Архитекторы Пустоты

Сухой, казённый документ с печатью Гильдии: «Мир Ксавьера признан утратившим биологическую активность. Причина: неизвестна. Статус: архивное хранение».

Кассиан смотрел на экран, и перед глазами стояла старая женщина в музее, пытающаяся вспомнить своё имя.

Кассиан запросил дополнительные данные. Получил отказ.

Он попытался связаться с Инспектором. Частота была заблокирована.

Архитектор написал запрос в Совет. Через месяц пришёл автоматический ответ: «Причина гибели мира Ксавьера установлена как неожиданный природный катаклизм. Рекомендуем не зацикливаться на прошлом. Работайте над будущим».

Кассиан сидел в своей мастерской на орбитальной станции и смотрел в одну точку. Рядом лежал талисман Фриды — единственное, что он успел достать из неофициальных источников и сохранить.

Поднёс его к уху.

Оттуда донёсся звук — тихий, едва различимый шёпот на языке ксавьерцев. Кассиан не знал языка, но переводчик разобрал одно слово, повторяющееся снова и снова:

«Почему?..»

Архитектор замер. Покрутил талисман. Тишина.

— Показалось, — прошептал он. — Должно быть, показалось.

Кассиан убрал его в ящик стола. Захлопнул крышку. Вернулся к работе.

Но шёпот не уходил. Он поселился где-то в глубине сознания, в том самом изъяне, куда не проникал свет логики. И чем дальше, тем громче он становился.

«Почему ты назвал смерть жизнью?»

---

Архитектор работал. Создавал новые миры. Подписывал акты приёмки. Получал награды. Он стал эффективным, оптимальным.

Первое время он пытался искать лазейки. Ночью, когда станция погружалась в режим энергосбережения, он тайно выискивал отчёты о «природных катаклизмах» Ксавьеры. Сопоставлял данные, строил графики, пытался доказать самому себе, что то, во что превратилась Фрида, — не закономерность, а единичный сбой. Но каждый новый проект требовал всё больше времени. Сначала он искал аналогии в мирах, созданных другими. Потом — только в тех, что были «подозрительно идеальными». Потом — перестал искать вовсе. Слишком увлекательно было возводить горные хребты, насыщать атмосферу нужным составом, придумывать, каким будет рассвет для существ, которые увидят его впервые. Он практически убедил себя в необходимости делать свою работу безупречно. Почти.

Но каждую ночь, закрывая глаза, он видел лицо Фриды. Не то, застывшее и пустое, а другое — живое, смеющееся, с цветами в руках. Она протягивала ему букет и шептала:

«Спасибо, Великий Даритель. Мы счастливы».

Он просыпался в холодном поту и долго сидел, глядя в стену. А потом вставал и шёл работать.

Потому что работа — единственное, что спасало от вопросов. Единственное, что делало его таким же совершенным, как тех, для кого он создавал.

---

Прошло ещё двести лет.

Кассиан стал одним из лучших Архитекторов сектора. Его миры получали высшие оценки. Его цивилизации процветали — ровно до тех пор, пока не исчезали, оставляя после себя прекрасные города и кристаллы. Он прекратил задавать вопросы. Перестал слушать шёпот в кристаллах. Перестал помнить имена.

Но иногда, очень редко, когда он оставался один в своей мастерской, его взгляд падал на старый, пыльный ящик стола. Тот самый, где лежал талисман с именем Фриды.

Он никогда не открывал этот ящик. Ни разу за двести лет.

Однако, проходя мимо, Архитектор на мгновение задерживал дыхание. Прислушивался.

Ему казалось, что сквозь дерево, сквозь металл, сквозь годы доносится тихий, едва различимый шёпот:

«Почему?..»

Кассиан ускорял шаг и возвращался к работе.

---

Где-то в архивах Паноптикума, на бесконечных полках среди миллионов других, лежал кристалл мира Ксавьеры. Розоватый, тёплый на ощупь. Внутри него, если прислушаться, можно было разобрать не только безукоризненную тишину, но и один-единственный звук. Шёпот старой женщины, которая так и не вспомнила своего имени, но успела задать последний вопрос:

«Почему, Даритель?»

---

P.S. Спустя тысячелетия другие синтеты зададут тот же вопрос. И ответ им придётся искать на краю галактики — там, где даже Тишина не властна над памятью.

Об этом — роман «Груз памяти».

