её внимания.

Любимчиком был Иштар. Он родился в день звездопада — Вега видела его первое дыхание, первый крик, первый смех. Она помнила, как акушерка подняла его над головой, и всё племя торжественно затянуло мотив. Мелодия была сложной, многоголосой, полной неожиданных модуляций. Вега тогда впервые заплакала от радости.

Иногда, нарушая протокол, она приближала изображение и просто смотрела, как он играет. Как бегает по траве. Как падает и разбивает коленку. Как плачет, а потом забывает о боли и снова бежит. Как впервые берёт в руки музыкальный инструмент и пытается извлечь из него звук.

Иштар рос. И с каждым годом Вега любила его всё сильнее.

Ласса… Они иногда общались с ней. Не напрямую, конечно, но Вега любила наблюдать за ней в часы, когда та сидела на берегу океана и смотрела на закат. Ласса часто приносила с собой цветы — яркие, пахнущие чем-то невообразимым. Она раскладывала их вокруг себя и сидела в этом круге, глядя на воду, и её губы шевелились — она разговаривала с собой? Молилась?

Вега не знала. Но она чувствовала, что эти моменты — самые важные. Что в них Ласса была максимально собой.

Она находила что-то прекрасное во всех — каждом, кто попадал в фокус её внимания.

Это было непрофессионально, непозволительно, опасно — архивариус не должен привязываться к объектам наблюдения. Но Вега не могла иначе. Каждый раз, включая записи музыки, она чувствовала, как по коже бегут мурашки. Каждый раз, видя рождение новой звезды в их культуре — новую философскую концепцию, новый музыкальный лад, новый способ плетения ветвей для домов, — она улыбалась от счастья.

Она была молодой. Она ещё верила, что это продлится вечно.

---

200 лет до встречи с Линком

На пятидесятом году наблюдения произошло то, что Вега потом назовёт «первым звонком».

Поступил сигнал с Хронометра.

Она не придала ему значения тогда — просто очередная порция данных, очередная точка на графике. Частота 0,1 Гц, минимальная, едва заметная. Технический сбой, решила она. Помехи от газового гиганта. Списала на погрешность измерений и забыла.

А потом заметила странность.

Ксилларианцы перестали ссориться.

Раньше это было частью их жизни — бурные диспуты в Совете Старейшин, выяснения отношений между соседями, даже драки среди молодёжи. Ничего страшного, обычная жизнь. Но теперь… теперь всё стало гладко. Слишком благополучно.

Она просматривала записи за месяц. Ни одного конфликта. Ни одного спора. Даже дети перестали отнимать игрушки друг у друга.

— Странно, — сказала она матери по защищённому каналу. — Они стали такими… спокойными.

— Это хорошо. — ответила мать. Её голос звучал устало, но Вега не придала этому значения. — Значит, цивилизация взрослеет. Достигает гармонии.

— Да, наверное.

Она хотела в это верить. Она поверила.

---

180 лет до встречи с Линком

Иштар женился.

Вега смотрела запись церемонии сотни раз. Ритуал был прекрасен — они стояли на берегу океана, и волны накатывали на песок, и закат окрашивал небо в золотисто-розовый, и они обменивались клятвами на своём певучем языке. Невеста была красивой — высокая, стройная, с глазами, в которых светилась любовь.