Корень зла

И кто знает, возможно, происходящее, продлись оно чуть дольше, свело бы Аннушку с ума и окончательно погубило её, но в тот момент этому не суждено было осуществиться. Слух девушки, обострённый до предела и чувствительный, как оголённый нерв, уловил едва различимое дыхание, доносящееся откуда-то из глубины заполонявшей всё окружающее пространство молочной дымки. Звук перемещался, был частым и прерывистым и мог исходить только от живого существа. Кровь мгновенно застыла в жилах, а сердце, сбившись с привычного ритма, готово было вырваться наружу и мчаться во весь опор прочь.

Определив направление, откуда к ней быстро приближалась тяжело дышащая особь, Аннушка заняла некое подобие оборонительной позиции, свойственной борцам во время спортивной схватки. Она замерла, приготовившись к скорой неизбежной атаке, прекрасно осознавая при этом возможность любого её исхода. И вот момент истины настал.

Распахивая туманную завесу воздушным потоком, производимым движением поджарого тела, взору девушки предстала собака. Встреча с человеком, появившимся из ниоткуда прямо перед носом, для животного стала полной неожиданностью. Пёс, испуганно взвизгнув, отпрянул в сторону и залаял, заставив Аннушку вздрогнуть. Но уже через мгновение, будто чувствуя отсутствие опасности, он принялся изучать таинственную незнакомку. Две пары глаз внимательно смотрели друг на друга полными удивления глазами.

Эта немая сцена прервалась коротким, неуверенным шагом, сделанным животным в сторону человека. Принюхавшись, пёс вдруг приветливо завилял хвостом и принялся ластиться. Девушка, поражённая дружелюбной реакцией безвестного пса, присела на корточки и вскрикнула от осознания внезапно сошедшей благодати. Эта собака вовсе не была для неё незнакомой. «Артист? Неужели это ты?! Как ты тут оказался?! Артистушка!»

Животное с неподдельным восторгом описывало возле Аннушки круг за кругом, постоянно меняя направление своего движения. Пёс облизывал своим шершавым языком её руки и щёки, не позволяя слезам катиться по измождённому, но счастливому лицу.

«Артистушка, миленький, что ты здесь делаешь? Где хозяин?»

Пёс, словно желая оправдать данное ему за удивительный природный артистизм имя, прыгал на задних лапах, пританцовывая, и производил звонкие визгливые звуки, напоминающие весёлую песенку. Необычный рисунок на озорной мордочке, напоминавший рыжие усы английского джентльмена, в сочетании с хореографическим талантом не могли оставить равнодушным никого, столь потешно смотрелся со стороны этот «эстрадный исполнитель». Аннушка, глядя на беспородного виртуоза, впервые за два дня улыбнулась. Но раззадоренный искусник и не думал останавливаться.

«Артист, пожалуйста, веди домой! Домой, Артист! Домой!» Животное, услышав знакомое слово, понимающе взглянуло прямо в глаза девушки, и, повинуясь команде, медленно двинулось в обратном направлении. Постоянно оборачиваясь, пёс контролировал, чтобы его новая старая знакомая не отставала. Аннушка же, слыша рядом с собой прерывистое дыхание, не волновалась, даже если Артист на мгновение исчезал в клубах белой мглы.

Вдвоём они уже преодолели неблизкий путь, пока где-то вдали, в недрах тумана, не послышались чьи-то еле различимые крики, поначалу напоминавшие эхо, разобрать смысл которого не представлялось возможным. Но вскоре бессвязные обрывки фраз стали собираться в различимые ухом слова, в ответ на которые пёс громко и призывно залаял. Теперь было понятно, что кто-то отчаянно звал Артиста.

Пёс значительно ускорился, но по-прежнему не осмеливался отдаляться от Аннушки, терзаемый одновременно соблазном повиноваться хозяину и ответственностью за вверенную ему судьбой девушку, без всяких сомнений, нуждающейся в его присутствии. Поверхность земли ощутимо поднималась вверх, создавая дополнительные трудности для движения. Но вместе с тем и туман начинал заметно расступаться, предпочитая оставаться на дне мрачной ложбины. Вскоре он вновь покрывал чуть различимой дымкой лишь невысокую траву, кое-где зацепляясь за упавшие ветки и холодные камни.