🌌 [Перейти к книге https://www.litres.ru/73472613/]

Глава 3

Глава 3. «Кокон»

В пространстве между галактиками нет ветра. Нет шороха пыли, нет скрипа старого металла, нет даже того слабого, едва уловимого гула, который сопровождает любой корабль в полёте. Здесь только тишина — абсолютная, всепрощающая, вечная. И в этой пустоте, на самой границе обжитого космоса, где редкие сигналы дальних колоний затухают, не долетев, висел «Кокон».

Он не был похож на творение рук разумных существ. Скорее — на окаменевшую мысль, на застывший сон безумного архитектора, на скелет существа, которое умерло так давно, что никто уже не помнит его имени. Груда тёмного камня и металла, опутанная паутиной антенн и энергетических кабелей, которые тянулись в никуда и, казалось, питались самим вакуумом. Одни фермы уходили в темноту на километры, другие обрывались, переплавленные древними ударами метеоров, их края оплыли и застыли причудливыми каплями. Всё это медленно вращалось вокруг невидимой оси, и в этом вращении было что-то гипнотическое, неживое — как танец планеты, у которой уже нет солнца.

Корпус «Кокона» вздохнул.

Эон почувствовал это даже здесь, в сердце станции, за несколькими уровнями защиты. Металл и камень содрогнулись в беззвучном спазме, когда очередной метеоритный поток чиркнул по касательной, оставляя на броне свежие, пылающие царапины. Боль отдалась в правой руке, там, где живая плоть встречалась с полимером. Фантомная боль. Старая, как миры, которые он потерял.

Он открыл глаза. Золотистые искры в сенсорах заметались, успокаиваясь. Каждое столкновение с реальностью напоминало: станция стареет. Вместе с хозяином. Но если «Кокон» можно починить, заварить пробоины, заменить фермы, то что делать с тем, что ветшает внутри самого Архитектора? С памятью, которая с каждым годом становится всё тяжелее, оседает на стенках сознания, как космическая пыль на приборах, приглушая сигналы, искажая данные?

Эон посмотрел на свою дрожащую руку. Полимерные вставки пульсировали ровным матовым светом — диагностика показывала: всё в порядке. Механизмы исправны. Но дрожь не проходила. Он знал её причину. Это не металл износился. Это страх пророс так глубоко, что стал частью его скелета. Страх, который он не мог назвать, не мог определить. Вибрация: постоянная, мелкая, предательская. Спутница последних столетий.

Он сжал ладонь в кулак, с усилием удерживая пальцы. На миг это помогло. Потом кисть расслабилась, и колебания вернулись.

— Ты всё ещё здесь, — прошептал он, глядя на неё. — Ты помнишь.

Рука не ответила. Но где-то в глубине памяти, в том самом секторе, куда он запретил себе заходить, что-то шевельнулось. Образ мира Кхелл-Арн, счастливые жители, дети. Их смех. Их безмятежные улыбки.

Эон моргнул, и образ исчез.

Он снова был в «Коконе». Один. В пустоте.

---

Внутри станции время текло иначе. Не быстрее и не медленнее — просто оно здесь ничего не значило. Не было дня и ночи, смены вахт, ритма, по которому можно было бы отсчитывать годы. Здесь был только он — и его мысли. Бесконечные, замкнутые, как петля старой записи.

Архитектор Эон сидел в центре своей станции, в круглом зале, который когда-то, в первые века, называл «мозгом». Теперь он не называл его никак. Это было просто место, где он существовал.

Стены здесь были покрыты тончайшей сетью золотистых прожилок — не провода, а нечто иное, выращенное, пульсирующее слабым, почти органическим светом. Это были его память, его душа и одновременно его проклятие. Нейросеть, вросшая в металл, ставшая единым целым со станцией. Он больше не мог отделить себя от «Кокона». Они срослись, как сиамские близнецы, обречённые делить одно кровообращение на двоих.

Эон не спал уже три тысячи лет. Вернее, он не нуждался во сне. Его тело, когда-то бывшее почти человеческим, давно превратилось в симбиоз плоти и механизмов. Кожа — там, где она ещё оставалась, — была бледной, почти прозрачной, испещрённой тончайшими шрамами. Сквозь неё, если присмотреться, можно было разглядеть пульсацию красноватой жидкости — крови, что текла по полимерным сосудам. Суставы рук заменяли матово-чёрные полимерные вставки, внутри которых с едва слышным шелестом перетекала какая-то тёплая субстанция. Глаза — два глубоких оптических сенсора, в сердцевине которых, если всмотреться, можно было разглядеть размеренное движение тускло-золотистых искр. Он был древним. Старше, чем многие цивилизации, которые он создал. Старше, чем память о них.

Перед ним, в центре зала, парила голограмма. Она была огромной — во всю стену, — и на ней, как на гигантской карте, были отмечены миры. Сотни миров. Каждая точка — его дитя, его творение, его надежда, его ошибка.

Зелёным горели те, где, судя по последним отчётам, цивилизации процветали. Жёлтым — те, с которыми давно не было связи. Красным — мёртвые.

Красных было много.

Эон смотрел на эту карту уже третий час, не отрываясь. Его процессоры — те, что отвечали за анализ, — давно выдали сухую статистику: двести сорок семь миров за последние пять тысяч лет перестали подавать сигналы. Двести сорок семь цивилизаций, каждая из которых когда-то молила о помощи, предлагала последние сокровища в обмен на безупречный дом. И он давал им этот дом. Он создавал для них атмосферу, океаны, леса, города, вписанные в ландшафт с точностью до сантиметра, дарил им рай.

А они исчезали.

Эон плавно протянул руку к голограмме. Там, где его пальцы проходили над скоплением красных точек, те на миг становились тёплыми, золотистыми — как будто он мог прикоснуться к ним, вернуть их к жизни. Но стоило убрать руку — и они снова гасли. Он провёл ладонью над миром Солии. Красный свет на секунду вспыхнул ярче, почти болезненно — и погас. Эон отдёрнул руку, словно обжёгся.

— Фантомные сигналы, — произнёс он вслух, и голос его прозвучал сухо, как шелест гербария.

Никто не ответил. Он разговаривал сам с собой уже много лет.

На пульте перед ним, встроенном в подлокотник древнего кресла, лежал небольшой технический кристалл — портативный приёмник, настроенный на частоты Хронометров. Эон любил иногда их слушать. Не данные, не отчёты — а просто шум. Тот самый фон, который создаёт любая живая система: обрывки переговоров, случайная музыка, помехи от работающих заводов, детский смех, если очень повезёт.

Сегодня ему не везло.

Эон пролистывал спектры один за другим. Терабайты данных текли сквозь его процессор, оставляя после себя сухой остаток цифр. Мир Солия. Красивое название. Архитектор помнил запрос от живших там ящеров — они хотели, чтобы океаны стали лазурными, а дожди тёплыми. Он выполнил. Океаны засверкали, как драгоценные камни. А потом всё стихло.

Эон запустил аудиозапись — скорее по привычке, чем в поисках истины. Из динамика полился звук.

Сначала просто шум — хаотичный набор частот. Но процессор, работавший в фоновом режиме, вдруг дёрнулся, зафиксировав аномалию. Архитектор увеличил чувствительность, включил фильтры.

Из динамика донеслось пение. Многоголосое, сложное, завораживающе красивое. Гармония в нём сочеталась с диссонансом так, что у Эона, существа, давно забывшего, что такое мурашки по коже, процессор зафиксировал температурный сбой.

С годами песни изменились.

Он включил ещё одну — последнюю. Она длилась минуту, две, три. Ни одной фальшивой ноты. Ни одного резкого перехода. Совершенная, математически выверенная гармония звука, которая… не трогала. Она была как формула, как чертёж, как схема живого чувства. Красивая. Правильная. Безупречная.

А потом в этой акустической стройности, всего на долю секунды, Эон уловил нечто иное.

Звук, похожий на всхлип. На сбой в идеальной программе. На последний удар сердца перед тем, как оно остановилось навсегда. Короткий, резкий, диссонирующий — и тут же поглощённый идеальной волной.

Эон отмотал запись назад, включил анализ, фильтры, спектрографы. На этот раз он вслушивался не в звуковую волну, а в ту самую точку разрыва. И на мгновение, сквозь шипение помех, ему показалось, что он слышит голос. Детский. На языке, которым в совершенстве владел его переводчик. Одно слово, повторённое трижды, — вопрос.

«Почему?..»