Влажный, застоявшийся в непроветриваемой низине, тяжёлый воздух сменился свежим и лёгким ароматом хвойного леса. Луна в образе путеводной звезды или сигнального костра тоже желала зафиксировать свою роль в истории о спасении Аннушки. Она изо всех сил старалась освещать ей дорогу, неутомимо выискивая бреши между кучно закрывавшими небо тёмными силуэтами сосен и елей.

Глаза девушки уловили в ночи короткие яркие вспышки, мелькавшие вдали и исходившие примерно из той области, откуда доносился голос звавшего Артиста человека. И чем ближе становились свет и звук, тем чаще крупные солёные капли сбегали по её щекам. Это были слёзы ликования, боли, усталости, обиды. Аннушка почти рыдала, но рыдала молча – то ли боясь не расслышать что-то важное, то ли не желая демонстрировать миру свою слабость.

Вскоре свет фонаря вырвал из мрака счастливую фигуру пса, не скрывавшего эмоций по поводу близящейся встречи с хозяином, одновременно ослепив привыкшую к пребыванию во тьме девушку. Спустя миг, перед ней возникли долгожданные силуэты людей, лица которых оставались для неё размытыми, пока зрение не смогло вновь сфокусировать картинку.

Но как только глаза Аннушки опять обрели способность различать детали, первым, кто предстал перед ней, был тот самый, белокурый, веснушчатый парень Ваня, чья широкая щербатая улыбка стала в одночасье символом её чудесного спасения. Девушка бросилась к нему на шею и, наконец, позволила себе зарыдать вслух, так надрывно и судорожно, как это мог сделать только человек, помилованный за минуту до неизбежной мучительной казни. Этот истеричный плач или крик, словно пар, под огромным давлением вырвавшийся из паровозной топки, дал выход всем накопившимся за время блужданий душевным терзаниям. Юноша же, застигнутый врасплох неожиданным жестом своей зазнобы, стоял, не шелохнувшись и опустив в нерешительности руки. В тот момент, возможно, самый чувственный в жизни, в его душе бушевал двенадцатибалльный ураган страстей. Ему одновременно хотелось радоваться обнаружению Аннушки и плакать вместе с ней, осознавая тяготы и опасности, с которыми та могла столкнуться во время выпавших на её долю испытаний.

Только исчерпав весь слёзный запас своего организма, не подвергавшийся такому опустошению никогда ранее, девушка смогла разглядеть всех присутствовавших при этой сцене. Не учитывая, безусловно заслуживающего такого звания, Артиста, её спасителя сопровождали два самых верных друга – Лёнька и Витя. Оба молодых человека были девушке давно и хорошо известны, так как все они жили в одной деревне и учились в одной школе. Поприветствовав их глазами, она чуть слышным голосом смогла произнести первые слова.

– Ваня, откуда вы здесь?

– Мы искала тебя. Где ты столько времени пропадала? Что произошло?

– Сама не в силах понять, как смогла заблудиться… Артистушка сумел отыскать меня в тумане и привести к вам.

Услышав своё имя, умный пёс, в свойственной ему манере, мастерски поднялся на задние лапы и, подпрыгивая подобно зайчику, изображаемому малышами на новогодних утренниках, стал тыкать в ладошку Аннушки своим мокрым чёрным носом, словно выпрашивая порцию ласки за оказанную ей неоценимую услугу. Девушка с любовью потрепала его за уши и в очередной раз поблагодарила за своё спасение.

– Ты ведь устала? И, наверняка, голодна? Пойдём скорее домой. Родители сходят с ума из-за твоей пропажи. Дядя Степан возвращается из леса затемно, только чтобы переночевать, а чуть свет, вновь отправляется на поиски. С ним дед Матвей, да Васька-Чудак – остальные отступились, решив, что тебя растерзали дикие звери. Ну и мы втроём, хотя Витька уже утром начал роптать, мол, бессмысленная то затея.