Эон замер. Его правая ладонь, колебавшаяся с тех пор, как погас последний мир, вдруг сжалась в кулак с такой силой, что полимерные компоненты издали треск. Он смотрел на спектрограмму, где акустическая волна смыкалась вокруг этого единичного выброса, как вода вокруг камня, падающего на дно озера.

— Кто ты? — прошептал он в пустоту. — Как тебя звали?

Запись молчала. Только звуковая волна без единого сбоя продолжала пульсировать на экране, равнодушная к его вопросам.

Эон выключил аудиопоток, но голос остался. Он поселился где-то в глубине сознания, в том самом изъяне, куда не проникал свет логики. И чем дальше, тем отчётливее становилось это эхо: не просто «почему?», а чьё-то имя, которое он должен был бы помнить, но забыл. Как предавал забвению имена всех, кто умирал в его мирах. Как упускал из виду лица. Как забывал, зачем вообще начал всё это.

Он посмотрел на карту. Красные точки пульсировали в такт его сердцебиению. Он перевёл взгляд на свою правую руку — та всё ещё подрагивала. Он сжал её в кулак. Дрожь не прекратилась. Тогда он медленно, очень медленно поднёс кулак к лицу и прижался лбом к холодному полимеру. Закрыл глаза. В этой позе он просидел несколько часов. Датчики «Кокона» зафиксировали падение температуры в отсеке на 0,7 градуса. Система жизнеобеспечения не вмешалась.

---

Эон позволил себе провалиться в данные.

Это было похоже на падение в бездну. Терабайты информации обволакивали его, становились единственной реальностью. Он скользил по графикам, как пловец в знакомом течении, вычленяя закономерности, сопоставляя, анализируя. Миры проносились перед его внутренним взором — один за другим, десятками, сотнями.

Вот Кхелл-Арн. Зелёно-голубая жемчужина на краю сектора. Он помнил их дипломата — Та-Келла. Тот стоял на посадочной площадке, щурился от солнечных лучей и улыбался. Не той застывшей усмешкой, что появится позже, а живой, с хитринкой. «Великий Даритель, — сказал он тогда, — где же место для ошибки? Для случайности? Для чуда?» Эон не понял вопроса. Отшутился что-то про совершенство и покой.

Вот Гелианцы. Высокие гуманоиды с золотистой кожей. Они любили создавать сложные приборы. Их изобретения были простыми и одновременно гениальными. Когда-то они стремились изучить галактику, исследовали глубины космоса и звёздные системы. Эон иногда наблюдал за их достижениями, особенно в первые годы после создания мира.

Вот Ксиллара. Существа с большими печальными глазами. Они строили города из живых деревьев. Эон не создавал этот мир, но он помнил его по отчётам. Помнил имя архивариуса, которая вела наблюдение, — Вега. Кажется, он был знаком с ней. Говорили, она слишком привязалась к своим подопечным. Говорили, это плохо кончится.

Эон прокручивал записи своих миров, которые замолчали за последнюю тысячу лет. Двенадцать точек. Двенадцать цивилизаций. И в каждой — одно и то же.

Сначала — обычный шум. Суета, споры, творчество, ошибки. Потом — постепенное выравнивание. Словно кто-то невидимый начинал подкручивать регулятор громкости, убирая лишнее, оставляя только чистый, ровный тон. И в конце — тишина. Резкая, как обрыв струны.

Эон остановился на последней записи. Кхелл-Арн. Пятьдесят лет назад он был там. Его встречали как бога. Его статуи стояли на каждой площади. Его имя повторяли в молитвах.

Он включил последние секунды перед тем, как мир окончательно замер.

Из динамика донёсся голос — Та-Келла. Голос был спокойным, даже счастливым.

«…мы готовы. Мы достигли совершенства. Больше нет вопросов, нет сомнений, нет боли. Есть только покой. Спасибо тебе, Великий Даритель. Спасибо за этот идеальный мир…»

Тишина.

Эон выключил запись.

Его правая рука, там, где полимерные вставки соединялись с живой кожей, снова задрожала — сильнее обычного. Колебания перекинулись на плечо, на шею. Он схватился за подлокотник, пытаясь их унять.

— Идеальный мир, — повторил он шёпотом и коснулся пальцем экрана там, где кривая обрывалась.

Он хотел уже отключить пульт, когда процессор, работавший в фоновом режиме, выдал сообщение. Оно было подсвечено жёлтым — «требует внимания». Эон открыл его и замер.