Четыре товарища и собака медленно двинулись, прокладывая себе путь слабеющим светом большого, повидавшего виды, старого фонаря. Аннушка была не в силах поддерживать выбранный ребятами темп, и её, до сего момента не бросавшаяся в глаза, хромота сразу выдала причину задержки. Самодельная «обувь» уже практически развалилась, держась на ногах лишь благодаря ещё целым кускам лыка. Повреждённая при падении лодыжка сильно распухла, а на ступни уже не было никакой надежды – они и так сделали гораздо больше, чем можно было ожидать. Ваня, Витя и Лёнька, как настоящие мужчины, не способные оставить девушку в беде, решили по очереди везти Аннушку на своих спинах.

Совсем скоро стали видны тёмные контуры домов. В некоторых из них, несмотря на поздний час, ещё горел свет. Деревенские собаки, все, как по команде, дружным лаем, стремительно разносящимся по деревне благодаря растущему числу участников звукового сопровождения, приветствовали приближающихся путников. Дом, в котором жила семья Аннушки находился на самом краю, и для его достижения ребятам требовалось пройти вдоль двух десятков дворов. Вскоре пришла очередь выступить из ночного мрака и последней избе. Тусклый свет окон говорил о том, что хозяева ещё не спали.

На лавочке у входа, то вспыхивая, то затухая, с большим интервалом пульсировал маленький красный огонёк. Словно упавшая с неба звёздочка, подававшая наверх сигнал о помощи.

– Дядя Степан, смотрите кого мы вам привели!

Ваня, нёсший последним свой бесценный «груз», ссадил Аннушку на землю и двинулся навстречу большой тёмной фигуре, дымившей духовитым самосадом. Мужчина, кажется, на мгновение замер, а затем, с силой отшвырнув тлеющую папиросу, стремительно бросился навстречу заговорившему с ним парню.

Разыгравшаяся через мгновение сцена не оставила бы равнодушным абсолютно никого. Истерзанный неуёмным горем отец, не желающий сдаться и смириться с почти очевидным фактом – гибелью собственной дочери, вдруг видит её перед собой живой и почти невредимой. Степан, лишившись речи, издал звук, похожий на рёв или мычание, и, заливаясь слезами, начал ощупывать руками лицо и волосы Аннушки, словно не веря происходящему. Ему не хватало воздуха, чтобы задавать вопросы, он просто крепко прижимал свою Нюрку к груди и рыдал.

Немного придя в себя, но не выпуская дочку из объятий, будто боясь вновь потерять её, Степан с силой постучал кулаком в окно. Он не желал более оставлять в неведении мать девушки. Миг спустя, послышались быстрые шаги, и из распахнувшейся двери выбежала босая, полуодетая Матрёна. Она кинулась к Аннушке, и в этом безмолвном переплетении рук уже сложно была различить три фигуры, объединённые общими горем и радостью.

Ваня, понимая, что сейчас не самое лучшее время для расспросов и бесед, кивком головы предложил друзьям удалиться, чтобы вернуться сюда в более подходящий момент.

Чуть слышный звон оконных стёкол привлёк внимание окружённой заботой и лаской родителей Аннушки. Повернув голову, девушка сквозь слёзы улыбнулась. Братья и сестры, разбуженные непонятной суетой, махали ей теперь своими маленькими ладошками. Кто одной, а кто и сразу двумя. Большая семья, преодолев выпавшие на её долю испытания, вновь воссоединилась.

ГЛАВА 6.

В приступе необъяснимой паники Аннушка вдруг проснулась среди ночи. Она чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, при том, что все вокруг крепко спали. Томимая жаждой, девушка жадно зачерпнула полный ковш воды, непослушно выплеснувшейся через край. Слегка наклонив голову, чтобы аккуратно поднести его к губам, Аннушка, неосознанно подняла глаза, остановив взгляд на окне.

Приложив ладони к стеклу и внимательно всматриваясь с улицы в глубину тёмной комнаты, там стоял человек. Его худое, зловещее лицо, с хорошо прорисованными под светом луны чертами, было ей прекрасно знакомо. Старик, ещё недавно чуть не погубивший Аннушку, нашёл её. Чёрные, безжизненные зрачки, склоченная борода и лохматые седые волосы привели девушку в ужас, вылившийся в дикий вопль…

От этого крика Аннушка проснулась. На дворе уже рассвело. Комната была наполнена ароматом блинов и толчёной земляники. В печи, создавая какой-то особый уют, потрескивали сухие дрова. Не знающая покоя мама шустро орудовала то лопаткой, то черпаком, умело управляясь с горячими сковородками. Заметив с интересом наблюдающую за ней дочь, она ласково поманила ту к себе пальцем.