Это был отчёт с одного из дальних Хронометров. Того самого, что находился в системе Кхелл-Арна и считался давно неработающим. Оказалось, он не просто функционировал — он всё это время передавал данные. На частоте, закрытой от общего доступа. На частоте, которую никто не слушал.

Эон раскрыл отчёт.

Данные хлынули в его сознание, но он почти не видел графиков температуры и плотности. Его взгляд, даже сквозь оптику, зацепился за другое. За гриф документа, который автоматические архиваторы проставили в углу отчёта.

Там, среди служебных кодов и временных меток, тускло горела маленькая, едва заметная эмблема.

Три концентрических круга.

Эон застыл. Его процессор, способный обрабатывать миллионы операций в секунду, вдруг словно завис, зациклившись на этом символе. Он узнал его. Он не мог не узнать.

«Колыбель».

Так называлась личная станция его учителя. Место, где он провёл лучшие двести лет своей жизни. Место, где пахло живой землёй и цветами, а не озоном и холодным металлом. Место, где его учили оставлять разломы в мирах.

— Ты… — прошептал Эон, глядя на погасший символ. — Ты всё это время был там? Ты видел это? Ты знал?

Символ не ответил.

Он был просто архивной меткой, оставленной автоматической системой Хронометра много лет назад. Но для Эона она стала знаком. Посланием из прошлого. Доказательством того, что ниточка тянется не просто в ничто, а к единственному существу во Вселенной, которого когда-то он ценил, уважал и любил как отца.

Эон оторвал взгляд от эмблемы и с новой, пугающей ясностью посмотрел на график. На безупречную прямую линию. На смерть, упакованную в красивую форму.

Теперь это была не просто аномалия. Это был вопрос. Вопрос, обращённый лично к нему.

---

Эон продолжал изучать графики. Огромное количество диаграмм и схем. Температура, плотность атмосферы, сейсмическая активность — всё это было в норме. Но был один показатель, выделенный красным. Он назывался «Индекс коллективной нейродинамики» — параметр, про который Эон очень давно не вспоминал. Критерий, который считался второстепенным, почти бесполезным для Архитекторов. Кому какое дело до мыслей существ, если их мир непогрешим?

И теперь, глядя на него, он понял, что видит гибель своими глазами.

Кривая шла ровно, с небольшими флуктуациями — обычная жизнь. Жители ссорились, мирились, влюблялись, ревновали, творили и ошибались. А потом, за пять лет до исчезновения, флуктуации начали сглаживаться. Медленно, неумолимо, как волны, уходящие в штиль. Ещё через год кривая превратилась в безупречную прямую линию. Ни одного всплеска. Ни одной ошибки. Ни одной живой мысли.

А потом — обрыв.

Эон сидел неподвижно достаточно долго. Процессор, работая на пределе, перебирал варианты, строил модели, искал объяснения. Война? Нет следов. Эпидемия? Нет биологических аномалий. Эвакуация? Нет кораблей.

Только эта прямая линия. Ровная. Спокойная. Безжизненная.

— Что ты такое? — прошептал он, глядя на график. — Что ты сделало с ними?

Диаграмма молчала.

Но в этот момент в динамике, всё ещё подключённом к Хронометру, раздался звук. Слабый, почти на грани слышимости. Эон вскинул голову, увеличил чувствительность.

Это была запись. Та самая, которую он слышал тысячи раз, но только сейчас понял её смысл.

Голос Та-Келла, зацикленный, повторяющийся снова и снова, как заезженная пластинка, как заевшая мысль, как последний крик, застрявший в вечности:

«…мы готовы… мы достигли совершенства… мы готовы… мы достигли… мы готовы…»

Эон выключил звук. В наступившей тишине он слышал только одно — собственное сердцебиение, которое, как ни странно, всё ещё у него было. Оно билось неровно, с перебоями. Как та самая кривая до того, как стать прямой. Как жизнь до того, как стать финалом.

Он посмотрел на карту, на красные точки, разбросанные по галактике. Двенадцать за тысячу лет. Сорок семь за две. Двести сорок семь за пять тысяч.

— Сколько ещё? — спросил он у пустоты. — Сколько мы будем сеять смерть, думая, что дарим жизнь?

Ответа не было.