Девушка, откинув лёгкое одеяло, обратила внимание, что её ноги были обмотаны узкими полосками белой хлопковой ткани, плотно удерживавшими наложенные на повреждённые участки целебные компрессы. В ожидании болезненных ощущений с осторожностью ступив на пол, Аннушка, стараясь не потревожить никаким шумом безмятежно посапывающих папу, сестёр и братьев, к огромной своей радости, в очередной раз подивилась чудесному дару Матрёны избавлять людей от любых хворей. Передвигаясь короткими шажками, чтобы как можно меньше нагружать ступни, она присела на табурет возле стола и улыбнулась.

– Ну, Нюрка, сутки ты вы?спала прилежно, теперь настало время хорошенько подкрепиться. Посмотри, как исхудала, бедное моё дитя.

– Сутки? Неужели я забылась на целых 24 часа?

– Ничего удивительного, доченька. Организм был совершенно вымотанным и остро нуждался в покое и отдыхе. Если ты уже немного пришла в себя, я бы очень хотела узнать, что произошло, понять, как тебе дались эти бесконечно тянувшиеся семь дней и почти восемь ночей в лесу?

По лицу Матрёны покатились слёзы. Она опустилась на пол перед сидящей дочерью и положила голову на колени любимой Нюрки. Аннушка же, бережно поглаживая её густые чёрные волосы, дрожащими губами спросила:

– Мамочка, какие семь дней? Я же ушла к деду Матвею позапозавчера утром. И не было меня только две неполных ночи.

Не завершив фразу, девушка с замиранием сердца перевела взгляд на отрывной календарь, висевший рядом на стене. Жирным тёмно-серым шрифтом на желтоватой бумаге было написано «19 июля, пятница». Не дожидаясь реакции мамы, она быстро начала прокручивать в обратном порядке, словно киноплёнку, все произошедшие с ней за время блужданий события, силясь понять, куда сумела спрятать не подводившая её прежде память недостающие пять суток. «Целых пять суток! Что же происходило со мной в течение этого времени?»

Матрёна, поражённая ответом дочери ничуть не меньше, медленно подняла голову и с недоумением взглянула ей в глаза. Их затянувшееся молчание прервал запах дыма от подгоревших блинов, стремительно распространявшийся вокруг.

– Эх, я – ворона!

Женщина убрала сковороды с раскалённой плиты в сторону и задумчиво села рядом с Аннушкой. Она как будто пыталась прочитать и упорядочить её мысли, помочь скорее разобраться в произошедшем.

– Не волнуйся, Нюрка, всему есть своё объяснение. И такую загадку мы обязательно решим сообща. Но для этого я должна знать абсолютно всё – каждую деталь, каждую мелочь, каждый пустяк.

– Хорошо, мамочка. Я постараюсь.

Старый, поблекший циферблат показывал всего четыре с небольшим часа утра – времени для неспешной беседы было предостаточно. И Аннушка, перенявшая от мамы удивительное красноречие, заметно выделявшееся на фоне зачастую косноязычной манеры общения соседей, начала своё размеренное повествование.

Она скрупулёзно описывала события и явления, откатываясь порой к началу того или иного эпизода, чтобы дополнить его всплывающими подробностями. Словно вернувшись на несколько дней в прошлое, Аннушка, анализируя, вновь переживала каждый миг, уже преодолённый ею ранее. Матрёна слушала настолько внимательно, что, казалось, весь остальной мир в этот момент перестал для неё существовать.

И если детальный рассказ Аннушки о приключениях на пути к странной деревне зачастую прерывался просьбами Матрёны дорисовать какой-нибудь нечёткий штрих, то встреча со стариком явно погрузила женщину в состояние, похожее на транс или забытие. Мать, крепко взяв дочь за руку, будто чувствовала, но не видела её, пребывая в ином, недоступном другим, призрачном мире.