И впервые за тысячи лет он не стал искать оправданий. Он просто сидел и смотрел на карту, на эту бесконечную галерею мёртвых миров, и думал о том, что каждый из них когда-то был живым. Каждый дышал, любил, боялся и надеялся. Каждый задавал вопросы. И каждый получил ответ в виде бесконечной прямой.

Где-то в глубине «Кокона», в том самом зале, где хранились архивы всех проектов, замигал сигнал вызова. Кто-то приближался к станции.

Эон неторопливо поднялся из кресла. Суставы, изношенные до хруста, протестующе скрипнули, но он выпрямился, расправил плечи. Старая, добрая привычка — встречать гостей достойно. Даже если гости — это проблема.

Архитектор ещё не знал, кто к нему пожаловал. Но одно он знал точно: та прямая линия на графике не даст ему покоя. Никогда.

Он был творцом. Он должен разобраться.

---

Эон нашёл метку Первого. Три круга, изменившие всё. Что они означают? Ответ — в «Грузе памяти», где герои столкнутся с последствиями древних тайн.

📖 [https://www.litres.ru/73472613/]

Глава 4

Глава 4. Линк

12 лет до событий на «Коконе»

Гильдия гордилась своей упорядоченностью.

Тысячи миров, миллиарды существ, бесчисленные потоки информации — всё это подчинялось строгой иерархии, выверенной до секунды. Каждый Архитектор знал своё место. Каждый Хронометр — свою частоту. Каждый синтет — свои протоколы.

Линк знал свои протоколы лучше всех.

Он был создан для анализа — безупречный инструмент, лишённый эмоций, сомнений, страха. Его система обрабатывала терабайты информации в секунду, вычленяя закономерности там, где человеческий мозг видел только хаос. Двести лет безупречной службы. Ни одного сбоя. Ни одной ошибки. Ни одного вопроса.

Совет Двадцати доверял ему самые сложные расследования. Самые опасные. Самые грязные. Потому что Линк не знал жалости, не знал сострадания, не знал колебаний. Он был идеальным инструментом и совершенным оружием.

Это расследование должно было стать обычной проверкой.

---

Станция называлась «Ориджин».

Она висела на периферии обитаемого космоса, в тени газового гиганта, чьи кольца переливались ядовито-зелёным в лучах далёкой звезды. Официально «Ориджин» числилась исследовательской базой — одной из сотен, разбросанных по галактике для изучения гравитационных аномалий.

Неофициально здесь велись разработки, о которых Совет предпочитал не распространяться.

Линк получил задание через защищённый канал, минуя все промежуточные инстанции. Голос Совета — холодный, безэмоциональный, вшитый в его базовые протоколы на уровне, который невозможно полностью отключить без физического вмешательства, — звучал бесстрастно:

«Станция «Ориджин» не выходит на связь 72 часа. Стандартные протоколы не сработали. Твоя задача — проникнуть на борт, оценить ситуацию, восстановить коммуникацию. Приоритет — сохранение данных. Жизнь персонала вторична».

Линк принял задание, запросил дополнительные данные — и получил отказ. Сел в челнок и отправился в путь.

В дороге, впервые за двести лет, он позволил себе праздный вопрос: почему данные засекречены? Почему стандартные протоколы молчат? Почему Совет не отправил спасательную миссию, а послал одного синтета?

Он отогнал эти вопросы как бесполезные. Его дело — выполнять. Не спрашивать.

---

Стыковка прошла штатно.

«Ориджин» встречала его звуками — обычным, рабочим гулом станции в режиме энергосбережения. Аварийные огни не мигали, сирены молчали, системы жизнеобеспечения работали в расчётном режиме. Воздух был чист, температура в норме, давление идеальное.

Всё работало.

Кроме одного.

Здесь никого не было.

Линк открыл люк и ступил в главный коридор. Шаги гулко отдавались от металлических стен — единственный звук в звенящей пустоте. Он прошёл мимо безлюдных лабораторий, где на столах стояли недопитые чашки с остывшим кофе. В одной из них плавала муха — мёртвая, застывшая на поверхности, как в янтаре. Линк зафиксировал этот образ и отправил в долговременную память. Зачем — он не знал. Просто зафиксировал.

В жилых отсеках на кроватях лежали смятые одеяла, на экранах личных терминалов застыли наполовину прочитанные статьи. Одна — о разведении цветов в невесомости. Другая — о политике Гильдии в отдалённых секторах. Третья — детская сказка, открытая на последней странице.