Девушка завершила свою невероятную, похожую на одну из гоголевских повестей, историю подробным описанием сегодняшнего сна и в очередной раз взглянула на Матрёну. Та словно застряла в состоянии не свойственной ей растерянности и была не в силах из него вырваться.

– Мамочка, тебе плохо? Хочешь воды?

В ответ на заботливое предложение Аннушки, женщина сделала недвузначное движение рукой и тяжело выдохнула:

– И до тебя добрался старый колдун…

Изумлённая девушка уже открыла рот, приготовившись задать вполне прогнозируемый вопрос, но Матрёна, опередив её, продолжила:

– Когда мне было лет семь-восемь, Пётр – младший брат моего отца – попросил его подсобить в строительстве новой бани. Родители решили поехать вместе и взяли с собой меня – на тот момент их единственного ребёнка. Путь наш лежал в Мо?роки, что располагались километрах в сорока на берегу небольшой извилистой речки, если не ошибаюсь, Чернуши. Дядина деревня состояла из десяти или чуть более подворий. Люди там жили небогато, но и не бедствовали, потому что умели работать. Пётр и его молодая жена совсем скоро ожидали пополнение, потому и торопились со стройкой.

В то время, как мама и папа трудились, я, скрываясь от палящего летнего солнца, либо играла в тени высокого, раскидистого тополя, либо сидела на песчаном берегу, где речной бриз делал пребывание более комфортным. Другие ребята в Мо?роках были, но они почему-то предпочитали находиться возле своих взрослых. Жители деревни были общительны и дружелюбны между собой, но явно сторонились чужаков. И даже на меня из-за своих изгородей они смотрели не с умилением, свойственным большинству взрослых, когда речь заходит о детях, а скорее с каким-то искренним сожалением или беспокойством.

Однажды, сделав из гибкой ветки некое подобие удочки, я ловила среди камышей «рыбку», которая в изобилии водилась в омутах Чернуши. Неожиданное прикосновение заставило меня сильно вздрогнуть. Позади, положив худую руку на моё плечо, стоял старик, длинные спутавшиеся волосы и борода которого были белы, как снег. Он приветливо поинтересовался, «охотно ли сегодня клюёт на приманку вконец обленившийся жирный налим?» И в тот же миг громко рассмеялся, заметив испуг и растерянность в моих глазах.

Дед был очень обходителен, интересовался, кто я, что здесь делаю, надолго ли родители планируют задержаться в этих местах? А выспросив всё, посетовал на замкнутость немногочисленных соседей и пригласил к себе на чай со свежими булочками, испечёнными лишь пару часов назад, да, в придачу, ещё не успевшими остыть.

Что может понимать наивный ребёнок, ничего не знавший об опасностях, способных исходить от незнакомцев? Подкупленная вежливостью и радушием дедушки я направилась прямиком к его избе, находившейся на краю деревни и отстоявшей почему-то чуть поодаль от других строений. Комната была чистой и ярко освещённой. Из окон хорошо просматривались живописные окрестности. Хозяин дома поставил кипятиться чайник, а сам, аккуратно убрав с большого подноса светлое полотенце, предложил мне выбрать наиболее понравившуюся булочку. Выпечка вся была, словно на подбор, пышная, румяная, до невозможности аппетитная. А её удивительный аромат стёр последнюю грань недоверия, полностью расположив меня к новому знакомому.

Когда добрая половина кружки уже распрощалась с чаем, и последний кусок второй булки скрылся за моей щекой, старик вдруг изменился в лице. От прежней добродушной улыбки не осталось и следа. Только сейчас, совсем вблизи, я рассмотрела его чёрные глаза. Они были словно пуговицы – стеклянные и холодные. Губы стали быстро повторять какие-то непонятные слова, похожие на страшную считалку. Мне хотелось закрыть уши ладонями, но он крепко схватил меня за запястья и приказал слушать. От громко произносимой им абракадабры у меня начало мутиться сознание, а ноги и руки отказывались повиноваться. Старик будто овладевал моей волей и разумом. И в тот момент, когда я уже почти перестала что-либо слышать и ощущать, в запертые изнутри двери избы кто-то с силой постучал.

Старик отпрянул в угол, спрятавшись за печь, но поняв бессмысленность этого манёвра, устремился к окну, выходившему в сад. Молниеносно открыв засов, он, подобно огромной птице, выпорхнул наружу. Словно запоздалое эхо с улицы донеслись его слова: «Всё равно доберусь. Тот, кто испробовал моего хлебушка, уже никуда от меня не денется».

Я очнулась уже в доме дяди Петра. Его жена – тётя Агнея – испуганно стояла рядом, держа в трясущихся руках кружку парного молока, а мама хлопотала надо мной со смоченным в холодной воде полотенцем, каждое прикосновение которого заставляло рефлекторно ёжиться.

Узнав о происшествии, в дом потянулись доселе казавшиеся отстранёнными местные жители. Я стала невольной свидетельницей диалога, в котором две женщины упрекали тётю Агнею в безответственности.

– Мы же предупреждали вас с Петром много раз, что от него все беды! Теперь-то поверили?! Чуть девчушку не погубил, ирод!

Когда женщины ушли, мама поинтересовалась у свояченицы, что те имели ввиду? Потрясённая произошедшей со мной историей до глубины души, тётя Агнея, связав крепким узлом захрустевшие пальцы обеих рук, полушёпотом, словно боясь чего-то, поведала следующее:

– Дом, в котором сегодня Пётр и Нестер нашли Матрёну, пустовал много лет, пока в нём невесть откуда не появился старик, объявивший себя хозяином избы, многие годы вынужденно отсутствовавшим. Дед Пушкарь – так его звали – обжился и быстро привёл сильно обветшавшее строение в порядок. Правда, налаживать с нами добрососедские отношения явно не торопился. Изначально было в нём что-то отталкивающее, даже пугающее, вызывавшее настороженность среди местных жителей, также не спешивших сближаться с чужаком.

После его появления о счастливой жизни пришлось забыть, в деревне стали происходить странные, необъяснимые вещи: болезни с неизвестными ранее симптомами одолевали детей и вызывали падёж скота, в самые, казалось, урожайные годы пропадали посевы, в избах творилась какая-то «чертовщина». Пугающие ночные обряды Пушкаря, невольными свидетелями которых становились порой люди, его безжизненное выражение лица и, главное, поведение, заставили многих поверить, что именно он – виновник всех бед, постигших Мо?роки. В то время как мы, словно обезумевшие, пытались возвращать к жизни массово валящихся на землю с пеной у рта коров, овец и коз, старик по обыкновению стоял перед своим домом, самодовольно сложа руки на груди, и зловеще улыбался, словно с вызовом глядя куда-то в небо.

Хотя история Пушкаря оставалась покрыта завесой неизвестности, мы с Петром прекрасно понимали, что дед этот вряд ли хороший человек. Абсолютно всё говорило об обратном. Но и я, и мой муж, отказывались на слово верить в то, во что верили наши соседи – все до единого – в колдовскую сущность старика. «Мало ли почему людей и скотину одолевают хвори, не обязательно же по воле тёмных сил», – рассуждали мы, тщетно пытаясь разубедить перепуганных соседей. Но насколько же высокой бывает цена непростительной ошибки…

Агнея разрыдалась, виня себя в заблуждениях, подвергших меня смертельной опасности. Мама же с состраданием и заботой обняла женщину, дав понять, что не держит на неё никакой обиды.

Спустя час, вернулись мужики, в том числе мой папа, куда-то все разом в тот роковой день подевавшиеся. По обрывкам фраз, произносимых в полголоса, стало ясно – они пытались настигнуть мучителя, но тот словно провалился сквозь землю или упорхнул в небо. Люди недоумевали, как мог великовозрастный старик скрыться от толпы разгневанных преследователей количеством не менее десятка человек, крепких, быстрых и достаточно молодых, не оставив ни единого следа своего поспешного бегства? Их тревожило то, что зло не понесло заслуженного наказания и теперь вольно было выбирать, какой ответный удар по ополчившимся жителям нанести. Над деревней нависло томительное ожидание беды, в неизбежности которой уже никто ни на мгновение не сомневался. Вопрос стоял так: он или они?